𝖈𝖔𝖓𝖓𝖊𝖈𝖙𝖊𝖉 𝖇𝖞 𝖔𝖓𝖊 𝖘𝖍𝖆𝖉𝖔𝖜

Соединённые штаты Сагельты, Йоркнью Сити. 01.11.1997. Ровена смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала себя. Свадебный салон «L’Élégance» прятался в самом сердце Йоркнью, на той самой улице, где Лим принадлежало каждое второе здание. Сюда никогда не пускали посторонних — только своих. Только тех, кто мог позволить себе наряды, которые стоили больше, чем некоторые дома. Ровена не хотела здесь быть. Она мечтала запереться в своей комнате, перебирать документы, готовиться к зимнему аукциону и не думать о том, что её младшая сестра — та, которая в очередной раз заняла её место, — через месяц уедет в чужую страну. Но мать настояла: «Мы должны быть вместе. Всей семьёй». И Ровена, которая всю жизнь умела только подчиняться, приехала. — Доченька, — голос Марии вырвал её из раздумий. — Ты так и будешь здесь стоять? Ровена вздрогнула. Отражение в зеркале смотрело прямо на нее: ровная спина, каменное лицо, бордовые волосы, стянутые в идеально гладкий хвост. Ни единой эмоции. Как всегда. — Я просто смотрю, — ответила она. Мария вздохнула, но ничего не сказала. Она подошла к стеллажу, где на плечиках томились платья — белые, кремовые, цвета слоновой кости. Традиционные. Правильные. Те, что должна была мерить невеста. Но невеста сидела в кресле у окна и рассеянно листала каталог. Илона вела себя так, будто её здесь не было. Пустой взгляд, пальцы механически переворачивают страницы, тени у ног замерли, как верные псы. Чёрное платье, в котором она приехала, выделялось среди белых кружев, как пятно крови на снегу. Лавиния вилась вокруг сестры, словно веретено. — А можно я тоже примерю платье? — спросила она в сотый раз. — Ну пожалуйста! Я тоже хочу быть красивой на свадьбе. — Ты будешь красивой в любом наряде, — ответила Илона, не отводя глаз от свадебного журнала. — Это не ответ! — Лавиния, — Мария одёрнула дочь. — Дай сестре спокойно выбрать. — Она не выбирает! — Лавиния капризно топнула ногой. — Она вообще ничего не делает! Сидит как… — Лавиния, — голос Марии стал твёрже. Девочка надула губы, но спорить не стала. Помедлив секунду, она подошла к Ровене и прижалась к её плечу, ища в ней союзника. — Ровена, ну скажи ей… Ровена посмотрела на младшую сестру. На огромные фиолетовые глаза, блестящие от тёплого верхнего света. На капризно поджатые губы. На пышное голубое платье с открытыми плечами и кружевными оборками — тот самый наряд, который Лавиния нацепила утром, проигнорировав все возражения матери. Она негромко вздохнула и нехотя произнесла: — Мама права, Лави, — в голосе вдруг проступила непривычная мягкость. Ровена тонкими пальцами коснулась сиреневых волос девочки и погладила их — почти нежно. — Не мешай. Лавиния возмущённо скрестила руки на груди, но замолчала. Мария подошла к Илоне, осторожно забрала у дочери каталог и отложила в сторону. — Милая, — сказала она, присаживаясь на край кресла. — Ты должна хотя бы посмотреть на платья вживую. Это твоя свадьба. Даже если… Она не договорила. Илона подняла глаза. В них не было ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Только глухая, бескрайняя пустота. — Какая разница? — спросила она, чуть склонив голову вбок. — Мне всё равно, в чём выходить замуж за убийцу. В комнате воцарилась тишина. Ровена смотрела на сестру и чувствовала, как всё внутри сжимается в тугой узел. Она хотела привычно огрызнуться — сказать что-то колкое, острое, то, что говорила всегда, когда чувствовала себя беспомощной. Но слова застряли в горле. Вместо этого она подошла к стеллажу, сняла одно из платьев — белое, строгое, без единой оборки — и протянула Илоне. — Примерь, — сказала она. Илона посмотрела на неё с недоумением. Платье в руках Ровены было издевательски простым — ни кружев, ни вышивки, ни украшений. Белое, как лист бумаги, нелепое, почти аскетичное. Совсем не то, что обычно выбирают невесты. — Зачем? — Затем, что я старшая, — голос Ровены дрогнул, и она возненавидела себя за эту слабость. Она терпеть не могла, когда Илона разговаривала с ней таким тоном. — И я сказала — примерь. Илона взяла платье. Ровена не знала, зачем она это сделала. Может, хотела, чтобы сестра наконец почувствовала себя униженной. А может, наоборот — пыталась поддержать ту, которую вскоре продадут врагам за право на жизнь. Или потому что впервые за двадцать два года поняла: быть старшей — не значит всегда быть у руля. Особенно когда внутри всё рушится. Когда Илона вышла из примерочной в белом платье, Ровена едва сдержала смех — та была похожа на привидение. — Отвратительно, — выдохнула старшая, и в её интонации сквозь привычную колкость пробилась почти искренняя брезгливость. — Чёрный тебе идёт больше. Илона не отреагировала. За долгие годы она научилась не замечать этих уколов — они скользили по ней, как вода по стеклу. — Ты видишь хоть что-нибудь чёрное? — спросила она, обводя рукой ряды традиционных белых платьев. — Весь салон как траурный зал. Только вместо гробов — свадебные наряды. Мария тяжело вздохнула и направилась к стойке, где их уже давно ждала высокая женщина в строгом сером костюме — консультант салона, которая за всё время не проронила ни слова, лишь почтительно кланяясь. — У вас есть что-нибудь… другое? — спросила Мария тихо, почти шёпотом. — Не белое. Женщина на мгновение замялась, бросила быстрый взгляд на Илону, на её чёрное платье, которое висело в примерочной, на тени, что стелились за ней по полу, и, кажется, поняла всё без лишних объяснений. — У нас есть VIP-зал, — ответила она. — Для любых… нестандартных праздников. Следуйте за мной. Они прошли через весь салон, мимо рядов сверкающих платьев, мимо зеркал в золочёных рамах, мимо хрустальных люстр. Лавиния семенила за Илоной, едва не подпрыгивая от любопытства. Ровена шла последней, скрестив руки на груди, и её лицо по-прежнему ничего не выражало. VIP-зал оказался небольшой комнаткой в самом конце коридора, скрытой за тяжёлой портьерой из чёрного бархата. Здесь было темно — только мягкий свет от бра на мраморных стенах освещал пространство. А на плечиках висели совсем другие наряды. Чёрные. Тёмно-синие. Бордовые. С серебром, кружевом, длинными шлейфами и глубокими декольте. Готические. Альтернативные. На любой вкус. Илона остановилась возле первого стеллажа. — Вот это… — начала Лавиния, протягивая руку к одному из платьев, но Мария мягко приставила палец к её губам. — Тише, Лавиния — прошептала она. — Это не твоя свадьба. Илона медленно прошла вдоль вешалок. Пальцы, которые ещё недавно безжизненно перелистывали каталог, теперь осторожно касались тканей — чёрного шёлка, матового бархата, серебряной вышивки. Тени у её ног зашевелились, потянулись к ней, будто одобряли выбор. Но ни одно платье не заставляло её остановиться. Пока она не обернулась. Оно висело отдельно, на манекене с тонкой талией. Чёрное, как ночь. С глубоким декольте, почти до самого живота, с разрезом от бедра, открывающим ногу при каждом шаге. Спина оставалась полностью открытой — только тонкие серебряные цепочки сходились на пояснице. Ткань струилась, переливалась в тусклом свете, притягивая взгляд. Илона замерла. Консультант, заметив её интерес, шагнула вперёд. — Вы уверены? — спросила она тихо, почти виновато. — Это не совсем свадебная модель… Илона смотрела на платье, не отрываясь. В её глазах не было восторга. Только усталость и почти незаметное отвращение к себе. — Нет, — ответила она честно. — Я не уверена. Консультант отвела взгляд, не зная, что сказать. — Но отец сказал, что так будет лучше, — продолжила Илона, и голос её был ровным, почти безразличным. — Мужчины любят глазами. Может, хоть это смягчит моего будущего мужа. Ровена фыркнула, прислонившись к дверному косяку спиной, но в этот раз предпочла промолчать. Илона провела пальцами по холодной, струящейся ткани. — Я возьму это платье. Консультант молча кивнула. — Ваш размер? — спросила она, поднимая глаза. Мария ответила вместо дочери. Женщина снова кивнула, исчезла за дверью подсобки и вернулась через несколько минут с чёрным платьем, аккуратно упакованным в прозрачный чехол. Она расправила его на плечиках, повесила на крючок у примерочной и жестом пригласила Илону внутрь. — Я помогу. — Благодарю, — ответила Илона. — Но я справлюсь сама. Она скрылась за тяжёлой портьерой. В комнате повисла тишина. Лавиния пританцовывала на месте от нетерпения. Мария замерла, глядя на колышущуюся ткань. Ровена стояла у стены, разглядывая свои ногти, и делала вид, что её всё это не касается. Когда портьера раздвинулась, никто не проронил ни слова. Платье сидело на Илоне как влитое. Чёрный шёлк облегал каждый изгиб, открывая плечи и глубокую ложбинку на груди. Ткань струилась по бёдрам, собираясь в лёгкие складки у пола, и расходилась высоким разрезом, обнажая ногу почти до самого бедра. На открытой спине при каждом движении поблёскивали тонкие серебряные цепочки, которые сходились на талии, как змеи, готовые укусить. Лавиния заговорила первой. — Ты… ты как королева, — ахнула она, прижимая руки к груди. — Самая красивая! Мария подошла ближе, обошла дочь со спины, провела пальцами по открытой пояснице, поправила серебряные цепочки. — Отец будет доволен, — мягко улыбнулась она. — Да, — Илона кивнула. — Отец будет доволен. Ровена не двигалась с места. Её взгляд скользнул по фигуре сестры — по глубокому декольте, по разрезу, по открытой спине — и остановился на отражении в зеркале. — Отлично, — сказала она с привычной колкостью. — Теперь ты выглядишь не как невеста, а как элитная жрица любви. Он точно оценит. Илона даже не обернулась. — Спасибо, Ровена. Я всегда ценила твою поддержку. Старшая сестра равнодушно скрестила руки на груди и замолчала, хотя внутри бушевала целая буря эмоций. Мария вздохнула. — Платье нам подходит, — сказала она твёрдо. — Забираем. Консультант почтительно склонила голову и принялась оформлять заказ. Она назвала сумму — восемьдесят тысяч дженни за полный комплект: кружевная фата из чёрного тюля, расшитая серебряными нитями, туфли на высоком каблуке с острыми носами и длинная нитка серебряных украшений — подвески, браслеты, серьги. Мария даже не взглянула на чек. Она вытащила из сумки кошелёк, не удосужившись спросить про возможные скидки. Ровена наблюдала за этим с удивлением. Всё семейство Лим знало, насколько тяжело Мария переживала такие траты (хотя для Лим восемьдесят тысяч дженни — не деньги), но сегодня она даже не поморщилась. Видимо, свадьба сестры того стоит. Консультант аккуратно упаковала платье в огромную чёрную коробку с серебряной лентой, вложила внутрь коробку поменьше — с туфлями — и бархатную шкатулку с украшениями. Фату завернула отдельно — в тонкий шёлк, чтобы не помялась. — Всё готово, — сказала она, протягивая коробку Марии. — Можете забирать. Лавиния тут же бросилась помогать, но мать мягко отстранила её. — Всё хорошо, доченька, — Мария улыбнулась. — Мне не тяжело. Илона смотрела на чёрную коробку, которую мать держала в руках, и чувствовала, как пустота внутри медленно сменяется чем-то тяжёлым — не то страхом, не то обречённостью. Платье, которое она выбрала, теперь ехало с ними домой, ожидая своего часа, а вместе с ним — её будущее, о котором не хотелось думать. Дорога до особняка заняла около часа. Дилижанс мерно покачивался на ухабах, за окнами темнело, и вскоре начался дождь — сначала мелкий, едва заметный, а потом всё сильнее и сильнее. Капли барабанили по крыше, заливая стёкла, и мир за окнами расплывался в серую, бесформенную пелену. Лавиния дремала, привалившись к плечу Илоны. Мария смотрела в окно, и лицо её было напряжённым, словно она пыталась разглядеть что-то за этой стеной воды. Ровена сидела напротив, сложив руки на коленях, смотрела в окно своим привычным пустым взглядом и за всю поездку не проронила ни слова. Илона тоже молчала. Тени под её ногами замерли, сливаясь с темнотой дилижанса. Она кожей чувствовала наигранное безразличие, которое веяло от старшей сестры, но ни разу не обернулась. Ей было не всё равно. Просто она устала. Когда дилижанс подъехал к уже открытым воротам особняка, дождь почти стих. Тяжёлые капли ещё срывались с ветвей старых дубов, но небо на западе уже начинало светлеть. Мария вышла первой, на ходу поправляя пальто. Лавиния, проснувшись, потянулась и спрыгнула на мокрую брусчатку, едва не поскользнувшись. Ровена выскользнула следом, даже не взглянув на сестёр, и равнодушно зашагала к дому по узкой тропинке. Илона вышла последней. Она подняла глаза на особняк — тёмный, величественный, с высокими окнами, в которых горел свет: кое-где жёлтый, почти тёплый, а в комнатках прислуги — зеленоватые фонарики. Дом, с которым вскоре она будет вынуждена проститься. На пороге их встретили пожилая горничная Сапфира в строгом чёрном платье — та, что служила семье ещё со времён родителей Дария, и Лира, её внучка, ровесница пятнадцатилетней Лавинии. Сапфира покорно взяла из рук Марии чёрную коробку и осторожно переложила её на поднос, который держала вторая служанка. Фату, туфли и шкатулку с украшениями унесли следом — всё это предстояло разобрать позже. Мария коротко кивнула горничной и, взяв Лавинию за руку, направилась в малую столовую. Девочка оглянулась на сестёр, но спорить не стала — ужин был подан, и мать не терпела возражений, когда дело касалось еды. Илона и Ровена остались в холле. Им не хотелось есть. Илона чувствовала, как кусок застревает в горле при одной мысли о еде — после сегодняшнего дня она не хотела ничего. Разве что умереть во сне, чтобы не переживать весь этот ужас. Ровена стояла рядом, прямая, как натянутая струна, и смотрела в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Обе хотели что-то сказать, но никто из них не осмелился заговорить первым. Через минуту Ровена развернулась и пошла наверх, даже не взглянув на сестру. Илона осталась стоять в холле, глядя на чёрную лестницу, на тени, что тянулись по стенам, на тяжёлые занавески на окнах. Потом она тоже поднялась к себе. Позже вечером служанки внесли манекен в комнату Илоны. Он был из чёрного дерева, с серебряной подставкой, и на нём уже висело платье — то самое, что она выбрала в салоне. Фата из чёрного тюля была аккуратно закреплена на невидимых шпильках, прикрывая плечи и спину. Туфли стояли на небольшом возвышении у подножия манекена, а украшения лежали в шкатулке из чёрного бархата на туалетном столике. Илона сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на этот экспонат, выставленный на показ, как товар на аукционе. — Нравится? — спросила она у теней, которые замерли у её ног. Тени не ответили. Только вздрогнули, когда в дверь тихонько постучали. — Войдите. Дверь приоткрылась, и в комнату зашла Ровена. Она была в домашнем платье — тёмно-бордовом, без украшений, волосы распущены, лицо бледнее обычного. Она остановилась у порога, не решаясь пройти дальше, будто перешагнуть эту невидимую черту было тяжелее, чем признаться в собственной никчёмности. — Можно? Илона кивнула. Ровена сделала несколько шагов вперёд и замерла, глядя на манекен. — Впечатляет, — процедила она. — Это комплимент? — Нет. Она подошла ближе, коснулась пальцами чёрного шёлка. Ткань была скользкой, но приятной на ощупь. — Ты правда хочешь это надеть? — А у меня есть выбор? — Илона откинулась на подушки. — Отец сказал, что Золдик должен оценить. — Отца здесь нет, — Ровена пожала плечами. — Я тебя спрашиваю. Илона подняла на неё глаза. — Нет, — ответила она. — Я не хочу это надевать. Не хочу выходить замуж за человека, которого никогда не видела. Не хочу уезжать в Падокию. Я не хочу ничего из того, что со мной происходит. Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сделала паузу, сглотнула. — Я хочу умереть, Ровена, — выдохнула она, и в голосе её не было ни истерики, ни жалости к себе. Только холодная, пустая констатация факта. — Иногда мне кажется, что было бы легче, если бы вместо Мадлен убили меня. Ровена замерла. — Не говори глупостей. — Почему? — Илона резко села, снова обхватив колени руками. — Ты же всю жизнь этого хотела. Слова повисли в воздухе, острые, как лезвие. Ровена хотела возразить — привычно, колко, как делала всегда. Но не смогла. Потому что отчасти это была правда. Она всю жизнь хотела, чтобы отец смотрел только на неё. Чтобы не было этих вечных сравнений, этой гонки, в которой она всегда проигрывала. Чтобы Илона просто исчезла. А теперь, когда это почти случилось, она чувствовала одновременно и облегчение, и необъяснимую пустоту. — Ты правда так думаешь? — А разве нет? Ровена молчала. Долго. Так долго, что тени в углах комнаты начали шевелиться, будто им стало не по себе. — Всё не так просто, как ты думаешь, — уклончиво ответила она. — Я никогда этого не хотела. Илона горько усмехнулась. Не поверила. — Уже неважно, — она закрыла глаза и снова откинулась на подушки. — Благодри Золдиков за то, что твоя мечта скоро сбудется. Ровена смотрела на неё. На бледное лицо, на синяки под глазами, на мокрые ресницы. И видела пустоту, которая разъедала сестру изнутри. В мгновение ока что-то внутри неё перевернулось. Сломалась какая-то давняя, застарелая пружина, которая держала её в узде все эти годы. — Ты идиотка, — её ледяной голос впервые дрогнул. — Ты всегда была идиоткой. Илона не ответила. — Я хотела быть на твоём месте, — продолжила Ровена, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины, оттуда, где годами копилась ненависть. — Хотела, чтобы отец смотрел на меня так же, как на тебя. Хотела быть сильной, как ты. Думала, что жизнь была бы лучше, если бы ты не родилась. Но я ни разу не желала тебе смерти. Ровена замолчала, обняв себя руками. Тени в углу замерли, будто пытались понять, насколько искренними были эти слова. — Прости, если все эти годы я была плохой сестрой. — Она поджала губы. — Мне очень жаль. Илона медленно открыла глаза. — Правда? — спросила она, и в её голосе впервые за этот вечер мелькнуло что-то живое. — Правда, — Ровена выдохнула, и вместе с этим выдохом из неё вышла вся злость, вся зависть, вся боль, которую она копила годами. — Если он сделает тебе больно, я убью его. Илона приподнялась на локтях и улыбнулась — впервые за долгое время, так, что Ровена даже не сразу поняла. — Ты? Убьёшь Иллуми Золдика? — Да. Она смотрела на старшую сестру — на её каменное лицо, на этот нелепый, почти детский вызов — и вдруг рассмеялась. Звонко, искренне, без тени прежней горечи. — Хорошо, — сказала она. — Я буду знать, к кому обращаться! Ровена молча подвинулась ближе, легла рядом. Илона замерла на секунду, а потом уткнулась носом в её грудь. Они не спали вместе с детства — с тех пор, как Ровена начала презирать её за силу, за отцовскую любовь, за всё, чего не было у неё самой. Но сейчас старшая сестра лежала рядом, смотрела в потолок и гладила её по голове. Впервые за много лет Илона почувствовала то, чего ей так не хватало все эти годы. Вечное ощущение пустоты внутри наконец сменилось прощением любимой старшей сестры. Поздним, выстраданным, но искренним. Прощением Ровены Лим.