Сладкий запах алкоголя

Утро после «приговора» не принесло облегчения. Миша проснулся от того, что солнце бесцеремонно било в глаза, а в горле стоял стойкий привкус горечи. Он долго лежал неподвижно, уставившись в потолок, на котором всё еще красовалась трещина, напоминающая карту какого-то забытого мира. В его собственном мире всё только что рухнуло. Две полоски. Этот кусок пластика, который он вчера в ярости швырнул в стену, так и валялся в углу ванной, как безмолвный свидетель его позора. Миша сел на кровати, обхватив колени руками. Голова гудела. Он начал считать. Считать то, что любой омега в его ситуации считал бы с ужасом или надеждой. Февраль. Та самая ночь в середине месяца, когда Даниэль, этот гребаный «тайный фанат» с инициалами «Д.Л.», решил, что имеет право на всё. Сорок недель. Математика была беспощадной. — Ноябрь... — прошептал Миша, и его собственный голос показался ему чужим. — Четырнадцатое или пятнадцатое ноября. Это было как дата казни. В середине ноября, когда город окутает первый серьезный холод, его жизнь окончательно перестанет принадлежать ему. Он представил себе этот сценарий: огромный живот, тяжесть, боль и Ломбарди, который наверняка будет кружить рядом, как коршун, приторно улыбаясь и называя его своим «Лепесточком». — Сука… — Миша сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Ублюдок, ненавижу. Ненавижу тебя, Ломбарди, и твой сраный алкогольный запах, и твою заботу, и всё это дерьмо. В голове созрел план. План, продиктованный не логикой, а чистым, концентрированным отчаянием. Колледж. Он не может там оставаться. Как только живот станет заметен, все эти альфы — Вика со своим яблочным джемом, Влада с ежевикой, Тоня, пахнущая кленовым сиропом — они все будут знать. Они будут принюхиваться, обсуждать, жалеть или насмехаться. А Александра Лдово? Она со своим ростом под метр девяносто и запахом черничного мороженого просто раздавит его своим проницательным взглядом. Она уже что-то заподозрила тогда в коридоре. Он не даст им этого удовольствия. Миша встал, подошел к столу и вырвал лист из тетради по лингвистике. Рука дрожала, но он заставил себя писать. «Заявление на отчисление». — Напишу, что нашел работу, — бормотал он, лихорадочно вычеркивая слова. — Скажу комиссии, что учеба мне больше не всралась. Что я хочу зарабатывать деньги и срать хотел на диплом. Пускай думают, что я просто ленивый уебок, чем узнают, что Ломбарди заделал мне ребенка. Вся его карьера, о которой он так мечтал, его планы на будущее — всё пошло коту под хвост. Он хотел быть переводчиком, хотел путешествовать, хотел, чтобы от него пахло только сакурой и свободой, а не детской присыпкой и «сладким алкоголем» Даниэля. Но реальность была такова: к ноябрю он превратится в инкубатор для наследника клана Ломбарди, если ничего не предпримет. Конечно, он знал, что Даня костьми ляжет, но не даст ему сделать аборт. Этот альфа уже вчера вел себя так, будто он — центр вселенной. Его счастье в глазах… это «счастье» вызывало у Миши лишь желание блевануть. Даниэль не видел в нем человека, он видел «своего омегу» и «свое продолжение». — Хрен тебе, — Миша швырнул ручку в стену. — Хрен тебе, а не счастливая семья. Весь день прошел как в тумане. Миша несколько раз порывался позвонить в колледж, но потом вспоминал, что сейчас каникулы из-за санитарной обработки. Это давало ему передышку, но и загоняло в ловушку — он был заперт в четырех стенах со своими мыслями. К вечеру запах ликера начал просачиваться сквозь дверную щель еще до того, как раздался стук. Миша замер на диване, тупо глядя в выключенный телевизор. Стук. Уверенный. Ритмичный. Раздражающий. Миша не шелохнулся. Он решил играть в молчанку. Если он не будет говорить, если не будет реагировать, может, этот дебил поймет, что ему здесь не рады? Дверь открылась своим ключом. Миша вздрогнул. «Откуда у него ключи?! Ах да, этот урод их сделал еще в прошлом месяце, когда «заботился» о моем здоровье после простуды». Даниэль вошел, шурша тяжелыми пакетами. От него пахло весенним вечером, дорогой кожей и тем самым сладким ликером, который теперь душил Мишу. — Лепесточек, я дома! — голос Даниэля был полон энтузиазма. — Ты чего в темноте сидишь? Глаза испортишь. Он щелкнул выключателем. Свет больно резанул по глазам. Миша даже не повернул головы. Он продолжал сверлить взглядом черный экран телевизора, скрестив руки на груди. Его лицо было каменным, губы сжаты в узкую линию. Даниэль прошел на кухню, суетливо разбирая пакеты. — Я купил говядину, хорошую, фермерскую. Тебе нужен белок. И гранатовый сок — для гемоглобина. И еще те яблоки, которые ты любишь, ну, зеленые такие… — Даня замолчал, выглядывая из-за косяка. — Миш? Ты чего молчишь? Опять матерные слова в голове рифмуешь? Миша молчал. Внутри него кипела лава. «Белок он купил. Гемоглобин. Сука, какой же ты заботливый, аж тошно». Даниэль подошел ближе и присел на корточки перед диваном, пытаясь заглянуть Мише в глаза. Его лицо выражало полное непонимание. Он искренне не осознавал, почему его омега не прыгает от радости, узнав, что их биологические часы теперь тикают в унисон. — Эй, ну ты чего? — Даня протянул руку, желая коснуться колена Миши, но тот резко отдернул ногу. — Всё еще злишься из-за теста? Послушай, я знаю, что это было неожиданно. Но это же круто, Мих. Мы будем родителями. Я уже позвонил отцу, он сказал, что выделит нам дом в пригороде, там воздух чище, сакуры посадим… Миша наконец перевел на него взгляд. В его глазах светилась такая лютая, неприкрытая ненависть, что Даниэль невольно осекся. Это не было обычной «мишиной вредностью». Это была холодная ярость человека, которого загнали в угол. Миша не сказал ни слова. Он просто смотрел на Даниэля, как на кусок дерьма, который случайно занесли в квартиру на подошве сапога. — Миш, ну скажи хоть что-нибудь, — Даниэль растерянно улыбнулся, потирая шею. — Обматери меня, если хочешь. Назови ублюдком. Тебе же легче станет. Ты же всегда так делаешь. Но Миша молчал. Он знал, что любые слова сейчас — это признание власти Даниэля над ситуацией. Маты — это эмоции. А он не хотел давать Ломбарди даже крохи своих эмоций. — Ладно… — Даня поднялся, чувствуя, как атмосфера в комнате становится тяжелой, как свинец. — Наверное, это гормоны. Булат говорил, что омеги в начале срока становятся странными. Я пойду приготовлю ужин. Тебе надо поесть. Миша проводил его взглядом. «Булат говорил? Этот предатель уже всё растрепал?» — вспыхнула мысль, но он тут же её подавил. Булат не предатель, он просто слишком мягкий. А Даниэль… Даниэль просто танк. Непробиваемый, самоуверенный танк. На кухне зашкварчало мясо. Запах еды смешался с запахом ликера, и Миша почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота. Он прижал руку к животу. Там, внутри, росло то, что навсегда свяжет его с этим человеком. Пятнадцатое ноября. Середина ноября. Конец его свободы. Он вспомнил свои учебники, которые теперь лежали в шкафу ненужным хламом. Вспомнил, как хотел поехать на стажировку во Францию. Теперь его «стажировкой» будет смена подгузников и бесконечные визиты Ломбарди. Даниэль вернулся через полчаса с тарелкой. — Вот, поешь. Я специй почти не клал, чтобы тебя не мутило. Он поставил тарелку на журнальный столик и сел рядом, слишком близко. Миша чувствовал жар, исходящий от его тела. Его альфийская аура пыталась окутать, успокоить, «приручить». — Лепесточек, посмотри на меня, — тихо попросил Даня. — Я же люблю тебя. Ты же знаешь. Всё, что я делал — эти записки, эти подарки — это же потому, что я с первого курса по тебе сох. Ну да, я перегнул палку в феврале, признаю. Но я готов искупить. Миша медленно поднялся с дивана. Он так и не прикоснулся к еде. Подойдя к столу, он взял свое заявление на отчисление и молча сунул его под руку Даниэлю. Даня нахмурился, вчитываясь в неровные строки. Его лицо менялось на глазах: от недоумения к шоку и, наконец, к гневу. — «Прошу отчислить по собственному желанию в связи с выходом на работу»? — Даниэль вскочил, сминая лист в кулаке. — Ты с ума сошел?! Какая работа, Миша?! Тебе диплом надо получать! Ты отличник! Миша смотрел на него с ледяным спокойствием. В его глазах читалось: «Иди нахуй». — Ты это из-за меня, да? — Даниэль швырнул скомканную бумагу на пол. — Хочешь спрятаться? Думаешь, если уйдешь из колледжа, я тебя не найду? Миш, не тупи! Это же твое будущее! Миша наконец открыл рот. Его голос был тихим, сухим и абсолютно безэмоциональным: — Мое будущее сдохло в феврале, Ломбарди. Вместе с твоим «сладким алкоголем». А теперь съебись из моей квартиры. Я хочу спать. Он развернулся и ушел в спальню, закрыв дверь на замок. Даниэль остался стоять посреди гостиной, глядя на закрытую дверь. Он не понимал. Он искренне не понимал, почему его любовь вызывает такую реакцию. Он ведь был готов дать Мише весь мир. А Миша в темной спальне сполз по двери на пол. Его трясло. Он ненавидел Даниэля за то, что тот заставил его это сказать. За то, что разрушил его жизнь. И за то, что даже сейчас, сквозь закрытую дверь, он чувствовал запах ликера, который, казалось, уже никогда не выветрится из его легких. До середины ноября оставалось восемь месяцев. Восемь месяцев войны. И Миша был готов сражаться до последнего, даже если его единственным оружием было молчание и ненависть.