Сладкий запах алкоголя

Жизнь в «Вершине» начала приобретать какой-то сюрреалистичный оттенок. Даниэль Ломбарди — человек, который привык, что мир вращается вокруг его прихотей, — превратился в самого высокооплачиваемого курьера и мальчика на побегушках в одном флаконе. И, что самое странное, ему это чертовски нравилось. Прошло несколько дней с тех пор, как Миша выкатил свой «ультиматум каблука». Даня выполнял пункты списка с пугающим рвением. Он лично съездил в сомнительный район на окраине, чтобы найти ту самую шаурму «У Ашота», о которой грезил Миша. Стоя в своем кашемировом пальто посреди очереди из таксистов и студентов, Даниэль ловил на себе недоуменные взгляды, но ему было плевать. В его голове пульсировала только одна мысль: «Лишь бы мясо было прожаренным, а то Лепесточка опять вырвет». Когда он вернулся в пентхаус, пропахший чесночным соусом и жареным фритюром, Миша встретил его в дверях, скрестив руки на груди. — Принес? — буркнул омега, принюхиваясь. Запах сакуры сегодня был слабым, перебиваемым резким ароматом специй. — Как и заказывал. Двойная порция мяса, минимум лука, без капусты, — Даниэль протянул пакет, как священный Грааль. — И «Колокольчик». Еле нашел, пришлось три круглосуточных объехать. Миша выхватил пакет, не глядя на альфу, и ушел на кухню. Даня поплелся следом, наблюдая, как омега с жадностью вгрызается в еду. — Слушай, Миш… — осторожно начал Даниэль, присаживаясь на высокий барный стул напротив. — По поводу твоего первого пункта. Насчет прозвища. Миша замер с набитым ртом, его взгляд мгновенно похолодел. — Я же сказал: назовешь — кастрирую. — Да подожди ты, — Даня примирительно поднял руки. — Давай договоримся. Это ведь не было издевкой. Для меня «Лепесточек» — это… ну, блин, это как что-то очень дорогое и хрупкое. Я так тебя называл в своих мыслях еще до того, как решился подойти. Это мой внутренний маркер для тебя. Понимаешь? Миша медленно прожевал и проглотил, не сводя с него глаз. — Ты сейчас пытаешься выдавить из меня жалость, Ломбарди? — Нет. Я просто прошу об исключении. Когда мы одни. Вне дома или при Булате с Наташей — обещаю, буду называть тебя по имени. Или «эй, ты». Но когда мы здесь… — Даниэль подался вперед, и его феромоны непроизвольно стали слаще, заполняя пространство запахом дорогого ликера. — Позволь мне это оставить. Пожалуйста. Миша смотрел на него долго. Он видел, как этот уверенный в себе альфа, который мог раздавить любого в колледже одним взглядом, сейчас буквально вымаливает право на ласковое слово. Это было так нелепо и так… искренне, что у Миши в груди что-то предательски дрогнуло. — Блять, Ломбарди, — Миша закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел собственный мозг. — Ладно. Хрен с тобой. Можешь называть меня так, когда никто не слышит. Но учти: если я замечу хоть каплю издевки в голосе — список расширится до двадцати пунктов, и в одном из них будет пункт про твое облысение. Даниэль едва не подпрыгнул на стуле. Ликование в его глазах было таким явным, что Мише стало почти неловко. — Спасибо, Миш. Серьезно. — Ешь свою шаурму молча, каблук, — огрызнулся Миша, хотя его щеки едва заметно порозовели. *** Вечер выдался тихим. Миша, наевшись вредной еды, завалился на огромный диван в гостиной. Он был одет в одну из своих старых футболок — ту самую, растянутую, серого цвета, которую Даня «милостиво» вернул из заточения. Футболка была домашней, уютной и пахла его привычным порошком, а не этим стерильным богатством. Даниэль сидел в кресле неподалеку с ноутбуком, делая вид, что работает. На самом деле он краем глаза наблюдал за Мишей. Омега устроился полубоком, закинув одну ногу на спинку дивана. Из-за позы футболка задралась чуть выше обычного, обнажая полоску бледной кожи. Даниэль замер, его пальцы застыли над клавиатурой. Он заметил это. Раньше Миша был тонким, как тростинка, с плоским, почти впалым животом. Но сейчас… Сейчас там наметилась едва уловимая, но четкая выпуклость. Маленький «холмик», который еще нельзя было назвать полноценным животом, но который уже менял привычный силуэт Мишиного тела. Внутри у Даниэля всё перевернулось. Это больше не было абстрактной новостью из кабинета врача. Это не было просто «проблемой», которую нужно решить деньгами и комфортом. Там, под этой старой серой тканью, росла новая жизнь. Его жизнь. Их жизнь. Даня почувствовал, как во рту пересохло. Его инстинкты альфы взвыли так громко, что он едва сдержался, чтобы не броситься к дивану и не прижаться ухом к этому маленькому бугорку. Ему хотелось окружить Мишу всеми одеялами мира, запереть все двери и не выпускать его, пока этот «холмик» не превратится в полноценное чудо. Миша почувствовал на себе тяжелый, застывший взгляд. — Чего пялишься? — грубо спросил он, не открывая глаз. — Опять что-то не так? Шаурма на лице осталась? Даниэль сглотнул, закрыл ноутбук и медленно поднялся. — Нет. Всё так. Просто… Он подошел ближе и сел на край дивана, рядом с ногами Миши. Омега напрягся, как натянутая струна, готовый в любой момент ударить или сорваться на крик. — Миш, — голос Даниэля вибрировал от сдерживаемых эмоций. — У тебя… живот. Миша резко открыл глаза и инстинктивно дернул футболку вниз, закрываясь. Лицо его в мгновение ока стало пунцовым, а в глазах промелькнул страх, смешанный с яростью. — Ну и что?! — выкрикнул он, садясь на диване. — Что, Ломбарди, противно стало? Видишь последствия своего гребаного гона? Да, я жирею! У меня там теперь не пресс, а хрен пойми что! Можешь не смотреть, если эстетика твоя страдает! Даниэль опешил. Он протянул руку, пытаясь коснуться колена Миши, но тот отпихнул его. — Дурак ты, Лепесточек, — тихо сказал Даня, глядя прямо в глаза омеге. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит для меня? — Как? Как испорченный товар? — Миша тяжело дышал, его запах сакуры стал горьким, тревожным. — Как самое прекрасное, что я когда-либо видел, — выдохнул Даниэль. — Я не смотрю на это как на лишний вес. Я смотрю на это и понимаю… что я, несмотря на то, какой я урод и как я всё испортил, получил шанс. От тебя. Миша замолчал. Его ярость, встретившись с этим обезоруживающим признанием, начала медленно сдуваться, как проколотый шарик. Он смотрел на Даню и видел, что тот не лжет. В глазах альфы было столько обожания и почти религиозного трепета, что становилось страшно. — Ты реально поехавший, — прошептал Миша, но уже без прежней злобы. — Это просто живот. Там сейчас… ну, зародыш размером с фасолину, наверное. О чем ты вообще? — Для тебя — фасолина. Для меня — весь смысл того, зачем я вообще зарабатываю эти чертовы миллионы и строю из себя крутого, — Даниэль всё-таки рискнул и положил ладонь на щиколотку Миши. На этот раз его не оттолкнули. — Можно мне… когда-нибудь… потрогать? Миша замер. Сама мысль о том, что Даниэль будет касаться его так интимно, так бережно, вызывала у него табун мурашек. Это было слишком. Слишком правильно и слишком неправильно одновременно. — Когда-нибудь — может быть, — Миша отвел взгляд, чувствуя, как горят уши. — А сейчас иди принеси мне еще воды. С лимоном. Живо. Каблук. Даниэль улыбнулся — широко, по-идиотски счастливо. — Слушаюсь. Он ушел на кухню, а Миша остался сидеть на диване, осторожно положив свою руку туда, где Даня заметил изменения. «Холмик» был теплым. И впервые за всё время Мише не захотелось, чтобы он исчез. Где-то в другом конце города Александра Лдово, наверное, сейчас пила свой черничный латте и строила планы, как вернуть Даниэля, а Вика с Владой обсуждали новые сплетни колледжа. Но здесь, в «Вершине», мир сузился до двух человек, запаха сакуры, сладкого алкоголя и одной маленькой, но очень важной тайны, которая начала проявляться под старой серой футболкой. Миша вздохнул, глядя на возвращающегося Даниэля. Да, он сделал его беременным. Да, он был невыносимым индюком. Но, кажется, этот индюк действительно был готов расшибиться в лепешку ради того, чтобы этот «Лепесточек» просто лишний раз улыбнулся. — Твоя вода, — Даня поставил стакан на столик и сел на ковер у ног Миши, как верный пес. — Молодец, — буркнул Миша, отпивая воду. — Садись ближе. Холодно че-то. Даниэль не заставил себя ждать. Он придвинулся, позволяя Мише положить ноги ему на колени, и в комнате наконец воцарился мир. Хрупкий, как лепесток сакуры, но настоящий.