Сладкий запах алкоголя

Апрель ворвался в город с бесцеремонностью пьяного альфы, вышибающего дверь в бар. Снег, который еще неделю назад гордо белел на обочинах, превратился в грязное месиво, а воздух пропитался запахом мокрого асфальта, надежды и — в случае Миши — невыносимой скуки. Колледж наконец-то открыли. Санитарная обработка, затянувшаяся почти на месяц после какой-то жуткой вспышки инфекции, закончилась. Студенты, радостно матерясь, повалили в аудитории, а Миша Тимофеев остался сидеть в четырех стенах золотой клетки Даниэля Ломбарди. Миша мерил шагами гостиную пентхауса уже тридцать восьмой раз. Семь шагов до панорамного окна, разворот, семь шагов до кухонного острова. Его персональный ад теперь выглядел как дизайнерский интерьер в стиле минимализма. — Блять, да я так скоро с ума сойду, — прорычал он в пустоту, потирая поясницу. Живот, тот самый «холмик», о котором Даня так трепетно заикнулся пару недель назад, стал ощутимее. Он еще не мешал ходить, но уже недвусмысленно намекал: «Чувак, ты теперь не один, забудь о прыжках через заборы». Миша подошел к зеркалу в прихожей и задрал край футболки. — Ну и что это? — спросил он у своего отражения. — Лепесточек, сука. Докатился. Феромоны сакуры, обычно свежие и легкие, сейчас отдавали чем-то сладковато-тяжелым, почти душным. Беременность меняла всё: от походки до восприятия реальности. Миша ненавидел это состояние каждой клеткой мозга, но где-то глубоко внутри, там, куда он не пускал даже самого себя, теплилось странное чувство защищенности. Дверной замок щелкнул. Миша дернулся и быстро одернул футболку. В прихожую ввалился Даниэль. От него за версту разило улицей, свежестью и этим чертовым «сладким алкоголем», который у Миши теперь ассоциировался исключительно с домом. Даня выглядел уставшим: волосы растрепаны, галстук ослаблен, в руках — стопка учебников и папка с документами. — Живой? — Даниэль бросил ключи на тумбочку и внимательно посмотрел на омегу. — Как ты? Малыш не буянил? — Если ты еще раз назовешь это «малышом» до того, как оно научится материться, я запущу в тебя утюгом, — огрызнулся Миша, хотя в глубине души почувствовал облегчение от его прихода. — Как там в цирке? Обезьяны не скучали по своему вожаку? Даня усмехнулся, проходя вглубь комнаты. Он уже привык к Мишиным колкостям. Это был их язык общения — смесь яда и странной, неуклюжей заботы. — Обезьяны в восторге. Александра Лдово сегодня полчаса распиналась о том, как ей не хватало моего общества, пока я не намекнул ей, что её запах черничного мороженого теперь вызывает у меня только диарею. Она едва не лопнула от злости, — Даниэль по-хозяйски приобнял Мишу за талию, проходя мимо, но тут же получил локтем в бок. — Не лапай меня, Ломбарди. Рассказывай, что там по учебе. Я тут скоро плесенью покроюсь. Даня вздохнул и вывалил учебники на стол. — Ну, готовься, отличник. Француженка сегодня была в ударе. Сказала, что раз ты «болеешь», то у тебя полно времени на саморазвитие. Задала перевод трех текстов о виноделии Прованса и выучить все исключения из третьей группы глаголов. Миша закатил глаза. — Ненавижу французский. А японка? Лицо Даниэля стало сочувствующим. — О, тут вообще тушите свет. Сенсей сегодня, видимо, встала не с той ноги. Она заявила, что группа расслабилась за время карантина. В общем, тебе передали персональное задание: выучить раздел истории Японии. Весь учебник. От эпохи Нара до Реставрации Мэйдзи. К послезавтра. Миша сглотнул. В горле внезапно пересохло. — Весь учебник? Она там что, сакэ перебрала? — Я пытался за тебя заступиться, честно, — Даня поднял руки. — Сказал, что у тебя… ну, тяжелое состояние. А она ответила: «История закаляет дух, Тимофеев-кун справится». — Сука, — коротко резюмировал Миша, притягивая к себе тяжелый том с иероглифами на обложке. — Ладно. Вали в душ, каблук. А я пойду штурмовать самураев. *** Прошло два часа. Даниэль возился на кухне, пытаясь соорудить что-то съедобное, что не вызвало бы у Миши мгновенного отторжения. Теперь их меню состояло из странных сочетаний, и Даня уже не удивлялся, когда обнаруживал в холодильнике огурцы рядом с вареньем. Миша сидел в кресле, обложившись словарями. В голове была каша. Сёгуны, кланы, кодексы чести… Текст плыл перед глазами. Французские глаголы смешивались с датами битв при Сэкигахаре. — «В 1185 году клан Минамото одержал победу над кланом Тайра…» — бубнил себе под нос Миша, подпирая голову рукой. Внезапно в животе что-то странно булькнуло. Миша замер. Это не было похоже на голод. Это было похоже на то, как внутри проворачивают раскаленный штырь, а потом резко его выдергивают. — Ой, бля… — выдохнул он, выпрямляясь. — Что такое? — Даня тут же высунулся из кухни, сжимая в руке полотенце. Его внутренний радар на состояние омеги сработал мгновенно. — Ничего, просто… — Миша не договорил. Резкая волна тошноты подкатила к горлу так внезапно, что он едва успел вскочить. Мир перед глазами качнулся, цвета стали слишком яркими, а запах «сладкого алкоголя» Даниэля, который минуту назад казался приятным, вдруг ударил в нос тяжелым, липким кувалдой. Миша рванул в сторону санузла, на ходу сбивая один из словарей. Даня бросил всё и кинулся следом. Успел. Миша рухнул на колени перед унитазом, и его буквально вывернуло наизнанку. Весь «Колокольчик» и остатки обеда покинули организм с такой скоростью, что в ушах зазвенело. — Сука… ненавижу… — прохрипел Миша в промежутке между позывами. Даниэль тут же оказался рядом. Он не брезговал, не стоял в стороне. Он опустился на пол, одной рукой придерживая Мишу за плечо, а другой убирая волосы с его потного лба. — Дыши, Миш. Просто дыши. Я здесь, — голос Дани был низким, успокаивающим, он намеренно приглушил свои феромоны, чувствуя, что сейчас любой резкий запах только вредит. Мишу трясло. Токсикоз, который раньше проявлялся только по утрам, решил «ебнуть» в полную силу именно сейчас, накрывая волнами. Его рвало желчью, желудок скручивало спазмами, а перед глазами плясали черные точки. — Уйди… от тебя воняет… — выдавил Миша, пытаясь оттолкнуть руку альфы, но сил не было совсем. — Не уйду. Терпи, Лепесточек. Сейчас станет легче, — Даня игнорировал оскорбления. Он аккуратно гладил Мишу по спине, по той самой зоне, где позвоночник переходил в поясницу, пытаясь передать хоть немного тепла. Через десять минут Миша, бледный как полотно и совершенно обессиленный, привалился спиной к стене ванной комнаты. Его губы дрожали, а под глазами залегли тени. — Это из-за истории Японии, точно, — прошептал он, пытаясь пошутить, но вышло жалко. — Мой организм против насилия над мозгом. Даня намочил прохладной водой полотенце и осторожно протер лицо омеги. — Нет, это из-за того, что кто-то слишком много нервничает. И из-за того, что этот «кто-то» внутри нас очень требовательный. Он помог Мише подняться. Тот висел на нем мешком, едва переставляя ноги. Даня донес его до кровати, уложил на подушки и накрыл пледом, несмотря на апрельское тепло за окном. — Я сейчас принесу воды с лимоном. Не вставай, — приказал Даниэль. Миша проводил его взглядом. Его злило, что он такой беспомощный. Злило, что Ломбарди видит его в таком состоянии. Но еще больше его пугало то, что без Даниэля он бы сейчас просто сдох на этом мраморном полу. Когда Даня вернулся с водой, Миша уже немного пришел в себя. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как кислинка немного усмиряет бунт в желудке. — Слышь, Даня, — тихо позвал он, когда альфа уже собрался уходить, чтобы убрать в ванной. — М? — Там в учебнике… на сорок второй странице… закладка была, — Миша прикрыл глаза. — Твой «Д.Л.» когда-то писал, что история — это скучно, но важные даты нужно знать, чтобы не казаться идиотом. Помнишь? Даниэль замер в дверях. Он медленно повернулся, и на его лице отразилась целая гамма эмоций — от удивления до нежности. — Помню. Ты до сих пор хранишь эти записки? Миша фыркнул, отворачиваясь к стене. — Делать мне больше нечего. Просто память хорошая. Иди уже, каблук. Завтра будешь мне даты пересказывать. Если я опять не заблюю твой дизайнерский ковер. Даня улыбнулся. Настоящей, широкой улыбкой. — Буду. Обязательно буду. Спи, Лепесточек. За окном апрельский вечер окрашивал небо в цвета сирени и черники — прямо как феромоны Наташи и Александры. Но в этой спальне пахло только затихающей бурей, лимоном и слабенькой, едва уловимой сакурой, которая, несмотря на всё, продолжала цвести даже в самый лютый токсикоз. Миша засыпал, чувствуя, как «холмик» внутри успокаивается. Возможно, история Японии действительно была лишней, но история «Миша + Даня» только начинала писаться, и в ней явно было еще много нецензурных глав и резких поворотов.