Диспансеризация

      Антону Шастуну было восемнадцать лет, и до недавнего времени он был абсолютно убежден, что жизнь — это бесконечная и прекрасная полоса везения. И в принципе, так оно и было. Жилось ему хорошо. Он жил в уютном районе, не самом центре, но с классным сквером во дворе, где можно было гонять в футбол. У него были нормальные, не слишком достающие предки, которые кормили его завтраками и давали карманные деньги на кофе и «побаловаться». У него были друзья, с которыми они зависали в дискорде до двух ночи, и даже девушка, Катя, с которой они встречались уже полгода и которая нравилась ему всё больше. Будущее маячило где-то впереди, смутное, но определенно светлое: универ, новая жизнь, свобода.       Жилось хорошо. И дальше бы жилось отлично. Если бы не одно «но», которое обрушилось на его беззаботную голову, как снег на голову посреди ясного неба. Диспансеризация.       Это тошнотворное слово прозвучало сначала от мамы, потом в чате университетской группы, а потом и от Кати, которая, смеясь, сказала: «Ну, Антох, всем проходить, это же просто формальность, сходишь, поставишь галочку — и свободен». Просто формальность. Ха.       Для Антона слово «больница» не было просто набором букв. Это был портал в личный ад, наполненный стерильным, режущим ноздри запахом хлорки, белыми халатами и противным светом люминесцентных ламп. Стоило ему переступить порог поликлиники, как у него начинало дико колотиться сердце, ладони становились влажными, а в горле появлялся ком, мешающий дышать. Это началось еще в детстве, после того как его прооперировали, и воспоминания о пробуждении от наркоза — когда ты ничего не понимаешь, тебя тошнит, а вокруг чужие люди, которые что и делают, так это кричат, ругают и что-то предъявляют — въелись в подкорку намертво. Логикой он понимал: всё, операция давно прошла, всё хорошо. Но организм отказывался слушаться.       Поэтому он откладывал. Сначала на один день. Потом на два. Потом на неделю. Он врал маме, что записался, игнорировал сообщения в чате и надеялся, что диспансеризация каким-то чудом исчезнет сама собой, рассосется, как страшный сон. Но время поджимало. В деканате мягко, но настойчиво намекнули, что без медицинского допуска его могут и не допустить до сессии. А сессия — это был уже не просто каприз.       И Антон понял: надо. Надо брать себя в руки. Он же не маленький, в конце концов. Не первоклашка, которого мама за ручку водит. Восемнадцать лет — вполне себе взрослый дядька. Что он, с каким-то походом в больницу не справится?       И вот сейчас он стоял у массивных дверей городской больницы номер… да какая разница, какой номер. Антон стоял в тени чахлого деревца и курил. Это была уже третья сигарета за последние полчаса. Он курил редко, только когда очень нервничал. А сейчас он нервничал так, как не нервничал, наверное, перед самым сложным экзаменом в школе.       Он глубоко затягивался, выпуская дым в серое небо, и смотрел на эту дверь. Она казалась ему входом в пещеру Минотавра. «Соберись, тряпка», — мысленно приказывал он себе, нервно перебирая ногами. — «Зайдешь, быстренько все оббежишь, получишь свою бумажку и свалишь. Полчаса максимум».       Он прокручивал в голове план действий: регистратура, терапевт, список врачей, кабинеты… Господи, как же всё это бесило. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы, державшие сигарету, мелко дрожали.       Он докурил до фильтра, обжигая пальцы, раздраженно затоптал окурок и бросил его в урну. Сделал глубокий, шумный вдох, как перед прыжком в ледяную воду. Выдохнул. Толкнул тяжелую дверь и зашел внутрь.       Первое, что ударило в нос — тот самый, ненавистный запах. Хлорка, смешанная с лекарствами. Антона слегка передернуло, он заставил себя дышать ровнее и огляделся. В холле было довольно людно: бабульки с направлениями, мамочки с детьми, пара студентов в растянутых кофтах. Он подошел к окошку регистратуры, стараясь больше не смотреть по сторонам.       За стеклом сидела женщина. Миловидная, с мягкими чертами лица, уложенными волосами и очень доброй улыбкой. Антон невольно обратил внимание на бейджик, приколотый к халату: «Ляйсан Утяшева». Почему-то это имя показалось ему забавным, вызвав ассоциацию с гимнасткой, и это немного отвлекло его от мрачных мыслей.       — Здравствуйте, — выдавил из себя Антон, чувствуя, что голос звучит хрипло и неуверенно. — Мне бы… на диспансеризацию, к терапевту, наверное, сначала.       Ляйсан Утяшева подняла на него глаза и улыбнулась еще шире, тепло, по-матерински. От этой улыбки напряжение в груди Антона чуть-чуть отпустило.       — Здравствуй, молодой человек. На диспансеризацию? Конечно, конечно. Студент? — спросила она певучим голосом, уже шурша бумажками и клацая по клавиатуре.       — Ага, — кивнул Антон, невольно улыбнувшись в ответ на ее доброжелательность.       — Давай посмотрим, кто у нас сегодня принимает. Ой, смотри, как хорошо, — сказала она, вглядываясь в монитор. — Запишу я тебя к Станиславу Шеминову. Он у нас молодой, хороший специалист, внимательный. Не то, что некоторые ворчуны, — она подмигнула Антону. — Идет?       — Да, спасибо большое, — с облегчением выдохнул Антон. Молодой врач — это уже плюс. Может, хоть таблеток успокоительных лишних не выпишет.       — Пожалуйста. Терапевт Шеминов, кабинет двести двенадцать. На втором этаже, налево по коридору и до конца. Удачи тебе!       Антон кивнул, робко пробормотал еще раз «спасибо» и, чувствуя себя немного увереннее после общения с приветливой женщиной, направился к лестнице.       Поднявшись на второй этаж, он быстро нашел нужный коридор. Тот оказался длинным, с зеленым кафелем на полу и дверями, обитыми дерматином. Кабинет 212 был почти в самом конце. Возле двери, на пластиковых стульях, сидели люди. Антон насчитал двоих: пожилой мужчина с газетой и молодая девушка, уткнувшаяся в телефон.       До него — двое. Значит, есть время. Самое страшное — вход в больницу — позади. Самое противное — общение с регистратурой — тоже. Осталось только пересидеть эту небольшую очередь, зайти к этому Стасу Шеминову, который, надеюсь, окажется нормальным мужиком, и начать этот дурацкий марафон по кабинетам. Блять, не, всё равно страшно…       Антон сел на свободный стул, поставив рюкзак себе на колени и обхватив его руками, словно это был защитный щит. Он достал телефон, чтобы полистать ленту, отвлечься, успокоиться. Пальцы всё еще слегка подрагивали, когда он разблокировал экран. Он открыл смешные видосики, но звук сделал потише, чтобы не мешать. Картинка на экране мелькала, но мозг не особо вникал в смысл. Краем глаза он видел, как девушка перед ним зашла в кабинет. Один человек. Очередь сдвинулась. Остался только мужчина с газетой. Антон опустил взгляд обратно в телефон, стараясь дышать ровно и убеждая себя, что всё идет по плану, что бояться нечего, что осталось совсем чуть-чуть.       Время, которое Антон провёл в очереди, превратилось в какую-то тягучую, бесконечную пытку. С каждой минутой, с каждым щелчком воображаемой секундной стрелки внутри него нарастало удушающее напряжение. Тишина коридора, лишь изредка прерываемая приглушёнными голосами из-за дверей или шарканьем проходящей мимо медсестры, давила на уши. Воздух здесь, на втором этаже, казался ещё более спёртым, тяжёлым, пропитанным тем самым больничным духом, который Антон ненавидел всей душой.       Девушка перед ним наконец вышла из кабинета. Она мельком глянула на Антона, поправляя сумку на плече, и быстро ушла по коридору. Мужчина с газетой тяжело поднялся со стула, кряхтя, поправил очки и, прихрамывая, скрылся за дверью с табличкой «212».       Антон остался один. Совсем один рядом с этим кабинетом, да и почти один во всем коридоре. Он попытался снова уткнуться в телефон, пролистал пару смешных роликов про котов, но ни один из них не вызвал даже тени улыбки. Смысл написанного в ленте новостей тоже ускользал. Тогда он просто выключил экран и сунул телефон в карман джинсов.       Сидеть спокойно он больше не мог. Внутри будто завелся моторчик, который набирал обороты. Сначала Антон просто начал нервно покусывать нижнюю губу, потом принялся теребить край футболки, наматывая его на палец. А затем его правая нога, лежащая на полу, начала мелко, почти незаметно для постороннего взгляда, подрагивать. Носок кроссовка еле слышно, но навязчиво застучал по линолеуму: тук-тук-тук-тук. Этот звук, казалось, заполнил собой всё пространство коридора. Антон слышал его, злился на себя за эту дрожь, но остановиться не мог. Нога продолжала свой сумасшедший, неконтролируемый танец.       Мысли в голове неслись вскачь. «Что он там так долго? У него там что, инфаркт? Выходи уже, дед, дай мне быстрее отмучиться! Или пусть он подольше… Нет, быстрее, быстрее, пока я тут с ума не сошел». Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавал в висках глухими ударами. Ладони снова стали влажными, он машинально вытер их о джинсы.       И вдруг дверь кабинета открылась. Мужчина с газетой вышел, даже не взглянув на Антона, и не спеша побрел по коридору. А сердце Шастуна пропустило удар, а потом ёкнуло и ухнуло куда-то вниз, в самый живот. Всё. Его очередь.       Он поднялся со стула. Ноги его не слушались, казались ватными, какими-то не своими. На негнущихся ногах он сделал несколько шагов к двери, толкнул её и переступил порог кабинета.       В кабинете было светло, даже слишком. Солнечный свет из большого окна отражался от белого кафеля и беленых стен, больно резанув по глазам, привыкшим к полумраку коридора. Пахло здесь по-другому, не так, как в коридоре — бумагой, немного хлоркой и, кажется, кофе. За столом, чуть повернувшись боком, сидел врач — молодой мужчина, совсем не похожий на тех суровых докторов, которых Антон боялся в детстве. Станислав Шеминов, как значилось на табличке. Он что-то сосредоточенно записывал в небольшом бланке и ставил рядом круглую печать. Чёткий, уверенный шлепок — и готово.       Услышав шаги, Стас поднял голову, мельком взглянул на вошедшего, потом снова опустил взгляд в бумаги, но тут же, словно что-то почувствовав, посмотрел на Антона внимательнее.       — Проходи, присаживайся, — сказал он спокойным, ровным голосом и кивком указал на стул, стоящий рядом со столом, сбоку, а не напротив. — Вот на этот стул, давай, садись.       Антон, чувствуя себя марионеткой с обрезанными нитками, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, сдвинулся с места и, стараясь ступать как можно тише, подошёл к указанному месту. Он сел на самый краешек стула, выпрямив спину и вцепившись в рюкзак, лежащий на коленях, как в спасательный круг.       Стас тем временем дописал последнее слово, аккуратно отложил ручку и листок в сторону. Он поднял свой взгляд на парня и сразу же заметил то, что нельзя было не заметить: побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в лямки рюкзака, неестественно прямая спина и мелкая, едва уловимая дрожь, пробегающая по всему телу. Особенно сильно подрагивали руки. Это было видно невооружённым глазом.       Терапевт нахмурился, но не строго, а скорее с озабоченностью. Он откинулся на спинку стула, чуть склонив голову набок.       — Всё в порядке? — спросил он прямо, глядя Антону в глаза. В его голосе не было угрозы, только искренний интерес и, возможно, легкое беспокойство.       Шастун вздрогнул от этого вопроса. Сглотнул вязкую слюну, комом стоявшую в горле. «Спокойно, он просто спросил». Он заставил себя посмотреть на врача и выдавил из себя ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но предательская хрипотца всё испортила:       — Д-да. Всё хорошо. Я… мне просто нужно… — он замялся, судорожно расстегнул молнию на рюкзаке, запустил туда руку и через пару секунд нащупал сложенный вчетверо листок. — Мне просто нужна печать. Вот здесь, — он протянул через стол мятую бумажку, развернув её и ткнув пальцем в пустую графу напротив фамилии терапевта. — Для диспансеризации. Скажите, что я прошёл, и всё.       Стас взял листок, внимательно его изучил. Там был список врачей: окулист, лор, хирург, стоматолог, уролог, терапевт… и напротив каждого — пустые клетки для подписей и печатей. Стас хмыкнул про себя, поднял глаза на Антона и вернул листок обратно на край стола.       — Понимаешь, какая штука, — начал он спокойно, терпеливо, как маленькому. — Эта бумажка как документ. Она подтверждает, что ты действительно прошёл каждого из этих врачей. Что они тебя посмотрели, послушали, проверили зрение, ну, и так далее. Я не могу просто так взять и поставить тебе печать. Это будет подлог. Мне нужна гарантия, что ты здоров и можешь учиться.       Антон открыл было рот, чтобы снова попросить, но терапевт жестом остановил его и указал на стул, на котором тот уже сидел.       — Сядь нормально, пожалуйста, — мягко, но настойчиво попросил он и сам тем временем встал из-за стола, подошёл к тумбочке и взял стетоскоп, один вид которого заставил сердце Антона уйти в пятки. — Для начала нужно хотя бы тебя послушать. Это стандартная процедура, сам знать должен.       — Пожалуйста, — голос Шастуна дрогнул окончательно, сорвался на жалобный, просящий тон. Он смотрел на врача глазами, полными отчаяния. — Просто поставьте, ну пожалуйста. Я здоров, честное слово. Я вообще не болею. Просто… мне надо, чтобы вы поставили печать.       Стас, уже стоящий рядом со стетоскопом в руках, покачал головой.       — Не могу и не проси. Это против правил и против моей совести. Если бы я всем подряд ставил печати просто так, меня бы давно уволили. Давай так: я тебя быстро послушаю, задам пару вопросов, и, если всё в порядке, я поставлю тебе заветную подпись и печать, и ты пойдёшь дальше. Договорились?       Антон промолчал, лишь сильнее вцепившись в рюкзак. Дрожь в руках усилилась.       Стас вздохнул. Он присел на край стола, поближе к Антону, и посмотрел на него внимательным, изучающим взглядом.       — Для начала давай познакомимся, — сказал он, меняя тактику. — Фамилия, имя, отчество твои? И возраст.       — Антон… Шастун Антон Андреевич, — выдавил из себя парень, голос дрожал всё сильнее. — Восемнадцать лет.       — Хорошо, Антон Андреевич, — спокойно кивнул Станислав. — А теперь скажи мне, чего ты так боишься? Ты дрожишь, как осиновый лист на ветру. Тебе больно сейчас кто-то делает? Тебе что-то делали в больницах плохого?       Антон молчал, уставившись в одну точку на полу. Он не мог объяснить. Он и сам не понимал до конца природу этого животного ужаса. Он просто боялся. Всего. Белых стен, запаха, халатов, инструментов, этих вопросов. Боялся, что его схватят, положат на стол и начнут резать или колоть, как тогда, в детстве. Логика молчала, кричали инстинкты.       Стас понял, что ответа не последует. «Ятрофоб, — мелькнуло у него в голове. — Классический ятрофоб. Или даже что-то похуже, с паническими атаками». Он внутренне выругался. С такими пациентами он работал редко и не особо умел находить подход. Пугать парня ещё больше, заставляя его силой лечь или сесть на кушетку — последнее дело. Можно спровоцировать истерику или обморок.       Стас тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, принимая решение. Он отошёл от Антона обратно к столу, взял в руки телефон, лежащий экраном вниз, и быстро нашёл нужный контакт. Антон, наблюдавший за ним краем глаза, снова напрягся до предела. Звонит. Кому? Зачем? Зовёт подмогу? Санитаров? Сейчас меня свяжут и утащат куда-то?       Панические мысли роились в голове, сердце готово было выпрыгнуть из груди.       Стас поднёс трубку к уху. Через пару секунд коротких гудков раздался щелчок.       — Арс? — голос Стаса зазвучал более расслабленно, даже дружелюбно. — Привет. Ты сильно занят? Очень хорошо. Слушай, можешь прийти, пожалуйста, ко мне в двести двенадцатый? Тут кое-что интересное. Да, твоя помощь нужна. Жду.       Он нажал отбой и убрал телефон в карман халата. «Ну вот», — обречённо подумал Антон. — «Точно. Сейчас придёт ещё один врач. Может, охранник. Или психиатр. Будут меня тут вдвоём…»       Стас, заметив расширившиеся от ужаса глаза парня, постарался придать голосу максимум спокойствия.       — Всё нормально, Антон. Сейчас один мой коллега подойдёт. А ты пока, будь добр, пересядь вон туда, на кушетку, — он кивнул в сторону невысокой кушетки, обитой чёрным дерматином, стоящей у стены. — Просто посиди, отдохни. Попробуй успокоиться.       Антон, словно робот, повиновался. Он поднялся, на негнущихся ногах дошёл до кушетки и рухнул на неё, сев на самый край, снова сжав рюкзак. Сидеть здесь, в этом кабинете, ожидая неизвестно чего, было ещё хуже. С каждой секундой, с каждым тиканьем настенных часов он не успокаивался, а наоборот, накручивал себя всё больше. Нервное напряжение достигло какого-то запредельного уровня. Его взгляд метался по кабинету: от белого кафеля на стенах до блестящих инструментов в стеклянном шкафу, от табличек на дверцах шкафов до фигуры терапевта.       Он то и дело косился на Стаса. А тот, как ни в чём не бывало, снова взял в руки тот самый листок с направлениями, который дал ему Антон. Он внимательно, строчка за строчкой, изучал список, переворачивал, смотрел на обратную сторону, где были какие-то пометки. Читал, словно интересный детектив. Это спокойствие врача, его сосредоточенность на бумажке, контрастировали с бешеным хаосом в душе Антона, и от этого становилось только страшнее. «Что он там высматривает?» — лихорадочно думал Антон, не сводя глаз с рук врача, перебирающих бумагу. — «Нашел что-то? Какую-то галочку не там? Или это вообще не мой листок, а чей-то ещё, и там написано про страшную болезнь, и он сейчас прочитает и решит, что я тоже такой? Господи, когда уже придёт этот Арс? Зачем он вообще ему звонил?»       Антон сидел на кушетке, мелко трясясь, и ждал. Ждал, когда откроется дверь и войдёт тот самый «коллега». Время в этом кабинете, наполненном тишиной и шорохом бумаг, текло особенно мучительно медленно.       Прошло, наверное, минуты три, хотя Шастуну они показались вечностью. Он сидел на краешке кушетки, вцепившись в рюкзак, и с каждой секундой всё отчётливее понимал, что ещё немного — и он просто слетит с катушек. Сердце снова колотилось где-то в горле, мешая дышать, в висках пульсировала кровь, а перед глазами всё плыло. Он уже пожалел, что вообще пришёл. Лучше бы отчислился из этого универа, лучше бы вообще никуда не поступал, чем сидеть здесь и ждать неизвестно чего.       И тут щелкнула дверная ручка. Парень вздрогнул всем телом и поднял глаза. Дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина. Даже очень красивый мужчина. Высокий, с тёмными, почти чёрными волосами, аккуратно уложенными. Черты лица — чёткие, точеные, словно у античной статуи или у моделей с обложек. Но не это заставило сердце Антона пропустить очередной удар. Глаза. Когда их взгляды на секунду встретились, Антон словно провалился в них. Голубые. Не просто голубые, а пронзительно-яркие, васильковые, какие бывают только на обложках журналов или у моделей, но здесь, в реальной жизни, смотрели на него из-под тёмных бровей. Красивые. До неприличия красивые для мужчины.       На белом халате незнакомца красовался бейджик. Антон, даже в своём полуобморочном состоянии, машинально прочитал: «Попов Арсений Сергеевич, врач-педиатр». «Педиатр?» — отстранённо подумал Антон. — «Детский врач? А он-то тут зачем? Я же не ребёнок…»       Арсений окинул кабинет быстрым взглядом, мельком глянул на Антона, сидящего на кушетке, и перевёл внимание на Стаса, который по-прежнему сидел за столом, вертя в руках ручку.       — Стас, привет, — голос у вошедшего оказался под стать внешности — низкий, бархатистый, спокойный. — Что случилось? Ты сказал, помощь нужна. Что-то срочное?       Стас облегчённо выдохнул и кивнул в сторону Антона, который сидел, вжав голову в плечи.       — Арс, выручай. Вон видишь парня? — он указал ручкой в сторону кушетки. — Антон Шастун. Пришёл диспансеризацию проходить. А он меня боится так, будто я его пытать собираюсь, а не температуру померить и легкие послушать. Смотрит волком, руки трясутся, на стул и кушетку сесть не мог, пока не попросил несколько раз. Я с такими пациентами работать не умею. Честно. Боюсь сделать только хуже.       Арсений перевёл взгляд на Антона и внимательно, но мягко посмотрел на него. Парень под этим взглядом почувствовал себя маленьким нашкодившим щенком, которого сейчас будут отчитывать, но почему-то не хотелось прятаться. Взгляд у педиатра был какой-то… тёплый, что ли. Обволакивающий.       Арсений хмыкнул и перевёл взгляд обратно на друга.       — Стас, я педиатр, — напомнил он спокойно. — Я работаю с детьми. А он, — кивок в сторону Антона, — пришёл к тебе. Значит, по документам он уже не ребёнок. У меня, между прочим, своих пациентов полно, и очереди под дверью сидят.       — Знаю, — отмахнулся Стас. — Но этот случай особенный. Ему просто диспансеризацию пройти надо, список врачей обойти. А он трясётся так, что, боюсь, сознание потеряет прямо здесь, и мне же потом отвечай. А ты с детьми работаешь, у тебя подход к таким… пугливым есть. Ты умеешь разговаривать, успокаивать. Ну выручи, а? Да и нет у тебя сегодня так много пациентов, это я точно знаю.       Голубоглазый снова посмотрел на Антона. Тот сидел ни жив ни мёртв, вцепившись в рюкзак, и, кажется, даже не дышал. Бледный, как мел, с расширенными зрачками и мелкой дрожью, пробегающей по всему телу. Картина маслом: классическая паническая атака на пороге. Арсений вздохнул. Спорить со Стасом было бесполезно, да и парня было по-человечески жалко. Не бросать же его в таком состоянии.       — Ладно, — коротко кивнул он. — Давай сюда его бумаги.       Стас с явным облегчением протянул тот самый мятой листок с направлениями. Арсений бегло просмотрел список врачей, стандартный набор для диспансеризации, потом аккуратно сложил листок и убрал в нагрудный карман халата.       Он медленно, плавно, без резких движений, подошёл к кушетке, на которой сидел Антон. Тот, заметив приближение высокого врача, инстинктивно дёрнулся в сторону, словно пытаясь отодвинуться, вжаться в спинку кушетки или провалиться сквозь пол. Рюкзак он прижал к груди, как щит.       Арсений остановился на безопасном расстоянии, не нависая над парнем, а чуть присев на корточки, чтобы оказаться с ним почти на одном уровне. Он посмотрел Антону прямо в глаза — и в этом взгляде не было ни угрозы, ни требовательности, только какое-то глубокое, спокойное понимание.       — Антон, — позвал он мягко, и голос его обволакивал, как тёплое одеяло. — Пойдём со мной. Пойдём в мой кабинет, там поговорим. Хорошо?       Антон сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. Голос у этого врача был такой… приятный. Спокойный. Не то что у некоторых. Но внутри всё равно клокотал страх. Он уже неоднократно попадал в такие ситуации, когда его обманывали ласковым голосом, а потом делали больно. Мама в детстве говорила: «Потерпи, это быстро», когда вели на уколы. Медсёстры улыбались, а потом втыкали иглы. Он не верил никому в белых халатах. Никому.       — Просто… поставьте печать, — выдавил он из себя осипшим голосом. — Пожалуйста. Просто печать. Я здоров, честно. Мне ничего не надо.       — Я понимаю, — кивнул Арсений, не меняя интонации. — Но печать просто так не ставят, ты же знаешь. Давай сделаем так: мы сейчас тихо-спокойно пройдём ко мне, ты посидишь, отдышишься, и мы во всём разберёмся. Обещаю, ничего страшного не будет. Я просто посмотрю бумажки, задам пару вопросов. Ну и осмотрю по-быстрому. Идёт?       Антон не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел в эти нереально голубые глаза и чувствовал, как внутри разрывается между желанием убежать и странным, нелогичным доверием, которое этот человек почему-то внушал.       Арсений выпрямился во весь рост, коротко кивнул Стасу на прощание:       — Мы пошли.       — Удачи и большое спасибо, — поблагодарил тот в ответ, снова утыкаясь в свои бумаги.       Попов аккуратно, бережно, словно Антон был хрустальным, положил свою широкую тёплую ладонь ему между лопаток. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, но оно словно пронзило Антона током. Он вздрогнул, но рука не давила, не толкала, она просто направляла, задавала мягкое движение к выходу из кабинета.       Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком. И они пошли.       Коридор больницы тянулся бесконечной лентой, с редкими узорами, картинками на стенах и табличками на дверях. Вот они уже поднимаются по лестнице. Шаги Арсения были твёрдыми и спокойными, его рука всё ещё лежала на спине Антона, тёплая. Но Антону от этого тепла становилось только хуже. Страх, притупившийся было в кабинете Стаса, накатил с новой силой.       Мысли в голове переворачивались, сталкивались, разбивались на осколки. «Куда он меня ведёт? Зачем? Что со мной будут делать? Этот Арсений… Педиатр… Он же детский врач, зачем я ему? Может, у них там подвал есть, где таких, как я, пытают? Или в психушку сдадут? Скажут, что ненормальный, раз врачей боюсь? Господи, зачем я согласился? Зачем я вообще пошёл? Надо было бежать, пока Стас отвлёкся… Блять, да с такими мыслями мне только в психушку и надо.»       Рука на спине казалась теперь не поддержкой, а капканом, удерживающим его. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки. Дыхание сбилось, стало поверхностным, частым. В груди начало жечь, сдавило тисками. Он чувствовал, как по телу снова побежала противная, липкая дрожь. Руки, которые он сжимал в кулаки, начали мелко подрагивать, потом трястись сильнее.       Арсений, шедший чуть сзади и сбоку, конечно, заметил эту перемену. Он видел, как напряглась спина парня под его ладонью, как затряслись его плечи, как он начал дышать часто и рвано. Арсений нахмурился, собрался уже остановиться, убрать руку и заглянуть парню в лицо, спросить, всё ли в порядке, как вдруг ноги Антона подкосились.       Вокруг резко потемнело, пол ушёл из-под ног, и Антон почувствовал, что падает куда-то в бездонную пропасть. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание погасло, — это встревоженный, но всё такой же глубокий голос:       — Антон?       И последнее, что он почувствовал — как сильные, надёжные руки подхватили его, не давая рухнуть на холодный кафельный пол, прижали к чему-то твёрдому и тёплому, удерживая в этом падающем мире. А потом наступила тишина и темнота.

***

      Антон возвращался из темноты медленно, будто всплывая со дна глубокого омута. Первое, что он ощутил — резкий, до тошноты знакомый запах, ударивший в нос и заставивший внутренности сжаться. Нашатырь. Эта мерзость, которой приводят в чувство. Он дернулся, пытаясь отодвинуться, отползти от источника запаха, и тут же услышал над ухом спокойный, чуть виноватый голос:       — Тише-тише, не дёргайся. Всё хорошо, я уже убираю.       Антон заморгал, прогоняя пелену перед глазами. Над ним склонилось лицо — то самое, с нереально голубыми глазами и тёмными волосами. Арсений. Попов. Педиатр. Воспоминания фрагментами вернулись: коридор, подкашивающиеся ноги, падение и сильные руки, которые его поймали.       Антон огляделся. Он лежал на кушетке, но уже в другом кабинете. Здесь было светлее, уютнее, что ли. На стенах висели какие-то плакаты с весёлыми зверятами и советами для родителей, на подоконнике стояли горшки с цветами, а на столе — забавная фигурка доктора Айболита. Точно, это кабинет Попова. Своего рода детская комната, только в больничном антураже.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Арсений, присаживаясь на корточки рядом с кушеткой, чтобы не нависать. Голос его звучал ровно, без паники, но в глазах читалась искренняя озабоченность.       — Всё… всё хорошо, — выдавил Антон, садясь и проводя дрожащей рукой по лицу. Голова слегка кружилась, но в целом он был в порядке, если не считать дикого смущения и остаточного ужаса. — Нормально.       — Нормально? — Арсений чуть приподнял бровь, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Антон, ты меня знатно напугал. Честно говоря, не каждый день у меня на руках восемнадцатилетние парни в обморок падают. Я уж думал, вызвать тебе кого-то надо, чтобы помогли, а не моя скромная помощь.       Антон промолчал, уставившись в пол. Что он мог ответить? «Извините, я просто псих ненормальный, который врачей до усрачки боится»?       Арсений, видя его состояние, не стал давить. Он выпрямился, отошёл на шаг, давая парню пространство.       — Слушай, Антон, — начал он мягко. — Я не знаю, что именно с тобой случилось, что ты так боишься. Но я хочу, чтобы ты кое-что понял: я не трону тебя без твоего согласия. Вообще. Мы будем делать только то, на что ты сам готов. Хорошо? Ты пока просто посиди, отдышись, приди в себя. Времени у нас достаточно. Никто тебя никуда не тащит и ничего не вкалывает.       Антон поднял на него глаза. В них стояли слёзы — непрошенные, дурацкие, мальчишеские слёзы отчаяния и нервного истощения. Он сглотнул ком в горле и выдавил из себя дрожащим голосом:       — Отпустите меня… Пожалуйста. Просто поставьте эту чёртову подпись, что я был у вас, и отпустите. Я всё пройду, честно, я потом сам схожу ко всем, только сейчас отпустите. Пожалуйста.       В его голосе было столько мольбы, что у любого другого сердце бы разорвалось. Арсений смотрел на него и видел не наглого студента, который косит от больницы, а затравленного, испуганного зверька, загнанного в угол.       — Не могу, — тихо, но твёрдо сказал мужчина. И, видя, как лицо Антона исказилось от отчаяния, быстро добавил: — Не потому, что я злой или мне в кайф тебя мучить. А потому что я отвечаю за тебя, пока ты в больнице. Ты упал в обморок. Я должен убедиться, что с тобой всё в порядке, что это не из-за болезни какой-нибудь. Это моя работа — заботиться о пациентах. Даже о тех, кто этого не хочет.       Он отошёл от кушетки, давая Антону пространство, и направился к столу. Шастун проводил его взглядом, полным подозрения, но остался сидеть на месте. Бежать было некуда, да и ноги до сих пор казались ватными.       Арсений что-то взял со стола и вернулся. В одной руке у него был небольшой фонарик, в другой — плоская деревянная палочка.       — Смотри, — Арсений присел на корточки напротив, демонстрируя ладони с инструментами. — Ничего страшного и того, что может принести боль, я делать не буду. Просто посмотрю горлышко. Это быстро, это не больно, это просто нужно для диспансеризации. Можно?       Антон смотрел на палочку и фонарик. Оружие массового поражения в руках врага. Но… это действительно были просто палочка и фонарик. Никаких игл, никаких скальпелей. И голос у этого врача был такой… убаюкивающий. Антон сам не заметил, как кивнул.       — Умница, — тихо похвалил Арсений и чуть наклонился ближе. — Открой, пожалуйста, ротик. Широко-широко.       Антон послушался. Он чувствовал себя полным дураком, сидящим с открытым ртом перед красивым врачом, но выбора не было. Арсений посветил фонариком, заглянул, попросил сказать «а-а-а». Антон послушно промычал что-то нечленораздельное. Длилось это секунд десять, не больше.       — Всё, молодец, закрывай, — Арсений убрал инструменты и отошёл к столу, чтобы положить их на место. — С горлом у тебя полный порядок. Чисто, красиво, даже намёка на воспаление нет.       Антон выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Пронесло. Это было не больно. Это было даже… быстро.       Арсений вернулся, и в руках у него теперь был стетоскоп — тот самый ненавистный инструмент, который висел у него на шее. Антон снова напрягся, но Арсений заметил это и остановился, не приближаясь.       — Скажи мне, Антон, — спросил он с любопытством. — Что страшного в этом предмете? — он чуть приподнял стетоскоп, рассматривая его сам. — Это просто трубка. Он не кусается, не жалит, не делает больно. Он просто слушает, как работает твоё сердце и лёгкие. Так чего ты его боишься?       Антон открыл рот и закрыл. А действительно, чего? Логического ответа у него не было. В детстве стетоскопом его тоже слушали, и это никогда не было больно. Просто… просто он был частью этого всего. Больницы. Белых халатов. Страха. Воспоминаний.       — Я… не знаю, — честно признался он, удивляясь сам себе. Арсений кивнул, принимая ответ.       — Хорошо. Тогда давай попробуем довериться мне, — сказал он, и голос его стал ещё мягче, если это вообще было возможно. — Только довериться. Обещаю тебе, Антон, ничего плохого я не сделаю. Я просто послушаю тебя. Это займёт минуту. Ты даже ничего не почувствуешь, кроме лёгкого прикосновения. Можно?       Парень смотрел в эти невероятные голубые глаза и впервые в жизни поймал себя на мысли, что хочет поверить. Хочет довериться врачу. Это было настолько непривычно, настолько ново, что он даже растерялся. Но внутри, где-то глубоко, впервые за долгие годы шевельнулось что-то, похожее на надежду. Может, не все врачи злые? Может, этот — другой?       Он сам не заметил, как кивнул. Опять.       — Хорошо, — улыбнулся Арсений, и улыбка у него была тёплая, открытая, от которой на душе становилось светлее. — Тогда давай для начала уберём ручки, хорошо? — он кивнул на руки Антона, которые тот по привычке скрестил на груди, закрываясь. — А то они мне мешают. Я же просто послушаю, правда.       Антон посмотрел на свои руки. Они действительно сжимали грудную клетку, как броню. Нехотя, с внутренней борьбой, он разжал руки и опустил их на колени. Чувствовал он себя при этом ужасно уязвимым, беззащитным, словно разделся догола посреди улицы. Наверное, на его лице всё это отразилось, потому что Арсений снова мягко улыбнулся.       — Вот и умница. Видишь, ничего страшного не случилось.       Он надел стетоскоп в уши, погрел мембрану в ладони — Шастун заметил этот жест, мелкую заботу, чтобы холодный металл не коснулся кожи, и это почему-то тронуло его до глубины души. Потом Арсений аккуратно взялся за край его футболки, чуть оттянул её, и второй рукой, с мембраной, аккуратно залез под неё. Он не задирал футболку, не оголял парня, чтобы не смущать, и прислушивался.       — Дыши, — тихо командовал он. — Теперь не дыши. Задержи. Выдыхай.       Антон послушно выполнял, заворожённо глядя на сосредоточенное лицо врача. Тот слушал, чуть прикрыв глаза, и казался таким спокойным, таким уверенным, что Антону вдруг захотелось, чтобы этот момент длился вечно. Здесь, в этом странном кабинете, под защитой этого человека, ему было… почти не страшно.       — Хорошо, — сказал Арсений, убирая руку, но Антон заметил в голосе нотку недовольства. — Теперь встань, пожалуйста, и повернись ко мне спиной.       Антон замер. Спиной? Открыть спину? Это было страшно. Но он уже зашёл так далеко. Он снова боролся с собой — каждая клеточка его тела кричала «нет», но где-то внутри, под слоями страха, росло желание доказать себе, что он может. Что он не тряпка. Что он справится.       Он встал. Ноги слегка подкашивались, но удержали. И медленно, словно приговорённый, повернулся спиной к врачу.       Арсений снова залез стетоскопом под футболку со спины. Его прикосновения были такими же аккуратными, плавными, бережными. Он водил мембраной между лопаток, ниже, по бокам. Тёплая рука врача, случайно касающаяся спины, вызывала мурашки, но не от страха, а от чего-то другого, незнакомого.       Арсений слушал лёгкие Антона особенно тщательно, прислушиваясь, чуть хмурясь.       Наконец врач убрал стетоскоп и отошёл, позволяя парню повернуться обратно. Но прежде чем тот успел сесть на кушетку, Попов посмотрел на него внимательным, чуть серьёзным взглядом.       — Антон, — начал он мягко, но с ноткой назидательности. — Ты куришь?       Антон замер. Вопрос застал его врасплох. Первая мысль была — соврать. Конечно, соврать. Сказать, что нет, ни-ни, здоровый образ жизни и всё такое. Но почему-то под этим спокойным голубым взглядом слова застряли в горле.       — Н-нет, — выдавил он, но прозвучало это настолько неубедительно, что даже ему самому стало стыдно.       Арсений чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула тень улыбки — не злой, не насмешливой, а скорее понимающей.       — Антон, — повторил он всё так же мягко. — Врать врачу — дело неблагодарное. Во-первых, я слышу твои лёгкие. У них немного затруднённая работа — классический признак воздействия табака. Во-вторых… — он чуть наклонился ближе и принюхался. — От твоей одежды довольно отчётливо пахнет сигаретным дымом. Так что давай честно?       Антон почувствовал, как краска заливает щёки. Стало не просто стыдно — стало дико неудобно перед этим человеком, который был с ним так терпелив и добр, а он, как маленький, соврал по самому глупому поводу. Он опустил глаза в пол и тихо пробормотал:       — Извините… Я просто… ну, это глупо, наверное. Да, курю. Не постоянно, но когда нервничаю, то…       — Когда нервничаешь, — понимающе кивнул Арсений. Он отошёл к столу, опёрся на него руками и посмотрел на Антона уже серьёзнее. — Слушай, я не буду тебя сейчас как-то ругать и читать морали. Ты уже взрослый человек, сам принимаешь решения. Но я как врач хочу тебе сказать одну вещь. Сигареты — они ни к чему хорошему не приведут.       Он помолчал, давая словам осесть в голове Антона, и продолжил уже тише, но с какой-то особенной интонацией — не угрожающей, а предупреждающей, как старший друг предупреждает младшего об опасности:       — Ты сейчас молодой, здоровый, организм справляется. Тебе кажется, что это просто способ расслабиться, снять стресс. Но потом, лет через десять-пятнадцать, ты можешь оказаться в больнице совсем по другой причине. Не с фобией, а с реальными проблемами. С одышкой, с хроническим бронхитом, с сердцем, которое начнёт сдавать раньше времени. И будешь лежать под капельницей и бросать уже не по желанию, а потому что иначе не выживешь. Разница есть?       Антон сжался под этим взглядом. Картинка, нарисованная Арсением, была до того реалистичной и пугающей, что ему вдруг захотелось прямо сейчас выбросить пачку, оставшуюся в кармане куртки в гардеробе. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Я не давлю, — смягчился Арсений, видя его состояние. — Просто подумай об этом, ладно? Бросить сейчас, добровольно, намного легче, чем потом, когда здоровье уже подорвано. А нервы можно лечить другими способами. Спорт, например, хобби какие-то или дыхательные упражнения. Или просто разговор с кем-то, кто умеет слушать.       Он чуть улыбнулся, давая понять, что разговор окончен, и тему можно закрыть. Антон выдохнул с облегчением и одновременно с благодарностью. Его не отчитали, не унизили, не прочитали лекцию с презрением. Ему просто сказали правду — спокойно и по-человечески.       — Ладно, — Арсений хлопнул ладонью по столу, меняя тему. — Давай-ка температуру померим, а то мы с тобой заболтались, а диспансеризация сама себя не пройдёт.       Он открыл ящик стола, достал оттуда медицинский градусник, привычным движением стряхнул его и протянул Антону.       — Держи. Пять минут посидим спокойно, поговорим о чём-нибудь приятном.       Антон взял градусник уже без прежнего страха, почти спокойно. Сунул подмышку, зажал рукой и откинулся на спинку кушетки. Арсений уперся о край стола, напротив парня, и в кабинете повисла та особенная, уютная тишина, когда не обязательно говорить, но молчать тоже комфортно.       — Знаешь, что я ещё услышал? — спросил он. — Сердце у тебя стучит как у кролика, которого волк за углом поджидает. Быстро-быстро. Но это нормально для твоего состояния.       Антон выдохнул. И снова удивился — врач не упрекнул его за дурацкий страх, не сказал, что он ненормальный, не посмеялся. Даже не ругался на сигареты, как могли ругаться любые другие люди.       — Слушай, Антон, — начал он мягко. — Я всё понимаю про страх, правда. Но мне правда интересно: чего именно ты так боишься? Не вообще «врачей», а конкретно? Что самое страшное должно случиться, по-твоему?       Шастун помолчал, глядя в пол. Потом, сам удивляясь своей откровенности, тихо заговорил:       — Врачи… они всегда обманывают. С детства. Говорят: «Это не больно, потерпи секундочку», а потом делают больно. Или говорят: «Сейчас мы просто посмотрим», а потом хватают и начинают колоть, или там… поворачивать, или ещё что. И никто не спрашивает, хочу я или нет. Просто делают, потому что «надо». А если дёргаешься или плачешь, ещё и ругают, что ты истеричка.       Арсений слушал молча, и в его глазах появилось что-то похожее на боль. Сочувствие.       — Мне очень жаль, Антон, — сказал он тихо. — Правда. Жаль, что тебе попадались такие врачи. Это неправильно. Врач не должен обманывать и делать больно без необходимости. И уж точно не должен ругать за страх. Мы все люди, все чего-то боимся. И наша задача — не ломать пациента через колено, а помочь ему справиться. Но, к сожалению, не все это понимают.       Он помолчал, потом улыбнулся чуть шире.       — Знаешь что? Давай пока градусник тикает, я тебя немного расспрошу. Отвлечёмся. Ты на кого учишься?       Антон удивлённо моргнул. Врач, который просто болтает с пациентом, пока мерится температура? Это было что-то новенькое.       — На… на программиста, — ответил он нерешительно. — Первый курс.       — Ого, программист! — Арсений одобрительно кивнул. — Это круто. Нравится?       — Ну… да, — Антон потихоньку расслаблялся. — Интересно. Код писать, алгоритмы придумывать. Тяжело, конечно, но интересно.       — А в свободное время что любишь делать? — продолжал расспрашивать Арсений, и в его голосе не было праздного любопытства, а был искренний интерес. — Компьютерные игры? Гулять? Может, спорт какой?       — Игры, — прогоровил Антон, и на его губах даже мелькнула тень улыбки. — По вечерам с друзьями в «Доту» режемся. Иногда в футбол во дворе, если погода позволяет и компания собирается.       — Футбол — это хорошо, — одобрил Арсений. — Спорт полезен для здоровья. А «Дота»… — он усмехнулся. — Играл пару раз, но не понравилось. Но смотрю иногда стримы, понимаю, что там бешеные скорости и реакция нужна.       Антон невольно улыбнулся. Представить этого высокого красивого врача, играющего в «Доту», было сложно, но почему-то приятно.       — А вы? — вдруг вырвалось у него. — Вы во что играете?       Арсений удивлённо приподнял бровь, но улыбнулся.       — Я, Антон, в игры играю редко. Времени мало. Но если выпадает свободный час, могу в какую-нибудь стратегию поиграть. Для расслабления.       Они проговорили ещё минут пять — о фильмах, о любимой еде, о том, как Арсений учился в меде и чуть не сошёл с ума от количества информации. Антон слушал и удивлялся: этот человек разговаривал с ним как с равным, как с другом, а не как с очередным пациентом в очереди. И от этого спокойствие потихоньку возвращалось, страх отступал, сжимался до маленького комочка где-то в груди.