Dancing Queen

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

Как захожий богомолец,

Я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

Звонно чахнут тополя.

Пахнет яблоком и медом

По церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

На лугах веселый пляс.

Побегу по мятой стежке

На приволь зеленых лех,

Мне навстречу, как сережки,

Прозвенит девичий смех.

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Есенин. 𝄞 Первая нота упала в тишину, словно капля чернил в чистую воду — медленно расцветая причудливыми узорами. Музыка не играла, она дышала: то замирая на вдохе, становясь почти прозрачной, то касаясь кожи едва ощутимым взмахом хлыста. Это была не привычная классика, это было что-то абсолютно другое. Диапазон звуков - от тонкого плача скрипки до глухого баса виолончели. Музыкантов было совсем немного, и почти каждого Володя узнал в лицо. В каждом такте слышался едва заметная заминка — вздох, который прерывался на полуслове, потому что самое важное так и не было сказано. Юра был брюках, в огромной серой кофте, у которой рукава были закатаны почти до плеча. Они все были в сером: Дима, Юра, Руслан и ещё какой-то парнишка, которого Володя не знал. Юра качался над фортепиано, его пальцы виртуозно скакали от одной стороны клавиатуры к другой. Он сидел с закрытыми глазами, улыбался, когда в музыке звучали мажорные нотки, ломал брови и кривился когда появлялся гнетущий бас. Зал был совсем небольшой. У самой сцены сидела коллегия судий, в первом ряду — студенты ( по ним было видно). Дальше — обычные зрители, такие, как Володя. Он сидел чуть дальше, а девушки впереди шептались и тихонечко хихикали. — пианист красивый такой. Смотри какие у него руки. Как думаешь стоит игра свеч чтобы пойти за кулисы после выступления? — Ксюш, не сходи с ума. Он — птица не нашего полета. Наверняка уже занят. — почему красивые парни всегда такие недоступные? — ты только что сама ответила на свой вопрос — ну хватит.. — на них шикнул какой-то дедушка, сказав: «девушки, вы мешаете товарищам!». Они заойкали и замолчали. Почему красивые парни всегда такие недоступные? Володя отвлёкся. Музыка перестала течь по его венам, перестала существовать с ним и внутри него. Он перестал прислушиваться к коротенькому голоску флейты, перестал искать в ней смысл. Она стала фоном, в который он не вглядывался. И Юра, будто бы почувствовав его в зале, почувствовав, что Володя отвлекся, как будто в наказание, резко стукнул по крышке пианино ладонями и все звуки резко прекратились. Встав в один ряд со своими однокурсниками он обратился к залу: — дипломная работа третьего курса. Благодарю за внимание, друзья! — они все поклонились под дикий рокот зала и скрылись за кулисами. Володя увидел, как Юрка дает пять Диме и они оба начинают смеяться. Люди вставали с кресел, раскидывась овациями, кто-то даже присвистнул. Публика стонала от восторга и Володя, окутанный всеобщим сумасшедшием, встал с кресла и захлопал в ладони. 𝄞 Он проходил по длинному коридору, видел как девчата чиркали какие-то каракули на нотном стане, слышал как разговаривали на другом, абсолютно незнакомом языке, в котором лишь иногда проскальзывал русский. Это были люди искусства, и Володя понял, что насколько бы образованным ни был, он никогда не сможет разговаривать с ними на одном языке. Возможно Юра когда нибудь расскажет азы, но никогда не научит разговаривать бегло и понимать между строк. Это то, что люди чувствуют, а не понимают. 𝄞 В метро он купил у какой-то миленькой бабули цветы: строгие три розочки без фольги. И только сейчас засомневался: нормально ли дарить мужчине такой подарок? Но ведь нормально артистам дарить цветы вне зависимости от пола, так ведь? Наконец, он нашел гримерку. Из нее доносился юношеский заливистый смех и какой-то недовольный гомон одного голоса. Володя не узнал его. Когда он постучался, ему открыл Рустам. Они стояли глазели друг на друга секунд пять: Рустам смотрел то на него, то на цветы. Он не успел поздороваться, Юрка крикнул: — Рустик, кто там? — дипломат — он лучезарно улыбнулся и с хлопком пожал Володе руку. В гримерке воздух показался густым и осязаемым. Здесь был одуряющий, ни на что не похожий аромат: терпкая смесь пудры, едкого лака для волос, театрального грима и старых духов, впитавшихся в стены десятилетия назад. На столе, среди россыпи шпилек и жемчужных нитей, лежала раскрытая партитура. А за столом сидел Юра. Элегантно, как всегда, прикуривал свои женские сигаретки, что-то писал на полях и чиркал на нотном стане. — э, Вов, нас четверо, а ты всего три розы принес. Че за дела? — Дима, сидевший на придавленном диване, звонко хруснул яблоком. — я не знал, сколько человек будет выступать.. — парни, это Володя вам принес. Мне он приготовил кое-что покруче — Юрка, закрыв партитуру и убрав ее в портфель, вытащил оттуда плеер. — достал уже хвастать! Козявочник сраный! — Руслан шлепнул ладонью по шляпке, которую держал в руках. — Вов, подари мне тоже плеер, я стану твоим братаном на всю жизнь — он мне его одолжил! Все, парни, встретимся в общаге, пока! — Юра быстро оделся, поздравил своих друзей с защитой диплома и вышел из коморки, наспех накидывая на плечи куртку. — ну? Как тебе? — ты ее написал? — Хорошенькая пьеса, которая потом превратилась в вальс. — Он улыбнулся. 𝄞 Они петляли по коридорам, Юра здоровался почти с каждым, цеплялся языками на пару секунд и возвращался в разговор с Володей. пару раз обнимал девушек и легко хлопал по плечу парней при рукопожатии. Но с одним он обнялся. Володя очень четко запомнил этот экземпляр: лебединая шея, греческий нос и высокомерный взгляд. У него была осанка балерины; он нес своё тело легко и прямо, при каждом шаге не оседая книзу, словно вытягиваясь вверх. Во всём его силуэте, в походке, в удивительно прямой спине и гордо приподнятом подбородке угадывался высокий профессионализм, особая порода людей, прошедших серьёзную жизненную школу в искусстве. Юра протянул к нему руки они реально обнялись, покачиваясь из стороны в сторону, хлопая друг друга по спинам. Это было дружеское объятие, но оно все равно очень сильно его возмутило. С кем он ещё так обнимается? И почему не обнимается с Володей? —Заяц! не думал, что увижу тебя здесь. Как там твой Альберт из «Жизели»? — не утвердили ещё. Сейчас вопрос идет между мной и Полесским. Я вообще из-за тебя пришел! «Не думал, что увидишь» охренеть, Юра. Я на твои концерты со второго курса хожу! — после этих слов он будто насмешливо взглянул на Володю, всего на секунду, прежде чем вернуть взгляд на Юру. — нашли между кем выбирать. У него ни стопы, ни техники. Сравнить лебедя с.. петухом — петух кукарекает громко, поэтому заметен. Забей, все равно с примой на выпускном я танцевал, а не он — у него дела были интереснее — Юра изобразил пальцами кольцо, в которое входил и выходил указательный палец другой руки, и они оба засмеялись. Володя просто молчал, смотря то на одного, то на другого. — Ладно, Серег, мне бежать нужно. Попробуй только отдать этому засранцу Альберта, я тебе жопу надеру - да да, конечно 𝄞 — это что-то невообразимое! у меня было чувство, что ты хочешь что-то сказать, делаешь вдох и просто замолкаешь! Я впервые слышу что-то подобное. Никогда бы не подумал что виолончель, пианино, скрипка и.. — флейта — ..могут так между собой гармонировать! В один момент это слияние в унисон, в другой — какофония звуков, в которой четко слышна мелодия. Это просто гениально! — Когда они вышли из консерватории, Юра закурил. Он не смотрел на Володю, но он заметил, как покраснели Юрины щеки. Они шли по проспекту и молчали. Достаточно долго, чтобы Володя забеспокоился. — как прошла неделя? — зачем спрашивать, если ты и так знаешь? — Юрка обнажил зубы в улыбке. И ведь он действительно знал. По вечерам, когда Юра возвращался с пар, он звонил Володе на домашний. Отвлекал от работы. Точнее работа отвлекала от него. Володя в это время ужинал, а Юра устраивал долгий перекур у окна. Как он понял, телефон на весь этаж был общим, но у Димки был свой дисковой и Юра иногда пользовался "приватным" телефоном, когда общаковский был занят. Такие разговоры становились не то чтобы интимными, они просто обсуждали другие вещи. Юрин голос становился нежнее, он кидался двусмысленными шутками, смеялся и мурлыкал какие-то глупости в трубку. И Володя, если честно, тоже. Он был действительно влюблен. Так сильно, как был влюблен Александр Македонский в Таис Афинскую, как Ремарк в Марлен Дитрих и ещё тысячу примеров, умноженных вдвое. За эту неделю он как будто научился по-другому жить: чистить зубы, завтракать, работать, ложиться спать. Он научился по-другому смотреть на мир. Он просыпался с мыслями о нем и засыпал с мыслями о нем. Его мимика, его легкие, неторопливые движения, его обольстительный взгляд. «Влюбленный», как у Софи Лорен. Володя не понимал как этот элегантный язык тела гармонировал с прытким и шпанистым характером. Как Юра умещал в себе все это? — теперь куда? В кафе? Я знаю одно козырное местечко — Юра привел в порядок рукава своей кофты и ткань полностью закрыла его руки до самых кистей. — да, давай. — Володя прочистил горло — Когда ты выступал, передо мной сидели две девушки, и одна другой сказала: « пианист такой красивый, смотри какие у него руки, будто хрустальные», а вторая ей ответила «ксюша, даже не мечтай о нем. Он — птица не нашего полета. Уже занят наверное» — Юра смущенно захихикал. — вторая почти права — почему? — тебе все скажи да покажи 𝄞 Местечко действительно было козырным — Баскин Роббинс на Арбате. Первое и единственное в Москве. Несмотря на цены, очередь здесь была километровая. Юрка сразу пошёл вперед и, крикнув что-то про Люберецкую, втиснулся в нее вторым под недовольный бубнеж всей очереди. — очень не по-советски, товарищ Конев — мы живем в капиталистическом обществе, товарищ Давыдов. Хочешь жить — умей вертеться. А если хочешь жить хорошо, умей выкручиваться. — Он подмигнул женщине, которая все это время сверлила его недовольным взглядом. — не правду говорю, гражданка? Хотите оспорить? — Некрасиво так, молодой человек — А вы это скажите Мавроди или Березовскому. — Юре выдали две порции мороженого и он, поблагодарив продавщицу, вышел из очереди. Он отдал одно мороженое Володе. Между ними была какая-то недружелюбная, холодная атмосфера. — о чем думаешь? — я рад, что совок развалился. Я знаю, что у страны тяжелый период, но скоро все станет лучше. Зато я знаю, что мне никто ничего не будет указывать: куда поступать, кого любить. Не будут учить меня морали. Мне этого в детстве хватило. Вот тут —Юра махнул рукой чуть выше своей головы. — у меня сидит эта двуличная советская мораль. Устал. — мне кажется все не так плохо, как ты говоришь.. — да, поэтому ты так переживаешь что о тебе подумают. Раньше нельзя было иметь связей с иностранцами, нельзя было выезжать из страны, про всех все знали КГБ. Где сейчас это КГБ, когда проблемы действительно нужно решать? Где они, когда такие же молодые парнята, как мы с тобой, убивают друг друга в подворотнях? В Татарстане четырнадцатилетние пацаны пыряют друг друга ножом, если «враг» не дай бог ступил на твою территорию. Это, по-твоему, нормально? То что я взял сраное мороженое без очереди может сравниваться с этим? То что у нас половина населения — нарики, и эту дрянь можно купить в любом подъезде. Это нормально? — Володя просто молчал. Юра говорил истину которую он, почему-то, не хотел принимать. — нет, это ненормально. Но как ты и сказал, когда нибудь станет лучше. — я надеюсь на это. Попробуй мороженое, что ты его в руках несешь — а, да... спасибо большое — Стало неловко есть то, что купил человек, который на тебя злится. Володя не мог и ложки засунуть в рот. — Володь, я не на тебя ругаюсь. Извини, что так грубо разговариваю с тобой. У меня нервы с этой консерваторией ни к черту Они замолчали. А потом Володя сказал: — я поступил в МГИМО только ради того, чтобы уехать отсюда в США. Хотел купить мотоцикл — он улыбнулся. — А оно вон как получилось... — все ещё возможно. Знание языка у тебя есть, деньги тоже — Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою». — Володя зачерпнул мороженое пластмассовой ложкой — ого, теперь понимаю, почему Баскин Роббинс так хвалят! Не то что наш рожок — а в США таких вещей гораздо больше. И америкосы их воспринимают как само собой разумеющееся — зато нет наших стихов. Там много чего нет, без чего я не смогу жить счастливо — знаешь.. мои родители уехали в Германию. И я почти уехал. Уже сдавал языковые экзамены. Но Заяц, парнишка который был в консерватории, сказал что хочет танцевать под мою симфонию в свой выпускной. Я бросил все, писал ее как сумасшедший. Мы даже подрались с ним, представляешь — Юра засмеялся — композитор и артист балета дерутся из-за симфонии. Очень...клево — ты остался из-за него? — Володя очень не хотел, но ревность все равно проскользила в его голосе холодной интонацией. Он закалялся, когда поймал на себе странный, непонятный взгляд. — нет. Я остался из-за консерватории, жалко было бросать то, к чему я прикипел. В Германии было бы не то — Юра выкинул картонную коробочку из под мороженого в урну — слушай, Димка на выходные в Казань к бабушке свалил. Не хочешь, ну, зайти в гости? — в твою общагу? — ага — хочу 𝄞 В метро они ехали молча, слушая убаюкивающий голос оповещателя и внимательно следя за станциями. Юра уже клевал носом, на секунду опускал свою мохнатую голову Володе на плечо и тут же просыпался, снова садясь ровно. Володе не хватило смелости предложить ему положить голову на плечо и спокойно поспать. В общежитии Володя был не в первые, доводилось приходить к друзьям. Юра поздоровался с вахтершей и,спросив как у нее дела, пошёл дальше по коридору, рассказывая Володе о своих соседях. Он жил на третьем этаже. Открыв комнату ключами, он снял обувь на пороге и пропустил вперед Володю. В комнате было чисто. Будто Юра уже его ждал и готовился к его приходу. Хотя может у них всегда такой порядок. Возле двери был шкаф с зеркалом, под зеркалом зеркала — ключи, сигареты, жвачка, цепочки, мелочь и расческа. С одной стороны от окна была двухярусная кровать, с другой — стол. Где-то посередине комнаты был небольшой холодильник и там же ещё один небольшой стол, на котором была клеёнка и хлебница, ещё вазочка с цветком ( Володя догадался, что это была его роза). Юра попросил убрать гитару с кровати и поставил чайник. Открыл шкаф, вытащил красную футболку с Дэвидом Боуи и сказав: «лови» кинул ее Володе. Володя не успел поблагодарить Юра снял кофту. Он стоял к Володе боком и под кофтой у него ничего не было. Его плечи теперь мало волновали Володю, картина предстала более откровенная: впалый живот, острые косточки таза, достаточно округлая грудь, чтобы обратить на нее особенное внимание. Оказывается, Юрина кожа была чистой. Родинки были только на спине, на животе и груди их не было. Юра пощадил его — не стал стоять долго, надел футболку. Володя почувствовал ужасное разочарование и одновременно радостную благодарность. Володя со стыдом заметил, что у него открыт рот. Когда он закрыл его, то прикусил язык и ударил зубы о зубы. Может, ему, конечно, показалось, но Юра лукаво усмехнулся. — ты не будешь переодеваться? — а.. да, сейчас — он быстро расстегнул пуговицы на рубашке и легко скинул ее со своих плеч. На Юру он не смотрел. Было неловко и страшно от мысли, что он его тоже оценивает и что его тело может ему не понравиться. Он старался об этом не думать. Электрический чайник щелкнул и Юра, достав разные сладости из маленького холодильника, разлил свой умопомрачительно вкусный чай по красивым чашечкам. Взял конверт с виниловой пластинкой и положил ее на планшайбу — Володя услышал знакомый мотив. — «Машина времени»? — да. ты говорил, что они тебе нравятся. Димкина мама прислала чак-чак, попробуй. Мне напоминает чем-то муравейник — Володя был так благодарен, что не мог удержать в себе эти чувства. Юра был действительно хорошим, отличным другом. — спасибо большое — Он не понял, за что именно поблагодарил: за то, что Юра позволил услышать его гениальную музыку, за мороженое, за футболку, за чай, за чак-чак, за машину времени или за то, что он разрешал на себя смотреть и даже иногда прикасаться? — тебе спасибо, что пришел. Мне всегда было очень страшно выступать с дипломной работой. Сегодня так ещё больше. У меня мурашки были от осознания, что ты где-то там сидишь и смотришь на меня. Искал тебя взглядом, даже ошибся пару раз Володя нежно улыбнулся. — мне приятно, что ты меня пригласил. — Володь, ты когда нибудь целовался? Вопрос его ошарашил. Как они перешли с его концерта на Володины поцелуи? И что ему отвечать? Такие вопросы задают друг другу тринадцатилетки, а не взрослые мужчины за двадцать. Он делал вещи и похуже. — бывало дело. А ты? — я тоже. А сексо.. — зачем ты спрашиваешь? — я не целовался с мужчинами. Стало интересно, чем отличается Володя уставился на него. Юра отводил взгляд, потом обратно устремлял его на Володю и снова отводил. — не хочешь — не надо. Никто тебя не заставляет — ты хочешь это сделать сейчас? Со мной? — кроме нас в комнате никого — он смущенно улыбнулся. Слова, слетевшие с его губ, прозвучали не просто как предложение, а как вызов, брошенный самой природе его существа. Юрин взгляд полный искренности проникал в самую душу и Володя понимал, что сопротивляться становится все сложнее. Тело отреагировало мгновенно: сердце забилось быстрее и дышать стало тяжелее Страх перед неизвестностью боролся с робким влечением. Его мысли метались, как птицы в клетке: «Что это значит? Что мне делать?»– вопросы без ответов роились в голове, не давая сосредоточиться. Он чувствовал себя растерянным, обнажённым перед ним. Мечтал ли он об этом? Да! Готов ли был этому? Абсолютно нет. — у тебя есть кто-то с кем ты хочешь применить эти навыки? — он сглотнул ком в горле. — например? — ну, например, тот балерун — что? С чего ты взял? — ну, вы обнялись. Я подумал, он тебе нравится. — мне ты нравишься Юра перегнулся через стол и, обхватив Володино лицо за щеки, притянул немножко к себе. От его дыхания у Володи запотели очки. Он услышал запах его одеколона, почувствовал тепло его ладоней, которые слегка потели. Володя несильно сжал его кисти, но не стал их убирать. Просто держал. В следующую секунду Юра приблизился ещё больше и Володя почувствовал его губы на своих губах. Казалось, мир сейчас взорвется, наступит апокалипсис, все умрут, а они останутся вдвоем, вот так, наедине в Юриной комнате. Юра не углубил поцелуй, просто плотно прижался к Володе и остался в таком положении секунд на десять. А потом отстранился, убрал руки, и продолжил как ни в чем не бывало пить чай. Володя чувствовал, как бешено колотится его сердце, как отбойный молоток. Настолько сильно, что это причиняло боль. Настолько сильно, что он слышал в ушах ритмичность: Первый удар, второй удар. Первый удар, второй удар. Первый удар, второй удар. — и как тебе? — научи меня целоваться по-настоящему. Я хочу этого. С тобой. — Володя не мог устоять. Не тогда, когда Юра выглядел так уязвимо. Казалось, если откажешь — он рассыпется или, как хрусталь, разобьется на тысячу осколков. — давай сядем на кровать.