Вспышка

Лайтер проснулся от того, что кто-то настойчиво, но мягко тормошил его за плечо. Он зарылся лицом в ворох тряпья, натянул край одеяла на голову. Ну ещё рано. Всегда рано. — Вставай, соня, — раздался тихий голос Милы. — Каша почти готова. Лайтер что-то неразборчиво промычал в подушку, давая понять: он вообще-то спит, и его нельзя трогать. Как будто это когда-то работало. — Я слышала, как ты мычал, — безжалостно сообщила Мила. И дёрнула одеяло. Он приоткрыл один глаз. В комнату уже вовсю лилось утро — солнечные лучи пробивались сквозь мутноватое старое стекло, разбегаясь по полу и стенам мягкими золотистыми пятнами. В этом свете кружились медленные пылинки. И в этом же свете стояла Мила — руки в боки, довольная, будто только что выиграла битву. — Ты чего такая бодрая? — сипло спросил Лайтер, всё ещё цепляясь за остатки сна. — А я уже давно встала, — она пожала плечами с таким видом, будто это само собой разумеется. — Воду согрела, кашу сварила. А ты всё дрыхнешь. Мила возилась у печки. Одета она была по-летнему легко: длинная, старая, растянутая футболка Лайтера серого цвета, которая была ей до середины бедра, и старая кофта красного цвета нараспашку, с маленькой дырочкой на правом кармане — появилась от постоянной носки. Тёмные волосы девочки были заплетены наспех в косу, которая вот-вот должна была развалиться. Печка в углу комнаты была самодельной, грубой, но удивительно ладной — из старой железной бочки, которую Лайтер когда-то приволок неизвестно откуда и собственноручно переделал в печь. Трубу вывел прямо в открытое окно — благо лето позволяло не заморачиваться с герметичностью. Бочка давно прогорела изнутри, покрылась слоем сажи, но грела исправно: по утрам её железные бока приятно отдавали тепло, и возле неё всегда было уютно. Рядом стоял мешок с крупой, а на полу у стены — пара сеток с картошкой, которую Лайтер притащил с фермы пару дней назад. Лайтер приподнялся на ворохе старых одеял, которые служили им кроватью — несколько штук были сложены прямо на бетонном полу, сверху лежало ещё одно, тонкое, которым они укрывались, а в изголовье небрежно валялись скомканные тряпки, заменявшие подушки. Тело после сна было ватным, веки слипались, а в голове ворочалась тягучая утренняя муть. Он сел, свесив ноги, и, запрокинув голову, с силой потянулся. Шея отозвалась сухим, привычным хрустом — спал он, видимо, опять в неудобной позе. Он поймал себя на мысли, что даже не помнит, как заснул. Просто выключился — и всё. Мила рядом, живая, тёплая — значит, всё в порядке. Лайтер поморгал, потом провёл руками по волосам, взлохмачивая их ещё сильнее. Он зевнул, хрустнул шеей ещё раз, уже намеренно, и только после этого начал медленно соображать, что пора бы и вставать. — Иди ешь, — сказала она, оборачиваясь и ставя на стол два пластиковых контейнера. — А то остынет, и будешь потом ныть. Парень на это ничего не ответил, лишь встал со спального места и направился к столу, который стоял недалеко от печки — тоже рядом с окном. Но вместо того чтобы взять ложку, он подошёл к Миле сзади. — Ты чего? — спросила она, замерев с ложкой в руке, но в голосе не было удивления — скорее лёгкая усталость. — Стой смирно, — тихо ответил он. Его пальцы, прохладные и удивительно ловкие, стянули лоскуток ткани, которым была перевязана небрежная коса. Мила вздрогнула — всего на секунду, будто от холода, — но тут же замерла, позволяя. Отточенными движениями он принялся переплетать чужие волосы. Мила на мгновение растерялась — всего на секунду замерла, будто забыла, каково это, — но сразу же расслабилась и тихо вздохнула, позволяя ему делать своё дело. Косу он плёл быстро, пальцы работали машинально, но аккуратно. По комнате плыл запах каши из печки, солнечные зайчики прыгали по стенам. И в этом простом движении — стянуть лоскут, перебрать пряди, завязать — было что-то, от чего у Милы чуть сжималось горло. Она не помнила, когда в последний раз кто-то заплетал ей косы. Мать? Нет. Не надо. Не думать. Закончив, Лайтер ловко перевязал косу у основания всё тем же куском потрёпанной ткани. — Готово, — коротко сказал он, садясь за деревянный стол. Мила тронула аккуратную косу. Потом повернулась к нему и состроила рожу: — Спасибо, конечно, но я бы и сама могла. — Ага, — Лайтер уже жевал, не поднимая глаз. — Вижу я, как ты сама. Вон, полгода косу нормально заплести не можешь. Ходишь как чучело. — Сам чучело! — она плюхнулась на табуретку напротив и пихнула его ногой под столом. — И вовсе я могу. Просто не хочу. Он улыбнулся, пряча усмешку в миску. Мила фыркнула, но в уголках её губ уже пряталась ответная улыбка. Солнце заливало комнату, старая печка тихо потрескивала углями, делая этот момент тёплым. Таким тёплым, что даже думать не хотелось о том, что будет через пару часов. Под конец их трапезы Мила спросила: — Ты сегодня опять на работу? — девочка посмотрела на парня, который выглядел немного старше своих лет из-за усталости, плохого сна и постоянного стресса. Под глазами — тени. На скулах — жёсткая складка, которая появляется, когда он долго молчит. Мила уже давно научилась читать его лицо, даже когда он ничего не говорит. Работа у Лайтера была простой по сути, но рискованной по факту. Он был сборщиком — одним из тех, кто таскается по заброшенным базам, разгромленным магазинам и заражённым кварталам в поисках того, что ещё можно вытащить. После того как начался зомби-апокалипсис, многие места так и стояли брошенными — склады, заправки, маленькие заводы на окраинах. Там до сих пор можно было найти полезные вещи: консервы, инструменты, одежду, запчасти, иногда даже оружие или патроны, если повезёт. Лайтер забирал находки себе или сдавал перекупщикам за еду или патроны. Работа дерьмовая — постоянно рисковать нарваться на заражённых или на таких же сборщиков, которым плевать на твою жизнь. Но платили за это нормально, а иногда попадались вещи, которые меняли их с Милой быт на пару недель вперёд. Правда, после каждой такой вылазки Лайтер возвращался вымотанным в ноль, с глазами, которые видели лишнего, и молчал до самого утра. — Угу. — Он уже жевал, глядя в одну точку. — В сектор «Б». Так что сегодня ноги к вечеру отвалятся окончательно. — Куда на этот раз? — поинтересовалась Мила. — В школу, — коротко отозвался он. Город давно уже не был целым — после того, что случилось, его поделили на секторы. Сначала просто для удобства, чтобы хоть как-то навести порядок среди всего этого хаоса, а потом это просто прижилось. Центральные секторы — «А», «Б», «В» — считались более-менее жилыми, там ещё теплилась какая-то жизнь, работали пара складов, иногда привозили еду. А дальше начиналась жесть. Секторы «Г», «Д» и дальше по алфавиту уходили в промышленные зоны, разрушенные кварталы и просто ничейную землю, куда нормальные люди лишний раз не совались. Как только Мила услышала про школу, она замерла с ложкой на полпути ко рту. Глаза её, ещё сонные минуту назад, вдруг вспыхнули живым, тёплым светом. — В школу? — переспросила она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на надежду. Она даже подалась вперёд, чуть не ткнувшись носом в стол. — Лайтер… там же могут быть книги! Настоящие книги! Он только хмыкнул, утыкаясь в свой контейнер, но Мила уже смотрела куда-то сквозь стену. Взгляд её упал на старые полки у стола — тяжёлого, добротного, из настоящего дерева. Такой стол сохранился ещё с тех времён, когда город был обычным городом, когда никто не знал слова «секторы» и не боялся выходить на улицу. Столешница была исцарапана, в нескольких местах обожжена, но всё ещё крепкая — одна из немногих вещей в этой квартире, которая помнила ту, прежнюю жизнь. На полках, прижавшись друг к другу корешками, стояли книги. Их было немного — десятка два, не больше. Потрёпанные, выцветшие, с загнутыми страницами и следами чьих-то пальцев на обложках. Мила знала каждую наизусть. Эту, в синей обложке без корешка, Лайтер притащил прошлой зимой с какой-то разгромленной базы — она тогда три дня не выпускала её из рук. Вон ту, потолще, с рваной суперобложкой, он нашёл в заброшенном доме и сунул в рюкзак в последний момент, хотя тащить лишний груз было опасно. Она помнила каждую его вылазку, с которой он возвращался не только с крупой или патронами, но и очередной «бумажной драгоценностью». Он никогда не говорил, что ищет их специально. Но она знала. Но были и другие. Три или четыре книги, которые появились у неё неизвестно откуда. Лайтер косился на них, пару раз спрашивал, откуда они, но Мила каждый раз отводила глаза и переводила разговор. Он не настаивал — не в его привычке было, — но в такие моменты между ними повисало что-то тягучее и невысказанное. Она не врала. Просто не могла сказать. Пока не могла. — Только попробуй не заглянуть в библиотеку, — теперь в голосе Милы звучала не просьба, а требование. Она даже ложкой погрозила для убедительности. — Я всё узнаю! Лайтер усмехнулся в ложку. — Посмотрим, что там целого осталось, — буркнул он. — Не надейся сильно. — А я буду! — Мила тряхнула свежезаплетённой косой. — Потому что надежда — это… это… — Она замялась, подбирая слово. — Это последнее, что умирает, — закончил за неё Лайтер. — Во! — обрадовалась Мила. — Значит, будешь искать. Но она уже надеялась. И он это знал. Дальше они ели молча. В комнате было слышно только тихое позвякивание ложек о пластик и потрескивание углей в печке. Солнечные лучи уже сместились, теперь они золотили угол стола и край стопки одеял на полу. Лайтер доел первым — отодвинул пустой контейнер и откинулся на спинку стула, наблюдая, как Мила неторопливо доедает свою порцию. Он ждал, но не торопил — привык. Когда Мила доела, она взяла контейнеры и ложки, отнесла всё к тазу с водой и начала мыть. Вода была драгоценностью, но кашу отмывать приходилось сразу, иначе потом пришлось бы скрести ножом. Тем временем Лайтер поднялся, потянулся и направился к двери, где на гвозде висел его рюкзак. Привычно проверил: вода, сухпаёк, нож в чехле на поясе, пара пустых мешков для находок. Всё на месте. Рюкзак был старый, с выцветшей нашивкой, но надёжный — таскал его уже года три. Иногда Лайтеру казалось, что рюкзак помнит больше, чем он сам. Когда он вернулся, Мила уже домыла посуду. Застегнув кофту на ходу, подошла к открытому окну. — Готова? — коротко спросил Лайтер. — Ага. Он первым перелез через подоконник и ступил на мостик. Мост был верёвочным — старые канаты, переплетённые между собой, с досками, привязанными кое-как, но на совесть. Кто-то давно, ещё в первые месяцы после того, как всё случилось, догадался соединять соседние многоэтажки такими переправами, чтобы не спускаться вниз, где по улицам бродили заражённые. Теперь эти мостики тянулись по всему городу, связывая дома между собой, — ну, понятное дело, только те, что стояли рядом друг с другом, там, где расстояние позволяло. Целые районы превратились в сеть: с четвёртого этажа можно было перебраться на пятый соседнего дома, с пятого на третий следующего, перелезая с мостика на мостик, с крыши на крышу. Люди научились жить наверху, не касаясь земли. На землю старались лишний раз не соваться. Там было опасно — заражённые и те, кто мог оказаться хуже них. На землю спускались только те, кому это было нужно по работе: сборщики вроде Лайтера. Женщины, дети, старики почти никогда не покидали многоэтажки. Они жили наверху, в этой паутине из верёвок и досок, и редко видели землю иначе как с высоты четвёртого-пятого этажа. Лайтер протянул Миле руку, помогая перебраться. Под ногами слегка качнулось, доски скрипнули, но она уже привыкла — за полгода можно привыкнуть ко всему. Но всё равно, перебираясь, она нарочно качнула мостик посильнее и засмеялась, когда Лайтер недовольно зыркнул на неё. — Аккуратнее, — буркнул он. — А что мне будет? — Мила показала ему язык и пошла вперёд, даже не держась за канаты. Внизу, далеко внизу, виднелся пустой двор, заросший травой и заваленный тем, что осталось от прежней жизни. Но Мила не смотрела вниз. Она смотрела вперёд — на такой же серый, облупившийся дом напротив, к которому вёл их мостик. Детский дом. Раньше, в той жизни, это была обычная многоэтажка — такая же, как та, где они жили. Потом, когда начался хаос, сюда свезли детей, у которых никого не осталось. А когда хаос поутих и люди понемногу начали обживать руины, дом так и остался детским — просто теперь здесь не было воспитателей, а были те, кто просто не бросил малышей. Одной из таких была Алена. Алена жила здесь, на пятом этаже, занимала квартиру побольше. У неё была куча детей — шумных, вечно голодных, кто-то чумазый после игр, кто-то почище, если успели умыться с утра, но все живые, все под присмотром. Недавно ей подкинули тройняшек — трёх младенцев сразу, завёрнутых в одно одеяло. Кто оставил их на пороге, никто не знал, но Алена, конечно, забрала. Куда ж их девать? Теперь она с ними возилась круглосуточно, и без того уставшая, но вида не показывала. Иногда Мила смотрела на Алену и думала: откуда у неё силы? Как она не ломается? Алена как-то умудрялась кормить всю эту ораву, лечить, успокаивать по ночам, когда кому-то снились кошмары. Мила не знала, откуда у неё брались силы. Но каждый раз, когда они приходили сюда, в груди становилось теплее. Мила ходила сюда почти каждый день, когда Лайтер уходил на работу. Не то чтобы она не могла сидеть одна в их комнате — могла, конечно. Но с Аленой было спокойнее, не только ей, но и Лайтеру. Плюс Мила помогала Алене, та была только рада: понянчиться с мелкими, почистить картошку, почитать вслух тем, кто помладше. Здесь было шумно, людно и пахло жизнью. Здесь можно было ненадолго забыть, что за окнами — ад. Мостик закончился. Лайтер первым перелез на подоконник нужной квартиры — окно у Алены всегда было открыто, специально для них, — и спрыгнул внутрь. Мила за ним. В комнате пахло капустой и чем-то тёплым, почти как у них дома. Алена уже стояла в дверях — растрёпанная, в старом свитере с закатанными рукавами и усталыми, но живыми глазами. Она вытирала руки о полотенце и улыбалась. — О, явились, — сказала она просто. — Мил, ты надолго? А то у нас тут рук не хватает, картошку чистить. И с тройняшками бы помогла, если время будет. — Наверно, до вечера, — ответила Мила. — Лайтер сказал, что он на работу. Так что я надолго. — Она хитро сощурилась. — Так что времени вам помочь у меня будет достаточно. И картошку почищу, и с мелкими смогу посидеть. И даже стихи им почитаю, если будете хорошо себя вести. Алена довольно кивнула. — Вот это по-нашему. Потом перевела взгляд на Лайтера. — Сегодня надолго? — Как получится, — Лайтер тяжело вздохнул, а после добавил: — В любом случае, постараюсь как можно быстрее. Алена на это лишь понимающе кивнула. Она знала, что значит «как получится». Сама столько раз так говорила. Лайтер начал вновь лезть на подоконник и, уже стоя одной ногой на мостике, обернулся. — Мил. — Что? — она выглянула из окна, поправляя съехавший рукав кофты. — Я постараюсь прийти вечером, а не ночью. Но если я не вернусь до полуночи, оставайся здесь, с Аленой. — Он смотрит на неё ещё пару секунд, а после добавляет с улыбкой и ноткой сарказма: — А то не дай бог ночью испугаешься, а меня рядом не будет. Кто тебя успокоит? Она хотела огрызнуться, сказать, что ничего не боится. Но вместо этого просто фыркнула и показала ему язык — потому что он знал. Знал, что она боится. Знал и давал ей право не признаваться. — Иди уже, сборщик. Он усмехнулся и шагнул на мостик. Мила смотрела ему вслед ещё с минуту, болтая ногой, свисающей с подоконника. — Если не принесёшь книжку — я тебе потом тоже косу заплету! — крикнула она вдогонку. Лайтер, не оборачиваясь, махнул рукой — то ли «отстань», то ли «договорились». Мила засмеялась и спрыгнула с подоконника внутрь, к Алене и остальным ребятам. --- Лайтер уходит по верёвочному мостику — туда, где начинается его работа. Мила смотрит ему вслед, пока фигура не исчезает среди серых стен. Потом отворачивается и идёт за Аленой. Рука сама тянется к косе — трогает, теребит, гладит. Чужая работа. Его работа. Со стороны, наверное, всё это кажется странным. Сарказм за завтраком, грубоватые шутки, вечные подколы — ну будто им всё равно друг на друга. Но это только со стороны. Просто они не умеют по-другому. Не научились. А может, и не надо. Потому что когда за окнами мир развалился на куски, когда от прежней жизни остались только ржавые буквы на вывесках да старая мебель в чужих квартирах, тепло измеряется иначе. Не градусами. Не одеялами. Оно измеряется тем, кто утром дёргает тебя за плечо. Кто молча заплетает косу. Кто возвращается — даже если обещал только «постараться». Мила трогает косу и чувствует, как внутри разливается что-то тёплое. Пальцы помнят его прикосновения — прохладные, с мозолями, такие неловкие в разговорах и такие бережные в деле. Она закрывает глаза и видит не серые стены детдома, а утреннее солнце, пылинки в золотых лучах и его лицо у себя за спиной — сосредоточенное, почти родное. Чужая работа. А греет. Теплее, чем печка.