Вспышка

Утро выдалось солнечным, почти мирным. Лайтер впервые за долгое время выспался — настолько, что даже не слышал, как Мила встала и принялась за своё. Проснулся он от того, что солнце било прямо в лицо, и долго лежал, глядя в деревянный потолок, чувствуя непривычную лёгкость в теле. Плечо ещё ныло, но уже не так сильно — тупая боль сменилась тянущей, почти привычной. Он пошевелил рукой, прислушиваясь к себе. Болит, но терпимо. И то хлеб. В комнате пахло влажной тканью и мылом — тем самым, с резковатым, травянистым запахом, который Рэй привозил с фермы. Мыло было дешёвым, пахло не так, как в старом мире, но Мила была рада и такому. К запаху мыла примешивался ещё один — чуть кисловатый, от мокрых тряпок, развешанных на верёвках. Сквозняк колыхал их, и они хлопали, как маленькие флаги, иногда касаясь лица, если проходить слишком близко. Лайтер поморщился, отодвинул тряпку, которая норовила шлёпнуть его по щеке. Вездесущая, — подумал он, но вслух ничего не сказал. Он приподнялся на локте и огляделся. Всё пространство — от жилой комнаты через коридор до заброшенной кухни — было перетянуто бельевыми верёвками. На них висели тряпки, которые служили им постелью, постиранная одежда — его, Милы, даже Рэя. Окна были распахнуты настежь, сквозняк гулял по квартире, колыхал всё это разноцветное хозяйство. Лайтер подумал, что это похоже на паутину — только вместо нитей верёвки, а вместо пойманных мух — их вещи. Мила бы обиделась на такое сравнение. Он даже представил, как она упёрла бы руки в боки и сказала: «У паутины нет запаха мыла». И была бы права. На балконе, что выходил через полу‐заброшенную кухню, тоже сушились какие-то лоскуты. Даже на канатах верёвочного мостика за окном пестрели тряпки — Мила развесила их и там, пользуясь тем, что сегодня никуда не нужно было идти. Лайтер сел на ворохе одеял, который чудом остался не разобранным. Видимо Мила над ним сжалилась и дала достать. Одеяла были старыми, потёртыми, некоторые в мелких дырочках — но чистыми. Мила следила за этим. Уж слишком сильно она любит частоту. Лайтер провёл рукой по ворсу, чувствуя знакомую шершавость. Пальцы утонули в мягком, нагретом за ночь. Хоть что-то приятное, — подумал он. Мила сидела в коридоре у таза с водой, сосредоточенно намыливая очередную тряпку. Спина у неё была прямая, плечи напряжены — она вся ушла в это дело, будто от того, как хорошо она выстирает эти тряпки, зависело, наступит ли завтра день. Рядом на полу уже лежала стопка отжатых, на верёвках — ещё влажные, но уже развешанные. Пальцы у Милы покраснели от воды и мыла, но она не жаловалась. Она вообще редко жаловалась. Только иногда выдыхала — длинно, устало, и сразу бралась за следующую тряпку. — Ты когда успела? — спросил он, садясь на ворохе одеял. — А я рано встала, — Мила даже не повернулась, а толькоперекинула свою косу назад. — Ты храпел. — Я не храплю. — Ага, — она фыркнула и выжала тряпку с такой силой, будто та была в чём-то виновата. — Конечно, не храпишь. — Чистоплюйка, — сказал Лайтер беззлобно. — Зато у нас чисто, — Мила наконец повернулась и показала ему язык, улыбаясь. Лайтер хмыкнул, но спорить не стал. Потом помолчал, глядя, как она отжимает очередную тряпку, и спросил: — А где ты мыло взяла? Мила усмехнулась, не прекращая возиться. — Ха. Помнишь, Рэй недавно ходил на ферму? Вот там он мыло и приобрёл. А я за четыре медные покрышки у него взяла. По скидке, — она довольно поджала губы. — Он мне такую цену сделал за то, что я постираю и его нееоторые вещи тоже. Лайтер приподнял бровь. Мысль о том, что Мила ведёт свои дела с Рэем у него за спиной, была странной. И одновременно — почему-то забавной. — Откуда у тебя четыре медных? — спросил он, и в голосе проскользнула нотка недоверчивого любопытства. Мила рассмеялась — звонко, по-детски, и от этого смеха в серой бетонной комнате стало будто светлее. — А тебе всё расскажи, — качнула она головой. — Секрет. Лайтер хотел что-то сказать, но Мила уже отвернулась к тазу. Он покачал головой. Мысль о том, откуда у этой мелкой взялись деньги, сверлила его не хуже, чем боль в плече. Книги, которые он не приносил. Мыло. И эти чёртовы медики. Что дальше? Армия наёмников? Собственный склад боеприпасов? Он перебирал в голове все возможные варианты. Нашла? Украла? Выменяла на что-то? Вспомнил книги, которые появились на полке неизвестно откуда. Тогда он не стал спрашивать — решил, что Мила сама расскажет, когда захочет. Но она не рассказывала. И сейчас не собиралась. Лайтер поймал себя на том, что это его одновременно злило и... забавляло. Она росла. У неё появлялись свои секреты. Своя жизнь, в которую он влезал не до конца. — Тайная личность, — буркнул он. — Ага, — Мила даже не обернулась. — Я вообще женщина-загадка. Лайтер фыркнул. Ну хоть не скучно с ней. Он встал, умылся остатками воды из банки на подоконнике. Вода была чуть тёплой — за ночь нагрелась на солнце. Лайтер плеснул в лицо, провёл мокрыми пальцами по шее. Холодновато, но бодрит. Капли стекли за воротник, он поёжился. Потом натянул футболку, перекинул куртку через здоровое плечо. Левая рука плохо слушалась, пришлось помогать правой. Хорош боец, — подумал он с горечью. — С одной рукой. — Я в госпиталь, — сказал он, уже стоя в дверях. — Ага, — Мила кивнула, не поднимая головы. — Руку там покажи. И заодно спроси, как тот парень. Лайтер хотел спросить, откуда она знает про парня, но передумал. С этой мелкой никогда не угадаешь. Он вышел на мостик, пробираясь между развешанными тряпками. Одна из них хлестнула его по лицу — мокрая, холодная. Лайтер чертыхнулся, отодвинул её и пошёл дальше. Мила всё так же стирала, размеренно, сосредоточенно, будто это было самое важное дело в мире. День был в самом разгаре — солнце стояло высоко, доски под ногами нагрелись так, что чувствовалось даже сквозь подошву. Лайтер шёл не спеша, щурясь от света. Внизу, в дворах, было тихо — зомби в такую жару предпочитали отсиживаться в тени. «Хоть они не дураки», — подумал Лайтер. На полпути он остановился. На соседнем мостике, этажом выше, кто-то развешивал тряпки — женщина в старом платке, худая, сгорбленная. Она не обернулась. Лайтер не стал её окликать. Свои, не свои — какая разница. Он пошёл дальше, стараясь не глядеть вниз, где между домами бродили тени. Ветер дул с востока, пахло пылью и нагретым бетоном. Где-то далеко, за домами, крикнула птица — живая, настоящая. Лайтер на секунду задержался, прислушиваясь. Птицы выжили. Странно. Он поймал себя на мысли, что завидует им. У них нет ни плеча, ни госпиталя, ни парня, который лежит без сознания и не даёт спать по ночам. Он уже почти дошёл до нужного подъезда, когда на третьем этаже заметил знакомую фигуру. Рэй выходил из своей квартиры, за ним вилась Веснушка. Увидев Лайтера, он остановился, усмехнулся. — О, живой. А я думал, тебя уже зомбари сожрали. — Почти, — буркнул Лайтер. А ведь ещё немного и это была бы не шутка. Рэй глянул на его плечо, на напряжённую позу, на то, как Лайтер держит левую руку, и хмыкнул. Он понял все без слов. — Лира смотрела? — Ага. — Ну и сиди дома, — Рэй похлопал его по здоровому плечу. — С Милой хоть немного побудешь, время с ней проведёшь. А то она на тебя уже деться начинает. — Знаю, — Лайтер дёрнул уголком рта. Рэй хотел ещё что-то сказать, но Веснушка потянула его вперёд, и он только махнул рукой и пошёл дальше. Лайтер двинулся к лестнице. Лестница тянулась бесконечно. Лайтер считал ступеньки, чтобы не думать о плече — на третьем пролёте оно снова прострелило, и он замер, прижимая левую руку к боку. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Дышал через раз, стараясь не шуметь. Пот заливал глаза, он вытер лоб тыльной стороной ладони — ладонь пахла пылью и горечью. Хоть бы не упасть, — подумал он. Будет картина: притащил парня, а сам с лестницы свалился. На площадке между третьим и четвёртым этажами кто-то оставил старую банку из-под тушёнки. Лайтер пнул её носком ботинка — банка покатилась вниз, звякнула о стену и затихла где-то в темноте. Он поморщился. Шум. Лишний шум. Прислушался — внизу было тихо. Вроде пронесло. Пятый этаж. Лайтер перевёл дух, вытер лоб. Пот пах горечью и пылью. Он постучал — коротко, три раза, потом ещё два. Условный стук, который здесь знали все свои. Костяшки стучали по старому дереву глухо, почти беззвучно. — Заходи! — раздалось изнутри. Голос Лиры был хриплым, будто она только что проснулась. Или не ложилась вовсе. Лайтер толкнул дверь. Она открылась с протяжным скрипом — петли давно не смазывали, и звук резанул по ушам. Внутри пахло травами, спиртом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего у Лайтера свело скулы. Ненавижу этот запах, — подумал он, переступая порог. Как в морге. Или в аптеке. Какая разница. Лира стояла у стола, перебирая какие-то тряпки. Вчерашняя коса расплелась, волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли синяки — она не ложилась, видимо, с самого утра. Очки съехали на кончик носа, и она даже не пыталась их поправить. Только хмуро зевнула, прикрывая рот ладонью. — О, явился, — она зевнула, не закрывая рта, и махнула рукой на табурет. — Садись давай. Плечо показывай. Лайтер сел. Табурет под ним скрипнул — старая деревяшка, сколотая, с торчащим гвоздём, который Лира подкладывала тряпкой, чтобы никто не поранился. Лайтер поморщился, но промолчал. Хоть бы не впился, — подумал он, устраиваясь поудобнее. Лира подошла, стянула с него куртку и помогла стянуть футболку, а после ловко развязала фиксацию. Пальцы у неё были холодные — как и у Киры, вечно холодные. Лайтер вздрогнул от прикосновения. Она повернула его плечо, провела пальцами по мышцам. — Шевели. — Сказала она громко зевая. Лайтер поднял, а после поморщился, но сделал. Лира хмыкнула. — Жить будешь. Руку неделю не нагружай. И вообще сиди дома, — она зевнула снова. — А то знаю я тебя. Если ты не навылозке, то сто процентов у Рэя помогая ему с физической работой. А мене потом, что делать, если ты ещё больше плечо повредиш и припрешся? — Не припрусь, — буркнул Лайтер. — Ага, — Лира фыркнула. — Слышали уже. Она говорила что-то ещё, но Лайтер уже не слушал. Взгляд его упал на кушетку у противоположной стены, где лежал тот самый парень. В госпитале было душно — окна не открывали, чтобы не создавать сквозняк для больного. Пахло травами, спиртом и ещё чем-то сладковатым, почти приторным. Лайтер поморщился. Он никогда не любил больничный запах лекарств. Даже в старом мире, когда был ребёнком. Кушетка была старой, обитой когда-то чёрным дерматином, который теперь потрескался и местами облез. В прорехи вылезала пожелтевшая вата — её Лира пыталась засунуть обратно, но она всё равно лезла, стоило кому-то сесть рядом. В изголовье лежала сложенная в несколько раз простыня — вместо подушки. Она была чистой, но такой старой, что сквозь тонкую ткань просвечивали пятна, которые уже не отстирывались. В ногах — скомканное одеяло, такое ветхое, что сквозь дыры виднелась набивка. Лайтер подумал, что это одеяло, наверное, помнило ещё первую зиму после «вспышки». Рядом с кушеткой стоял табурет, на котором теснились миска с водой, стопка чистых тряпок и маленькая бутылка с мутноватой жидкостью — спирт, наверное. Или что-то, что они используют вместо него. Парень лежал на спине, лицом к потолку. Чёрные волосы были распущены, длиной чуть выше плеч, запутанные, спутанные, сбились в колтуны, но в свете, падающем из окна, казались почти синими. Черты лица мягкие, не острые — тонкий нос, спокойные губы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Совсем молодой. Лайтер подумал, что ему, наверное, лет восемнадцать, может, девятнадцать — выглядел он молодо, даже сейчас, бледный и измождённый. На скуле у него был старый шрам, почти белый, едва заметный. Лайтер почему-то задержал на нём взгляд. Интересно, откуда он у него. Ещё до «вспышки»? Или уже после? Он представил, как этот парень когда-то улыбался. Как ходил по улицам, где не нужно было бояться. Как, может быть, читал те же книжки, что и Мила. Или другие. Лайтер поймал себя на мысли, что хочет узнать, какие. — А где Кира? — спросил он, отводя глаза от парня. — Отсыпается, — Лира кивнула в сторону соседней комнаты. — Следила за ним всю ночь. Поила, обтирала. Я её еле уговорила прилечь. Лайтер кивнул. Представил, как Кира сидит на табурете, вглядывается в бледное лицо парня, щупает пульс, считает минуты до следующего глотка воды. Он знал эту её молчаливую упёртость. С ней не поспоришь. — А он всё время так? — кивнул он на кушетку. — Ну всмысле... в отключке? Лира, не отрываясь от фиксации, покосилась туда. — Ну не танцует же, — фыркнула она. — Пару раз за ночь приходил в себя, глаза открывал, опять вырубался. Организм восстанавливается. Мы его поили всю ночь, по глоточку. Она выпрямилась, постучала пальцем по его плечу, проверяя фиксацию. — Так что неделю не дёргаешься. Сиди дома, читай Миле книжки. — Ага, — буркнул Лайтер, всё ещё глядя на парня. — Сколько ему? Лет восемнадцать? Девятнадцать? — Почем я знаю? — Лира пожала плечами. — Молодой совсем. Хорошо, что ты его вытащил. Ещё бы день — и всё. — Значит, повезло ему, — сказал Лайтер, и в голосе проскользнула нотка сарказма. — А я вот тут с больным плечом сиди и радуйся. Лира хмыкнула, но ничего не ответила. Только покачала головой. — Ладно, — Лайтер поднялся, натянул куртку. — Иди выспись, а то на зомби похожа. Он цокнул языком, поправил воротник и уже собрался уходить, но на секунду задержал взгляд на парне. Худой, бледный, волосы спутанные. И зачем он только его вытащил? Лежал бы себе в той лаборантской, гнил потихоньку — и дел бы меньше. А теперь таскайся, проверяй, переживай. Слабак, — сказал он себе. Не мог пройти мимо. — Завтра зайдёшь? — бросила ему вслед Лира. — Ага, — буркнул он, не оборачиваясь. — Посмотрю, как он. Может, очухается уже, надоело на труп смотреть. — Спасибо, милый, — Лира зевнула и показала ему язык. — Завтра жду. Лайтер вышел в коридор, и дверь за ним закрылась. --- Он вернулся в квартиру спустя полчаса и просидел дома почти весь остаток дня. Мила всё ещё стирала — развешивала последние тряпки, перебирала уже сухие, складывала их в стопку. Лайтер сидел на табурете, смотрел на неё и чувствовал, как от безделья начинают зудеть руки. Он попробовал встать, подойти к плите — может, хоть суп какой сварить, раз уж всё равно делать нечего. Но Мила, даже не оборачиваясь, бросила строго: — Сиди. Я сама. Лайтер замер на полпути. — Я только... — Сиди, — повторила она, поворачиваясь и упирая руки в боки. — Тебе отдыхать надо. Не каждый день ты дома сидишь. Отдыхай. Лайтер вздохнул и снова опустился на табурет. Она была права — ему не часто выпадал шанс просто посидеть, ничего не делая. Но это «ничего не делание» сводило его с ума. Лайтер хотел возразить — ну какая, к чёрту, готовка одной рукой? Но Мила смотрела так, будто он собирался не суп варить, а подорвать дом. Или себя. Или их обоих. — Ладно, — сдался он. Мила ещё секунду сверлила его взглядом, потом кивнула и отвернулась к плите. — Вот и молодец, — бросила она уже в спину. Лайтер смотрел на свои руки. Правую — здоровую, левую — в фиксации. Он вспомнил, как несколько лет назад, когда они только нашли эту квартиру, он мог работать сутками. Таскал воду, чинил мостики, ходил на вылазки. А теперь сидит, как старик, и смотрит, как Мила мешает ложкой в кастрюле. Дрянь дело, — подумал он. Совсем дрянь. Он ненавидел это состояние. Беспомощное, никчёмное. С больной рукой он не мог ничего — ни на вылазку сходить, ни воды натаскать, ни Рэю помочь, чтобы заработать хоть какие-то медики. Даже Алене помочь с детьми было трудновато — плечо болело при любом неосторожном движении. Сиди и смотри, как другие работают. Прелесть. Мила, видимо, заметила, каким хмурым он сидит. Она закончила с кастрюлями, вытерла руки о тряпку и отошла к заброшенной кухне. — Что ты делаешь? — спросил Лайтер, подозрительно прищурившись. Мила не ответила. Она приоткрыла дверцу одного из шкафчиков, залезла внутрь и достала небольшую коробочку. Лайтер не помнил, чтобы они там что-то хранили. Значит, опять её секреты. Она вернулась к столу, поставила коробочку перед Лайтером и открыла. Внутри лежала сушёная травяная крошка. Пахло мятой и чем-то ещё — сладковатым, летним, почти забытым. Лайтер узнал запах. Иван-чай. Он уже открыл рот, чтобы спросить, откуда она это взяла, но Мила опередила его: — Помнишь, ты в прошлом году приносил целую охапку? — сказала она, присаживаясь рядом. — Я тогда её перетёрла. Листья порванные, пожмухнутые — всё это поместила в банку на несколько дней, а потом высушила. Вот и чай. Лайтер смотрел на коробочку, потом на Милу. Та сидела довольная, чуть улыбалась, и было видно — она гордится собой. Опять сюрприз. Опять она что-то устроила у него за спиной. Он вспомнил, как они ходили на пустырь собирать иван-чай, как она перетирала листья, как пахло её пальцы после этой возни. Он тогда посмеялся, сказал, что из этого ничего не выйдет. А она сделала. — Так вот, значит, откуда... — начал он, но Мила перебила: — Ага. А ты думал, откуда? — она пододвинула коробочку ближе. — Заварим? Лайтер хмыкнул. Губы дрогнули в чём-то похожем на улыбку. — Давай, — сказал он. — Чай, конечно, не водка, но сойдёт. Мила закатила глаза, но быстро поставила воду, засыпала в кружку щепотку травы, залила кипятком. Они сидели рядом, глядя, как поднимается пар, и молчали. Лайтер смотрел на кружку, на пар, который поднимался и таял в воздухе, и думал о том, что этот чай — единственное напоминание о лете. О том, как они с Милой ходили на пустырь собирать иван-чай, как она перетирала листья, как пахло её пальцы после этой возни. Он тогда посмеялся, сказал, что из этого ничего не выйдет. А она сделала. И теперь они сидят и пьют чай, будто в старом мире, где не нужно было бояться выходить за дверь. Лайтер не знал, о чём она думает сейчас. О книгах? О том парне в госпитале? О том, что завтра снова нужно будет стирать? Он не спрашивал. Иногда молчать было лучше. Он вздохнул, сделал глоток. Чай был терпким, чуть сладковатым, пах летом и тем, что уже никогда не вернётся. Тепло разлилось по груди, пальцы перестали дрожать. За окном темнело, тени удлинялись, комната постепенно погружалась в сумерки. Где-то далеко выли зомби. Но здесь, в этой маленькой комнате, было тепло и спокойно. — Хорошо, — сказал Лайтер. — Ага, — Мила кивнула, прижимаясь плечом к его руке. И они сидели так до темноты. --- Мила уснула первой. Лайтер сидел в темноте, слушая её ровное дыхание. За окном выли зомби. Где-то далеко, в госпитале, лежал тот парень. Без сознания, бледный, чёрные волосы разметались по подушке. Лайтер подумал, что завтра снова пойдёт туда. Проверит, как он. И плечо покажет. И, может, спросит, как его зовут. Если, конечно, он очнётся. А если нет? — подумал Лайтер. И не нашёл ответа. Он лёг на спину, уставился в потолок. Деревянный, тёмный, в трещинах. Он знал его как свои пять пальцев. И почему-то сейчас он казался ему чужим. Лайтер закрыл глаза и провалился в сон.