Небесам до нас далеко (О, я буду любить тебя, даже когда мое тело обратится в прах)

В то мгновение, когда Илья надевает обручальное кольцо на палец Шейна, мир впервые в его жизни словно замирает. Наступает покой, которого Шейн никогда прежде не знал. Они женаты. Мужья. Илья перехватывает Шейна за талию, слегка наклоняет его и целует, вкладывая в это всего себя. Шейн берет лицо Ильи в ладони и тает в его объятиях. Он забывает о том, что вокруг них — друзья, товарищи по команде, его родители. И он почти уверен, что они не оторвались бы друг от друга ни на следующую неделю, ни на год, ни на тысячелетие, если бы досадная потребность в кислороде не заставила их разомкнуть губы и сделать вдох. Если бы девятнадцатилетний Шейн мог увидеть его сейчас — тот до одури напуганный пацан, который увяз по самые уши в ту самую секунду, как Илья спросил номер его комнаты в раздевалке, — если бы он знал, что у него будет еще один «первый поцелуй» с Ильей (на этот раз в качестве законного супруга), этот пацан бы просто рухнул в обморок от паники. Илья снова подается вперед, целует его и шепчет: — Я тебя люблю. — Ya tebya lyublyu, — отзывается Шейн, пока его тянут обратно в дом, чтобы подписать свидетельство о браке. Они быстро подписывают бумаги, пока Нэнси, их регистратор, развлекает их историей о самой безумной свадьбе, которую ей доводилось вести. — В общем, после того как бывший парень заявил протест, пара увела его в подсобку часовни, чтобы поговорить. Они вышли минут через тридцать и объявили мне и всем остальным, что теперь женятся не только друг на друге, но и на этом бывшем. Илья — который, собственно, первым и попросил рассказать самую дикую свадебную историю — замечает: — Хэппи-энды — это хорошо, да? А ведь всё могло закончиться грязным скандалом. Нэнси кивает: — Это очень эмоциональный день. Он может выбить из колеи кого угодно. Однажды у меня невеста разрыдалась после того, как мать сказала ей, что все те годы, что они с женихом были вместе до свадьбы, больше не идут в счет их годовщины. Теперь им придется начать отсчет заново — к своей первой годовщине брака. Невесте показалось, что это чудовищно несправедливо. Шейн рыдать не собирается, но он абсолютно согласен с той невестой. Действительно кажется какой-то херней, что все годы, что он любил Илью, технически больше «не в счет». Нэнси пожимает им руки и говорит: — Еще раз поздравляю! Надеюсь, ваш первый год в браке будет чудесным! Все эти новые слова «впервые» — это так волнительно. Шейн как-то не особо задумывался о том, что будет после свадьбы. Он не глупый и не легкомысленный; просто вся эта ситуация с тем, что его жизнь перевернулась с ног на голову, немного отвлекала от размышлений о том, каково это — на самом деле быть замужем за Ильей. Он полагает, что всё будет так же, как когда они просто встречались. Только теперь они будут гораздо ближе, ведь они наконец-то живут вместе и играют за одну команду. Они значат что-то друг для друга уже больше десяти лет — сколько этих «впервые» у них вообще могло остаться? Но с другой стороны, у них только что случился очередной «первый» поцелуй. Может, Нэнси и права. Может, впереди их ждет еще много таких «впервые». /// Первое свидание — Что ты хочешь на ужин? — спрашивает Шейн. Он стоит перед холодильником с открытой дверцей, изучает полки, и в голове у него абсолютно пусто. Его мозг пребывает в блаженной отключке еще со времен медового месяца и никак не хочет возвращаться в рабочий режим, хотя они вернулись уже почти неделю назад. — А? — отзывается Илья с дивана в гостиной, где он балансирует на грани сна и яви, а Аня свернулась клубком у его бока. — Ужин, — говорит Шейн, закрывая дверцу холодильника и открывая её снова. Он втайне надеется, что готовое блюдо просто материализуется из воздуха, если открывать дверцы с нужной скоростью. — Есть мысли? Предпочтения? — Что-нибудь, с чем меньше всего возни. Шейн закрывает холодильник, плетется к дивану и переваливается через спинку, чтобы погладить Аню. — Это категорически бесполезный ответ. Илья пожимает плечами, ничуть не смущенный собственной бесполезностью. Он потягивается, закидывая руки за голову, и свешивает ступни с другого края дивана, вытягивая ноги во всю длину. — Можем заказать доставку. Шейн чувствует укол тревоги. Они пробыли в Испании почти две недели — две недели, когда Шейн не мог контролировать, какую еду им подают. И хотя питались они не так уж вредно, сама мысль о том, чтобы снова не готовить еду самому, вызывает у него приступ вины. Должно быть, это отражается на его лице, потому что Илья говорит: — Как насчет того места с тем... — он машет руками в воздухе, словно пытаясь выхватить английские слова, ускользающие из засыпающего мозга, — салатом, который тебе нравится? Где все эти фрукты и курица? — Летний салат из «Бон Омм»? — уточняет Шейн. — Да, он, — говорит Илья, садясь, и его спина хрустит от этого движения. — У них нет доставки, помнишь? — говорит Шейн. — Мы всегда забираем его сами по пути домой. Илья трет заспанные глаза и встает. — Значит, поедем туда. Новый шип тревоги вонзается Шейну в горло. Они совершили каминг-аут уже несколько месяцев назад, а шесть дней назад буквально сосались на улицах Ибицы посреди белого дня. Но то был их медовый месяц, в Европе, в невероятно гейском городе. Это ощущалось иначе. А это — дом, где они всегда прятали себя, свои отношения, свою любовь. Шейн делает вдох и напоминает себе, что им больше не нужно этого делать. Если они хотят пойти поужинать вечером случайного августовского вторника — они могут. С большей уверенностью, чем он чувствует на самом деле, Шейн говорит: — Ладно, погнали. Улыбка Ильи — крошечная, но довольная. — Дорога до города занимает гораздо меньше времени, чем помнит Шейн: Илья ведет свой кричащий спорткар с той неоспоримой уверенностью, которую обычно приберегает для хоккея и для того, чтобы доводить Шейна до оргазма. Обычно, когда Илья такой, Шейн не может сосредоточиться ни на чем, кроме него — именно так они вообще впервые оказались голыми в одной постели. Но сейчас мозг Шейна почему-то постоянно сбоит на мысли о том, что они едут ужинать в их родном городе и им больше не нужно об этом переживать. Они уже ходили вместе в рестораны в Оттаве, ради всего святого. Черт возьми, перед свадьбой они ужинали за счет владельцев «Кентавров». Не говоря уже о том, что на Ибице они ходили куда-то каждый вечер. И везде до тошноты липли друг к другу. Шейн ни разу об этом не задумывался — целовал Илью так, как ему хотелось, и где хотелось, они держались за руки, обнимали друг друга за талию и плечи. Они были в медовом месяце в Европе, в окружении других квир-пар, они почти не выделялись из толпы. Но здесь, дома, они бросаются в глаза. Местная слава и нехватка других квир-пар вокруг заставляют Шейна чувствовать себя так, словно каждый, кто на них смотрит, целится в них из снайперской винтовки. И это просто смешно. У них еще не было ни одного негативного столкновения лицом к лицу с публикой. Но этот страх быть раскрытым, замеченным и осужденным, стать объектом ненависти и презрения — это место, где Шейн ментально обитал больше десяти лет, а может, и всю свою жизнь. Те рефлексы, которые помогали тебе выживать раньше, не отмирают быстро и безболезненно только от того, что ты счастливо вышел из шкафа. Илья плавно выруливает своего оранжевого монстра к зоне парковки. Он смотрит на Шейна. Илья потрясающе красив в мягком свете заходящего солнца. Поцелованная солнцем золотистая кожа, взъерошенные кудри, обрамляющие его великолепное лицо, словно нимб. Он ухмыляется, в нем чувствуется легкий трепет предвкушения, но в морщинках у его глаз кроется нечто иное. Он слишком хорошо знает Шейна. Знает, что тот может запаниковать в любую секунду. Илья готов к тому, что Шейн в любой момент может выбить у него почву из-под ног. — В порядке? — спрашивает Илья. Тысяча вопросов, упакованных в это крошечное слово, и никакого осуждения, если Шейн не в порядке. И боже, как же Шейн его любит. Он хватает Илью за шею, рывком тянет на себя через рычаг переключения передач и целует — глубоко и медленно. Это было бы романтично, не будь это так до неприличия откровенно: Илья отвечает на звериную потребность Шейна в физическом контакте с равной страстью. Они со смехом отрываются друг от друга, когда Илья с размаху впечатывается бедром в коробку передач, пытаясь подобраться к Шейну поближе. — Господи боже, Холландер, — пыхтит Илья. — Я тебя люблю, — отвечает Шейн, целуя Илью в лоб, а затем в щеки. Он уже готов снова припасть к губам мужа, когда парковщик стучит в окно со стороны водителя, прерывая их. — Ах да, ужин, — говорит Шейн, выпуская мужа из объятий и отстегивая ремень безопасности. Ужин проходит восхитительно, весело и — к полному, абсолютному восторгу Шейна — совершенно без происшествий. Ровно до того момента, пока им не приносят счет. Маленькая девочка, примерно ровесница Джейд и Руби, подбегает к их столику. Она смотрит на Илью с абсолютным благоговением (Шейн отлично знает этот взгляд, он достаточно раз видел его в зеркале) и спрашивает: — А вы Илья Розанов? У нее не хватает двух передних зубов, поэтому его фамилия звучит как «Рофанов». Илья мгновенно очарован. — Да, это я. — Я так и знала, — благоговейно выдыхает девочка. — Вы мой любимый иглок. Когда я выласту, я буду как вы. Шейн прикрывает улыбающийся рот рукой, пока Илья уделяет девочке все свое внимание. — Я в этом не сомневаюсь, — говорит ей Илья. — Ты уже лучший центр в своей возрастной группе, да? Она гордо кивает: — Стальшие мальчишки даже угнаться за мной не могут, я такая быстлая. Улыбка Ильи становится хищной и ослепительной. С другого конца ресторана доносится громкий, возмущенный шепот: — Боже мой, Ноэль! — Рядом материализуется женщина с такими же каштановыми волосами и глазами, как у девочки. — Я же говорила тебе не беспокоить его. Мама Ноэль по очереди переводит взгляд с Шейна на Илью, ее глаза расширены от неловкости. — Мне так, так жаль. — Никаких проблем, правда, — заверяет ее Шейн. — Для меня очень важно общаться со всеми самыми быстрыми конькобежцами во всех лигах, — говорит Илья матери и дочери. — Я быстрее тебя, — напоминает ему Шейн. — По сути, была ничья, — возражает Илья. — Ноэль, расскажи-ка еще, как ты уничтожаешь этих медлительных мальчишек, которые за тобой не успевают? И Ноэль срывается с места, как ракета, развлекая Илью историями из своей детской лиги. Илья настолько очарован — кивает, задает вопросы, уделяя ей все свое внимание, — что проходит добрых пятнадцать минут, прежде чем мама Ноэль вмешивается. — Ноэль, милая, нам пора позволить мистеру Розанову и мистеру Холландеру вернуться к их вечеру. Поблагодари их за уделенное время. Ноэль поворачивается к маме и жалуется сквозь стиснутые зубы: — Но мам... — Мы отняли достаточно времени у мистера Розанова и его мужа. Скажи спасибо. Шейн замирает. У мистера Розанова и его мужа. Он впервые слышит эти слова от незнакомки, они с Ильей впервые вышли в свет, и кто-то, кого они не знают, относится к их отношениям как к чему-то абсолютно обыденному. Всё то время, пока Ноэль фотографируется с Ильей, Шейн отчаянно сдерживает слезы. Ноэль с мамой уходят с кучей фотографий и приглашением присоединиться к ним в хоккейном лагере следующим летом. Вскоре после этого они с Ильей выходят из ресторана, держась за руки. /// Первый «командный ужин» с «Кентаврами» Шейн снова переодевает футболку, пока Илья наблюдает за ним с кровати. Аня свернулась калачиком на половине Шейна, положив голову на его подушку. — Как я выгляжу? — спрашивает Шейн, указывая на свои шорты и футболку. — Ты выглядишь отлично, — отвечает Илья с дразнящей ухмылкой. — И в предыдущих четырех футболках ты тоже выглядел отлично. — Я знаю, что веду себя... странно, — признает Шейн. — Я просто хочу произвести хорошее первое впечатление. Брови Ильи ползут на лоб. — Первое впечатление? Вся команда была на нашей свадьбе. Ты играл против большинства из них годами. Мне кажется, шанс на первое впечатление уже упущен. — Первое впечатление в качестве их товарища по команде, а не противника или твоего мужа, — уточняет Шейн. Он смотрит в зеркало, оглядывая себя. И задается вопросом, нет ли у него вещи, которая бы лучше кричала: «Эй, пожалуйста, воспринимайте меня просто как обычного новенького, а не как бывшего врага номер один или мужа вашего капитана», но, пожалуй, он требует от своего гардероба слишком многого. — Это глупо. Я веду себя глупо. Илья подхватывает Аню и вскакивает на ноги. — Не глупо, — говорит он, бережно опуская их собаку на пол и подходя к Шейну. — Ты нервничаешь. Это нормально — нервничать, когда ты не был новеньким в команде с девятнадцати лет. — Не напоминай, — пыхтит Шейн, одергивая подол футболки. — Moya lyubov, vse budet khorosho, — успокаивает Илья. Всё будет хорошо. Колени Шейна превращаются в желе — как и всегда, когда Илья переходит на родной язык. Шейн хватается за талию мужа, его пальцы сжимают мышцы пресса и спины Ильи сквозь мягкую ткань футболки. Может, им и не обязательно идти к Буду на это тимбилдинг-мероприятие... Мысли Шейна, должно быть, четко отражаются у него на лице, потому что Илья издает низкий, хриплый смешок, наклоняясь, чтобы поцеловать Шейна в лоб, щеку и шею чуть ниже уха. Он шепчет: — После, dorogoy. Если будешь хорошо себя вести. — О, Господи... — Шейн опирается о стену, чтобы не упасть. Илья перехватывает его за основание шеи, там, где она переходит в плечо, и сжимает пальцы. Если бы Шейн не подпирал стену, он бы уже рухнул на колени. — Нам ведь нужно быть там только через двадцать минут, да? Илья снова сжимает его шею, затем надавливает на плечо. И Шейн позволяет себе сползти на пол. Им обоим требуется еще один душ, но когда они наконец выходят из дома, они отстают от графика всего на пятнадцать минут. /// — А вот и они! — приветствует их Буд по прибытии. Как только они проходят в калитку, он сгребает их в общую охапку, что сильно (и приятно) удивляет Шейна. — Рад, что вы, парни, смогли выбраться. — Он отстраняется и раскатисто объявляет на весь двор: — Молодожены наконец-то соизволили почтить нас своим присутствием! Раздается хор громогласных приветствий — по большей части слегка смущающих («Господи, Роз, что ты сделал с шеей Холландера?»), но искренних в своей радости от их прихода. Парни по очереди затягивают Шейна и Илью в рукопожатия и объятия — в основном в объятия, эта группа оказалась исключительно тактильной — расспрашивая о медовом месяце и о том, как там Аня, пока Буд наполняет для них тарелки. Круг вокруг костра расширяется, и из ниоткуда материализуются два свободных стула. Они садятся и приступают к еде. Шейна тут же втягивают в разговор с Шуинаром и Барреттом об обменах перед сезоном, объявленных в начале недели. — Поверить не могу, что Даллас отпустил Бушара, — говорит Шуинар. Барретт стонет: — Да еще и в ЛА. — Играть против их линии защиты в ноябре будет вообще не весело, — замечает Шейн, прежде чем откусить еще кусок курицы барбекю. Илья был прав — Буд удивительно хорошо готовит. — Да нет, прорвемся, — отвечает Шуинар. — У нас достаточно глубины состава по всем... — Уже говорите о хоккее? — вмешивается Илья. — Мы профессиональная хоккейная команда, Роз, — отшучивается Барретт. — Возможно, ты подзабыл об этом, пока был занят в своем медовом месяце. Шейн заливается краской, но смеется — такие подколки он может стерпеть, даже если еще не совсем привык к тому, что все знают так много о его сексуальной жизни. — Кстати об этом, — кричит Хейс с другой стороны костра. — Как Испания? Лиза целую вечность хочет туда съездить. Следующие пара часов пролетают незаметно. Шейн даже не осознает, насколько уже поздно, замечая лишь, что солнце окончательно село, а большинство парней становятся всё дурашливее по мере того, как растет гора пустых пивных банок. Хаас, похожий на олененка Бэмби, чуть не заваливается в костер, когда встает, чтобы пойти в туалет. Янг ловит его и помогает сесть обратно. — Осторожнее, Хааси, — кричит Илья, передавая Шейну еще один имбирный эль. — От тренировок на следующей неделе тебя не освободят, даже если ты себя подожжешь. — Поверить не могу, что мы уже вернулись, — говорит Буд. — Такое чувство, что лето становится всё короче. — Ну, лето всегда короче, когда ты попадаешь в гребаный плей-офф, — отзывается Барретт, поднимая банку с пивом. Все радостно вопят и делают то же самое. Барретт поворачивается к Шейну: — Готов зажечь с нами в этом году, Холландер? — О, эм... — Шейн почти давится напитком. — Да, абсолютно. Жду не дождусь, когда выйду с вами на лед. Барретт смеется: — А почему у тебя такое лицо, будто я только что предложил тебе поучаствовать в удалении нерва из зуба? Шейн морщится. Барретт пихает его локтем. — Расслабься, Холландер. Я просто прикалываюсь. Я сам пришел в команду месяцев десять назад. Помню, как мандражировал тогда. Представить не могу, каково сейчас тебе. Шейн делает большой глоток, используя его как предлог, чтобы взять паузу и подумать. Говорит себе перестать загоняться — это же Барретт, к которому Шейн уже начал проникаться симпатией. Барретт, который, возможно, один из немногих людей в мире, способных понять, что чувствует Шейн. — Это было... тяжеловато, — говорит он. — В основном всё было хорошо. Отлично. Потрясающе. И я правда счастлив играть с вами, но... — Ты думал, что уйдешь на пенсию «Вояджером», — заканчивает за него Барретт. — С моей прошлой командой всё закончилось... не очень хорошо, — деликатно объясняет Шейн. Он не хочет вдаваться в подробности, рана еще слишком свежа, и, возможно, никогда не затянется должным образом. — Они знали, что я гей, но узнать про Илью оказалось для большинства из них перебором. — А теперь тебе предстоит стать новеньким в команде собственного мужа, что наверняка выносит мозг, — подытоживает Барретт. Шейн кивает. — Но я готов играть, готов вливаться в коллектив. И у нас с Ильей есть правила: мы будем вести себя профессионально... — Холландер, — Барретт поднимает руку, прерывая тщательно заготовленную речь Шейна о браке и профессионализме на рабочем месте. Его многоступенчатый план по поддержанию атмосферы, которая не оттолкнет никого из товарищей по команде. Барретт говорит мягко: — Никто не упадет в обморок, если ты поцелуешь своего мужа. — Я знаю, парни здесь отличные, но когда мы на работе... — Когда вы на работе, вы всё еще женаты, — обрывает Барретт. — Мой парень, Харрис, работает в пресс-службе «Кентавров». Так что это не совсем то же самое, что у вас с Розом, но достаточно близко. Думаю, все в этой команде видели, как мы целуемся, и не раз. — Мы не хотим быть отвлекающим фактором, — упрямо говорит Шейн. — Обещаю тебе, будет куда более отвлекающе, если вы двое начнете притворяться, что вы не те, кто вы есть. Типа, понятное дело, не стоит трахаться в центральном круге прямо посреди тренировки, — Барретт сам смеется над своей шуткой, а Шейн заливается густым румянцем и надеется, что Барретт спишет это на жар от костра, — но вам же не обязательно делить номера с другими игроками во время выездных матчей. Шейн таращится на него, приоткрыв рот. — Мы... мы именно это и планировали делать. — Матерь божья, Холландер, — недоверчиво стонет Барретт. Он сует пальцы в рот и пронзительно свистит. Когда разговоры в кругу стихают, Барретт встает и объявляет: — Внимание, команда: Холландер только что сообщил мне, что они с Розом планируют не жить в одном номере на выездах... — Да бляха-муха, — возмущенно выдыхает Шуинар. — Чур не я! — кричит Буд. — Пусть кто-нибудь другой разбирается с Розом... Хейс качает головой: — С чего бы? Это вообще ни к чему и... — Мы не хотим, чтобы вы, парни, переживали, — защищается Шейн. Потому что, по правде говоря, это была его идея. — Мы не позволим нашим отношениям повлиять на игру. Мы не допустим, чтобы это стало отвлекающим фактором. Рядом с ним Илья скрестил руки на груди, нацепив свою фирменную говнюкскую ухмылку. — Холландер, мы могли бы потратить всё время от сегодняшнего дня и до начала тренировок на следующей неделе, перечисляя тебе причины, почему это полная глупость, — говорит Буд. — Но вместо этого, — Барретт поднимает руку, обрывая хор голосов, готовых заняться именно этим, — мы проведем небольшую демонстрацию. Итак, джентльмены, кто готов делить номер с любым из этих двух придурков на выездах? — Я бы предпочел упасть в костер, — немедленно отзывается Хаас. — Как я уже сказал, я воспользуюсь привилегиями альтернативного капитана, — заявляет Буд. — Я не собираюсь спать в коридоре только потому, что находиться рядом с Розом невыносимо. — А я не горю желанием справляться со спермотоксикозным Холландером, — добавляет Дайкстра. — Мне кажется, это может быть еще хуже. Хейс подытоживает: — Я лучше буду спать в холле отеля, чем делить номер с кем-то из вас, пока вы занимаетесь секстингом. Вся компания взрывается согласным хохотом. — Да нет же... мы бы не стали... — возмущенно пыхтит Шейн. Илья тянется к нему и переплетает их пальцы. — Значит, договорились, — резюмирует Барретт. — Холландер застрял с Розом на все выездные серии? В ответ раздаются одобрительные возгласы. Шейн не может сдержать нервного смешка. Он знал, что команда Ильи отличается от «Вояджеров»; он радовался и одновременно завидовал той мгновенной поддержке, которую получил Илья, когда их раскрыли в марте. Но испытать это на себе — совершенно другое дело. Илья наклоняется ближе, понижает голос и спрашивает: — В порядке? Даже не задумываясь о том, как отреагируют остальные, Шейн сокращает расстояние между ними и целует Илью. Никто не отпускает шуточек. Более того, когда они отстраняются друг от друга, кажется, никто вообще не обращает на них внимания. Все вернулись к своим разговорам. Буд встает и спрашивает, не хочет ли кто-нибудь еще десерта, который они с Кэсси приготовили. Шейна окатывает теплом с ног до головы, а в горле возникает тот самый внезапный ком, который обычно предвещает слезы. Он не был готов почувствовать себя в такой безопасности с этими парнями так быстро. Проходит еще час в разговорах и шутках — и всё это время Илья не выпускает руку Шейна, — пока Шуинар, наконец, не объявляет, что ему пора домой. Все воспринимают это как сигнал и начинают расходиться группками вместе с назначенными трезвыми водителями, прощаясь на ходу. — Готов? — спрашивает Илья, и в его голосе звучит тайное обещание, от которого Шейн вскакивает на ноги. — Пока, голубки! — кричит Хейс, махая им рукой. Они прощаются со всеми и уже идут к машине, когда Буд орет вслед: — Поаккуратнее с нашим новым звездным центром, Розанов! Его шея — это тебе не жевательная игрушка! — Иисусе, — фыркает Шейн, когда они садятся в машину. Они проезжают половину пути до дома, когда Илья спрашивает: — Что думаешь? Шейн улыбается, глядя на Илью, а затем вверх, на небо сквозь лобовое стекло. — Думаю, в этом году Оттава привезет домой Кубок. /// Первая ссора Шейн паркует свой внедорожник у дома Пайков, переводит коробку в режим паркинга и со стоном отчаяния роняет лоб на руль. Ему не следовало срываться в гребаный Монреаль в приступе подпитываемой адреналином ярости. Как только злость немного улеглась, он почувствовал себя марионеткой с обрезанными нитями — истощенным и раздавленным, а ехать оставалось еще целый час. Он подумывает развернуться и поехать обратно в Оттаву, не беспокоя Хайдена и Джеки. В этом нет никакого смысла... Но когда Шейн поднимает голову, Хайден уже стоит на крыльце, прижимая мобильник к уху, и машет ему свободной рукой. Шейн выходит из машины; его мозг лихорадочно пытается придумать оправдание тому, почему он заявился без предупреждения в дом своего лучшего друга в случайную субботу, но, подходя к крыльцу, он слышит, как Хайден говорит: — Он цел и невредим, Розанов. Я напишу тебе позже. Хайден сует телефон в карман и оглядывает Шейна. — То есть всё, что потребовалось, чтобы ты сбежал от Розанова, — это его беспокойство о том, что ты, возможно, недостаточно ешь? Шейн открывает рот, чтобы послать Хайдена нахрен. Но вместо этого взрывается слезами. — Ох, чувак, Шейн, — Хайден сбегает по ступенькам и сгребает Шейна в объятия, которые переломали бы ему кости, не будь он профессиональным спортсменом. Хайден ведет его через дом, быстро минуя гостиную, где Джеки отвлекает детей мультиком, прямо на задний дворик. Он усаживает Шейна в плетеное кресло, сует ему в руку имбирный эль и спрашивает: — Хочешь поговорить об этом? — О том, что Илья ведет себя как мудак? — уходит от ответа Шейн. — Прости, дружище, не сегодня. — К чести Хайдена, он выглядит искренне расстроенным из-за того, что не сможет облить Илью грязью. — В этом вопросе мы с русской угрозой солидарны. — Это не... — голос Шейна срывается. — Это не... это больше не было проблемой. Я взял это под контроль. Я не был... Твою мать. Почему об этом так тяжело говорить? Хайден терпеливо ждет, его голубые глаза полны доброты и понимания. Шейн сглатывает слова, царапающие горло. И меняет тактику. Он постукивает большим пальцем по банке с газировкой. — Это была такая идиотская ссора. Это вообще считается ссорой, если один из вас даже не повышает голос? — Ты разозлился достаточно сильно, чтобы сбежать с места преступления. Думаю, считается. Тревога хватается за сердце Шейна и сжимает его. — Мне не следовало этого делать. Илья так... нервничал, когда заговорил об этом, и те слова, которые он подбирал... он явно гуглил, как разговаривать с человеком, у которого... — Шейн барабанит пальцами по колену, отчаянно надеясь, что Хайден не заставит его произнести вслух фразу «расстройство пищевого поведения». — А я просто запаниковал. Я ушел в глухую оборону, разозлился и свалил до того, как... Господи боже, какой же я мудак. Шейну нужно было время и пространство, чтобы подумать, чтобы выдохнуть — и, отправив Илье дежурную смску «Я в порядке, я в безопасности», он совершенно не подумал о том, что почувствует его муж, когда Шейн исчезнет на несколько часов. Илья, которого так или иначе бросали все, кого он любил. Слезы снова текут по щекам, когда он достает телефон из кармана худи «Кентавров» — худи Ильи, потому что, разумеется, он был в одежде Ильи. Он игнорирует пропущенные звонки и сообщения от родителей и прокручивает диалог с Ильей в самый низ. Он печатает: Mne ochen' zhal. Ya tebya lyublyu. Skoro domoy — Шейн, — Хайден произносит его имя так, словно уже давно пытается привлечь его внимание. — Ты же знаешь, он просто волнуется. Хочет убедиться, что ты заботишься о себе. Мы все этого хотим. Господи. Значит, они все обсуждали это у Шейна за спиной. Защитный гнев вспыхивает снова, яркий и обжигающий. — Я питаюсь лучше, чем любой из вас, — огрызается Шейн. Хайден мгновенно вскидывает руки в знак капитуляции. И снова желудок Шейна сводит от ненависти к самому себе. — Прости, прости меня. Это просто... слишком много всего. И у меня в голове всё спуталось. — Никто не говорит, что у тебя должны быть все ответы или что ты должен был уже во всём разобраться, — говорит Хайден медленно, осторожно, без капли осуждения в голосе — и, блядь, Илья наверняка скинул ему ту самую ссылку о том, «как разговаривать с близким человеком, у которого проявляются симптомы РПП». — Мы просто хотим, чтобы ты знал: нам не всё равно, ты не один, и что бы там ни плел тебе твой мозг — это всё херня. Телефон Шейна не переставал вибрировать с тех пор, как он написал Илье. Шейн опускает взгляд на экран. Нет, прости. Тебе не за что извиняться. Я всё сделал неправильно. Moya lyubov. Шейн. Возвращайся домой. Пожалуйста. Шейн смотрит на Хайдена и кивает. — Я знаю, что не один. /// Дорога домой кажется бесконечно длиннее, чем путь туда. Если раньше Шейн был просто измотан, то это ничто по сравнению с той пробирающей до костей усталостью, которую он чувствует сейчас. Особенно после целого часа, в течение которого дети Пайков буквально ползали по нему. Стоит прекрасный августовский вечер, и солнце садится прямо за домом. Картина настолько идиллическая, что сердце Шейна — каким бы тревожным и запутавшимся он сейчас ни был — успокаивается. Он никогда не думал, что у него будет всё это: дом, собака, муж и жизнь, которую он любит. Он чувствует, как слезы снова щиплют в уголках глаз. Боже, да почему он такой? Он заходит в дом через гараж, оставляя кроссовки у двери. Аня бросается к нему, радостно лая в честь его возвращения. Он целует её в макушку и зарывается пальцами в мягкую шерсть, не уверенный, кого именно он сейчас успокаивает — её или себя. — Привет, малышка. Раньше он никогда не был любителем животных, но, черт возьми, эта собака определенно заставляет его передумать. Он мысленно готовится к худшему, когда заворачивает за угол на кухню. И тут же ломается. Илья выглядит паршиво. Глаза покраснели, на щеках пятна, непослушные кудри торчат во все стороны. Шейн буквально врезается в него, его голос срывается, когда он говорит: — Прости, прости меня за то, что ушел. — Он обхватывает руками грудь и плечи Ильи, утыкаясь лицом ему в шею. Илья подхватывает Шейна — отрывает от земли, крепко прижимая к себе. Он шепчет что-то по-русски слишком тихо, чтобы Шейн мог разобрать слова. Илья прижимается лицом к макушке Шейна и целует его в волосы так бережно, что это провоцирует у Шейна новый приступ рыданий. Каким-то образом они добираются до дивана; Шейн в итоге оказывается почти полностью на коленях у Ильи, поскольку ни один из них не желает отпускать другого. Наконец, Шейн выныривает из изгиба шеи мужа, берет его лицо в ладони и прижимается своим лбом к его. Он торопливо произносит: — Mne ochen' zhal. Ya ne dolzhn byl ukhodit' vot tak. Потому что ему действительно жаль — жаль из-за всего этого. Но главное — из-за того, что он сбежал, когда не должен был. — Всё хорошо, ты же написал. Сказал, что в безопасности. Я просто волнуюсь. — Нет, дело не в... — Шейн подается вперед и целует Илью в губы. — Я разозлился и запаниковал, и единственное, о чем я мог думать — это то, что мне нужно пространство, чтобы подышать и подумать. Я схватил ключи и свалил, как эгоистичный мудак, хотя мог бы просто подняться наверх. Илья, мне так жаль. — Нет, это я виноват, я обрушил на тебя серьезный разговор без предупреждения, — говорит Илья. Его огромные ладони ложатся Шейну на спину, надежно удерживая его на коленях и одновременно притягивая еще ближе. — Ты не сделал ничего плохого, — возражает Шейн. — Ты мой муж, ты переживаешь, и у тебя должна быть возможность поднимать такие темы без того, чтобы у меня случалась истерика. — Пальцы Ильи впиваются Шейну в спину. — Я ушел в глухую оборону и разозлился, потому что я знаю... я знаю, что ты прав. Я не... Я не знаю, почему я это делаю. Одержимо слежу за диетой. Очевидно, это потребность в контроле из-за тревожности. Когда мне кажется, что вещи, неподвластные моему контролю, выходят из берегов, я зацикливаюсь на этом. Я думал, что мне стало лучше, но... — Из-за чего ты так себя чувствуешь? — спрашивает Илья медленно и осторожно. — Я не знаю, — произносит Шейн, наверное, уже в сотый раз за сегодня. — За последние шесть месяцев всё так быстро изменилось. И да, типа, на 98% это было потрясающе — мы, Аня, то, что мы наконец-то можем всё время жить вместе. То, что мы женаты. И «Кентавры» приняли меня просто невероятно. Но это огромные перемены, и они произошли очень быстро. — Это так. — Илья кивает, коротко и резко. В животе у Шейна образуется тяжелая, бездонная яма. Он не видел Илью таким напряженным и закрытым еще со времен до их первого лета в коттедже. С тех самых пор, когда они еще не знали, что их чувства взаимны, не знали, кем они могут стать друг для друга, что они могут обрести. Шейн всю свою жизнь гнался за совершенством. Превратил это в гребаную карьеру. Он выворачивался наизнанку и кромсал себя на всё более мелкие кусочки, чтобы быть тем, кем все от него ожидали. Но Илья никогда не просил его быть кем-то, кроме самого себя. Если на этой земле, в этой временной линии, в этой реальности и есть человек, которому Шейн может сказать эти слова вслух, не боясь осуждения, — то это Илья. — Я до безумия счастлив. Настолько счастлив, что в юности считал это невозможным для себя. — Шейн гладит колючие щеки Ильи, проводит большими пальцами под его ореховыми глазами. — Быть замужем за тобой, иметь возможность играть в профессиональный хоккей в одной команде. У нас есть целая жизнь, которую мы строим вместе, и я до одури боюсь всё это потерять. — Шейн... — Илья выдыхает его имя так, словно его ударили под дых. — Это не так... это не так, как с самолетом, — Шейн давится словами. Он не уверен, что когда-нибудь настанет время, когда от одной только мысли о том, что он чуть не потерял Илью, его не начнет слегка подташнивать. — И дело не в чем-то, что ты делаешь или говоришь, или... — Дело в твоем мозге, — говорит Илья, поднимая руку и постукивая Шейна по виску. — Мозг — лжец, и даже если ты знаешь, что он лжец, ты всё равно не можешь его игнорировать. — Да, именно так! И мой мозг — он словно кричит на меня, что я должен быть идеальным всё время, что я должен делать всё абсолютно правильно, каждый гребаный раз, иначе я всё потеряю. А еда... — Это то, что тебе легко контролировать, — заканчивает за него Илья, и в его глазах читается ясное понимание. — Если ты питаешься так, как велит тебе мозг, для тебя это способ быть идеальным и не потерять... всё. Шейн понятия не имеет, откуда в его организме еще осталась вода для слез. Он сворачивается клубочком в объятиях Ильи, утыкаясь лицом ему в шею. — Я знаю, что это глупо и не имеет никакого смысла, — бормочет он в кожу мужа. — Это не глупо, — возражает Илья. — Как говорит Галина: «Мозги могут быть теми еще козлами». — Галина права. Мой мозг иногда бывает гигантским мудаком, — соглашается Шейн. Илья хмыкает и осторожно произносит: — Может, тебе стоит... найти свою собственную Галину? Шейн делает судорожный вдох и отстраняется, чтобы посмотреть мужу в глаза. Он кладет руку Илье на грудь, ладонью прямо на сердце, чтобы чувствовать это тук-тук-тук, полное тепла, жизни и любви. Больше нельзя бегать от этой проблемы, которая гонится за ним, как собака, кусающая за лодыжки. Больше никаких уворотов, финтов и попыток уйти на еще один круг. Пришло время встретиться с этим лицом к лицу. Пришло время быть таким же смелым, как Илья. Шейн отвечает: — Да, думаю, мне стоит. /// Оказывается пугающе легко найти специалиста в области ментального здоровья, который специализируется на тревожности и расстройствах пищевого поведения. Шейн приходит в реальный офис в Оттаве на встречу с очень приятным психологом общей практики по имени Пол, который за семь минут объясняет ему, какой именно профильный специалист ему нужен. Из-за этого Шейн чувствует себя идиотом за то, что не пришел раньше: почти всю свою жизнь он вел эти битвы в собственной голове, а тут менее десяти минут разговора с профессионалом — и они уже знают, что ему нужно? Он старается не корить себя, но жалеет, что не переступил через свою гордость раньше. Шейну дают визитку женщины по имени Элизабет из Торонто, которая берет клиентов онлайн и может провести с ним сессию еще до конца недели. Шейн знает, что легко не будет. Что прогресс будет сменяться откатами, и что, скорее всего, окончательной победы над этим не будет никогда. Но, сидя на диване рядом с Ильей и обсуждая расписание предстоящих тренировок, пока Аня втискивается между ними, он точно знает: он бы не хотел проходить через всё это ни с кем другим. /// Первая официальная тренировка Илья просыпается от того, что кровать трясется, словно в Оттаве началось землетрясение. — Первый день тренировок! Первый день тренировок! — скандирует Шейн, ползая по простыням и расталкивая Илью. Илья стонет: — Слишком много энтузиазма для такой рани, Холландер. — Он приоткрывает глаза и обнаруживает мужа в слегка влажной от пота спортивной одежде (скорее всего, после пробежки перед завтраком). — Особенно от человека, который уже успел потренироваться. Шейн хихикает — абсолютно искренне, фонтанируя восторгом — наклоняется, чтобы осыпать лицо Ильи поцелуями, и шепчет ему на ухо: — Первый день тренировок! Улыбаясь как идиот, Илья хватает Шейна и перекатывается вместе с ним, пригвождая его к матрасу. — Ты же в курсе, что тренируешься с командой уже целую неделю, да? — Свободные раскатки и добровольные сборы — это не официальная тренировка, — парирует Шейн так, словно хоть кто-то, кроме него, мог бы так возбуждаться из-за первого дня официальных тренировок, когда их карьере уже больше десяти лет. Шейн целует Илью в щеку и толкает его в плечи, пока ему не удается вывернуться и сползти с кровати. Он пятится к выходу из комнаты, ухмыляясь как маньяк. — Погнали! Илья проверяет время на телефоне и мученически стонет. Едва перевалило за 6:00 утра. Тренировка начинается только в 10:00. Он заставляет себя вылезти из постели, бормоча под нос: — Я вышел замуж за психопата. Всю дорогу до кухни он не перестает улыбаться. /// Они, что неудивительно, прибывают на арену первыми. Даже тренерский штаб еще не подтянулся. Они заходят в раздевалку, и хотя делают это далеко не в первый раз, по спине Ильи всё равно пробегает трепет, когда они ставят баулы в соседние шкафчики. Смотреть на официальные таблички с именами на уровне глаз, написанные большими, жирными заглавными буквами — РОЗАНОВ прямо рядом с ХОЛЛАНДЕР, — это никогда не надоест. Шейн ведет себя как человек, выполняющий спецзадание: ему нужно переодеться в тренировочную форму, нацепить коньки и щитки за рекордное время. — Это не гонка, — замечает Илья, лениво переодеваясь в компрессионную футболку. — Тебе же лучше, потому что ты бы уже проиграл, — язвит Шейн, пытаясь собрать волосы в хвост, прежде чем схватить шлем и клюшку. — Давай, погнали. — Иди первый, я буду через минуту, — обещает Илья. Шейн быстро машет рукой и уходит. Илья садится на скамейку и окидывает взглядом пустую раздевалку. Он не спеша надевает щитки и тренировочное джерси. Шнурует коньки в таком темпе, от которого Шейн точно начал бы ворчать, будь он здесь. Илье всё равно; он хочет растянуть этот момент так надолго, как только возможно. Момент, когда он — единственный человек на Земле, который знает, что в этом году эта команда выиграет Кубок Стэнли. Он знает это каждой косточкой своего тела — точно так же, как знает, что Шейн — любовь всей его жизни. Никакого места для сомнений. Только абсолютная уверенность. Илья как раз заканчивает шнуровать коньки, когда в раздевалку заходят Буд и Барретт. — Здорово, Кэп, — здоровается Буд. Он подходит к Илье и обнимает его одной рукой, словно они не виделись вчера на свободной раскатке. — Холлзи там уже заставляет нас всех чувствовать себя ничтожествами? — Ему даже не обязательно выходить на лед, чтобы ты чувствовал себя ничтожеством, — отвечает Илья. — И фаворитизм начался, — комментирует Барретт, скидывая обувь и стягивая футболку. Илья тут же жалеет о своей подколке. Для них с Шейном важно сохранять профессионализм на работе — да, они больше не прячутся, но они также не станут делать ничего, что могло бы заставить кого-то усомниться в их месте в команде. — Это не... я бы не стал... — Шутка, Роз, — перебивает Барретт. — Мы знаем, что ты бы никогда так не поступил. В основном потому, что Холландер перерезал бы тебе горло коньком, если бы ты попробовал. Илья смеется. — Да, кровожадности ему не занимать. — Боже, я бы дорого заплатил, чтобы на это посмотреть, — говорит Буд, и в его глазах пляшут озорные искорки, словно он уже представляет себе эту картину. — Как думаете, мы сможем повлиять на Холлзи настолько тлетворно, чтобы в этом году он хоть немного сбил костяшки в кровь? Илья ненавидит саму мысль о том, что Шейн может ввязаться в драку на льду. И одновременно обожает её. У него нет времени анализировать эти противоречивые чувства. Вместо этого он качает головой и говорит: — Закругляйтесь, погнали. — Роз, мы здесь вообще-то одни. Блин, даже Вибе еще нет, — замечает Барретт. — Мы хотим Кубок в этом году, да? Буд и Барретт кивают. Буд выдает: — Ясен пень. — Тогда погнали. /// Тренировка выматывающая и жесткая, но при этом драйвовая и в кайф — так, как никогда прежде. В воздухе буквально разлито волшебство. Илья это знает, и, судя по взглядам остальных, они тоже начинают это понимать. Шейн и Хаас остаются на льду даже после того, как Вибе отпускает их. Они выстраивали свою «химию» на протяжении всех добровольных сборов, и уже сейчас их связка пугающе эффективна. Диллон на левом фланге за ними просто не поспевает. Да черт возьми, Илья и сам не уверен, что смог бы за ними поспеть. Барретт подъезжает к борту и встает рядом с Ильей; они смотрят, как те кружат друг вокруг друга, перепасовываясь и нанося броски по воротам с такой точностью и яростью, что сетка до сих пор не порвалась лишь чудом. После особенно красивого броска Шейна точно под перекладину Барретт тихо присвистывает: — Неужели наше второе звено будет лучше первого? — Да, — отвечает Илья. — Не сегодня. Может, даже не в этом году. Но эти двое... — Илья смотрит, как Шейн и Хаас тормозят на льду; оба раскрасневшиеся, Шейн что-то быстро говорит, а Хаас ловит каждое его слово. — Найдем этим двоим толкового левого крайнего, и они станут страшнее, чем ты, я и Буд вместе взятые. Барретт издает такой громогласный, раскатистый хохот, что он эхом разносится по всей арене, на мгновение привлекая внимание Шейна и Луки. — Сорян! — орет он, вскидывая руку на случай, если они его не слышат. — Что смешного? Не согласен? — спрашивает Илья. — Нет-нет, согласен, — отвечает Барретт. — Просто я только что понял, почему у тебя весь день такое выражение лица. Охренеть можно. Мы возьмем Кубок в этом году. И, походу, в каждом следующем тоже. Илья чуть склоняет голову набок: Шейн и Хаас разъезжаются в разные стороны, Шейн ухмыляется, пока Хаас набирает скорость. Даже с такого расстояния их глаза встречаются, и улыбка Шейна — широкая, яркая и полная решимости. Это самое прекрасное, что Илья когда-либо видел. /// В тот же вечер пресс-служба «Кентавров» выкладывает подборку фотографий в соцсетях. На первом фото ЛаПойнт и Янг во весь рот скалятся в камеру и показывают «пис»; они оба уже скинули часть экипировки, и шлемы нелепо съехали на макушки. На следующем снимке Хейс в полной вратарской амуниции стоит в «рамке» и о чем-то болтает с Дайкстрой, который привычно постукивает клюшкой по льду. На третьей Вибе что-то объясняет всей команде, на четвертой Илья, Барретт и Буд летят по льду. На пятой — Шейн и Лука, оставшиеся на площадке после тренировки; Шейн указывает клюшкой куда-то вдаль, а Лука внимательно слушает. На шестой Хольмберг и Шуинар отрабатывают упражнения. Хирон появляется на седьмой, а на восьмой большая часть команды дурачится в раздевалке после льда. Девятая сделана из-за спин тренеров на скамейке запасных: Вибе и его штаб наблюдают за тренировкой с планшетами в руках, и большинство из них понимающе улыбается. На последней фотографии нет ни одного человека. На ней — два шкафчика в раздевалке бок о бок, и прямо по центру кадра отчетливо читаются фамилии: РОЗАНОВ и ХОЛЛАНДЕР. Подпись гласит: ДЕНЬ 1 🏒 /// Первый визит в детскую больницу Шейн больше не нервничает перед официальными мероприятиями. Он смирился с тем, что никогда не будет таким же приветливым и обаятельным в интервью, как бы сильно ни старался. Что из-за своей серьезной, профессиональной манеры держаться он обычно кажется деревянным и зажатым. Роботизированным, как выражались некоторые. Ужины, гала-вечера и церемонии награждения — это нормально; там он может либо копировать поведение окружающих, либо слиться с фоном. Но общение с фанатами — особенно с детьми — всё еще заставляет его нервничать. Потому что это важно. Болельщики Монреаля четко дали понять, чего от него ждут: играй хорошо и получай восхищение. Начнешь играть плохо или влюбишься в своего заклятого соперника и выйдешь за него замуж — готовься к изгнанию. В Оттаве пока всё ровно наоборот. Прошло всего пара матчей, но все были добры и невероятно рады его видеть. Он был искренне потрясен тем, сколько людей на трибунах уже носят номер 24 в красно-черных цветах «Кентавров». От долгих мыслей об этом его сердце начинало как-то странно трепетать. Сегодня после тренировки команда отправляется в детскую больницу, и Шейн отчаянно хочет, чтобы всё прошло хорошо. Харрис даже договорился с местным центром канистерапии, чтобы к ним присоединились несколько щенков, проходящих обучение. Илья на седьмом небе от счастья. Тренировка проходит гладко: они с Хаасом сыгрываются так, как Шейн никогда прежде не сыгрывался ни с одним официальным партнером по звену (об этом ни в коем случае нельзя говорить Хайдену). Диллона спустили в третье звено, а ЛаПойнта подняли к ним, чтобы посмотреть, сможет ли он поддерживать их темп. Пока что — с переменным успехом. — Ты как, ЛП? — спрашивает Шейн после комбинации, которая завершилась хитрым голом Хааса и сорвала вежливые «гольф-аплодисменты» от Хейса. Шейн отдал голевую. ЛаПойнт в моменте почти не участвовал. — В норме, — отвечает ЛаПойнт. — Не сбавляйте скорость ради меня. Я не научусь за вами поспевать, если вы будете прикручивать мне страховочные колесики на тренировке. Шейн ухмыляется. И не перестает ухмыляться до конца занятия. Он любит хоккей. Всегда любил. Но чем старше он становился, чем больше денег зарабатывал, тем больше ответственности ложилось на его плечи. Это погребало под собой любовь к игре. Размывало ее. И он не уверен, стоит ли винить в этом кого-то, кроме себя самого. Он взвалил на себя колоссальное давление, потому что играл за Монреаль, а эта среда не прощала ошибок. Оказаться в этой команде — словно открыть глаза. Шейн никогда не признавался Илье, но перед их первой официальной тренировкой он волновался. Боялся, что окажется слишком напряженным для них, слишком дерганым, слишком серьезным. Черт возьми, он был слишком серьезным даже для половины «Вояджеров», а ведь они были суровой командой. «Кентавры» были хорошими парнями, отличными парнями. И талантливыми игроками. В них был какой-то внутренний свет, та радость, которую Илья бережно в них взращивал и которую Шейн так любил. Свет, который он очень надеялся не задушить своим маниакальным разбором видеозаписей игр, гиперанализом, ОФП перед тренировкой и дополнительными упражнениями после нее. Но, как и следовало ожидать, его приняли с распростертыми объятиями. Хейс, Шуинар и Дайкстра теперь обычно присоединяются к его силовой разминке до выхода на лед, а всё первое и второе звено нападения остается на дополнительные упражнения после. Хаас, кажется, теперь отсматривает даже больше видеозаписей, чем он сам. Барретт и Буд постоянно вытягивают из него мысли по тактике и стратегии, расспрашивают о статистике их будущих соперников. Здесь хоккей в кайф. Он снова любит игру. Любит этих парней, эту команду. После тренировки они все быстро принимают душ и рассаживаются по машинам, чтобы ехать в больницу. Илья радостно болтает о марио карт и щенках. Шейн с удовольствием слушает. В детской больнице светло и ярко: лица мультяшных героев украшают плакаты на стенах, напоминая о прививках от гриппа и симптомах простуды. Команда разбивается на группы, и персонал разводит их по разным крыльям. Шейн держится рядом с Ильей, Хейсом и Будом, изо всех сил стараясь вчитываться в указатели, но быстро теряет ориентацию, пока они поднимаются на пару этажей и делают слишком много поворотов в лабиринте коридоров. Илья болтает с их сопровождающей, Матильдой — пожилой женщиной в сером брючном костюме, которую он, судя по всему, хорошо знает, раз расспрашивает о ее детях и внуках. Она как раз заканчивает историю о своей младшей дочери, когда внезапно ахает: — Ой, простите ради бога, я же забыла поздравить вас со свадьбой, Илья! Так за вас рада! И дети будут просто счастливы снова вас увидеть! — Она распахивает двустворчатые двери, и они входят в отделение. Шейн замирает как вкопанный, прочитав табличку: Нейроонкология. Рак мозга. Дети. Дети с раком мозга. Ох, к такому он морально не готовился. Хейс пристраивается рядом с ним и негромко говорит: — Легче от этого не становится, но дети того стоят. Обещаю. — Да, нет, я просто... — Шейн прочищает горло. — Я думал, это будут дети со сломанными руками или аппендицитом. Что-то простое, с чем через день-два выписывают домой. А не... это. — Раньше так и было, — отвечает Хейс. — Но потом у нас появился новый капитан, который взял за правило посещать новое крыло больницы каждый раз, когда мы приезжали. Теперь мы делимся, и перед тем, как уехать, успеваем заглянуть в каждое отделение. Шейн смотрит на своего мужа, который уже заходит в палату, приветствуя какую-то семью. Девочка — до боли крошечная — радостно вскрикивает, заметив Илью. — Да, это в его стиле. Хейс хватает его за шиворот и втаскивает в палату. На кровати лежит долговязый, нескладный парнишка — явно на пороге угловатого подросткового возраста. Голова обрита, к телу тянутся трубки и провода. Он режется в игру на телефоне, полностью игнорируя родителей, сидящих у окна. — Вы не против, если мы поздороваемся? — спрашивает Хейс, когда они останавливаются в ногах кровати. Мальчишка отрывает взгляд от экрана — недовольный и совершенно не заинтересованный их появлением — и снова утыкается в телефон. Но вдруг роняет аппарат на колени и потрясенно уставляется на них. — Охренеть можно, — выдавливает он. — Вы же Шейн Холландер. — Сет, выбирай выражения! — отчитывает его мать, пока Шейн смеется. — Ага, это я, — подтверждает Шейн. — Что Шейн Холландер забыл в моей палате? — спрашивает Сет, глядя на Шейна так, словно тот ему мерещится. — Наша команда приезжает сюда каждый месяц, — отвечает Хейс. — Охренеть, да вы же тот самый Уайатт гребаный Хейс, — выдает пацан, переводя взгляд на вратаря. Щеки Хейса розовеют. — Сет, выбирай выражения, — говорит его мать, но в ее тоне слышится лишь привычка, а не настоящий упрек. — Никто не поверит, что я встретил Уайатта Хейса и Шейна Холландера, — говорит Сет. — Мы можем сфотографироваться с тобой, — предлагает Шейн. — В качестве доказательства. — Да! — Сет от восторга едва не выпрыгивает из кровати. Шейн и Хейс подходят к нему, чтобы сделать несколько снимков. Они немного болтают с Сетом и его родителями, а затем прощаются, чтобы навестить следующего пациента. Когда они выходят из палаты Сета, Хейс бросает: — Видел? Это стоило каждой гребаной минуты. /// После отделения нейроонкологии они спускаются в кафетерий, который переоборудовали под сегодняшние мероприятия. Столы завалены настолками и конструкторами лего. В зоне отдыха с несколькими телевизорами уже вовсю идут турниры по видеоиграм. Боковые двери ведут на улицу, к небольшой детской площадке и баскетбольному мини-корту. Здесь есть уголок для творчества и целая отгороженная зона для щенков-терапевтов. Зона со щенками ожидаемо пользуется наибольшей популярностью. Илья чуть ли не бегом несется к собакам, прежде чем Барретт втягивает его в чрезмерно шумную зарубу в марио карт. Буд и Хейс выходят на улицу поиграть в баскетбол, оставляя Шейна неловко топтаться посреди комнаты. Он подумывает присоединиться к ребятам, возящимся с лего, но по мере того, как шум и суета нарастают, он косится на детскую площадку. Мысленно прокладывает маршрут к спасительной тишине улицы. Но Хаас перехватывает его за локоть прежде, чем он успевает сбежать. Лука без слов кивает в сторону дверей, через которые Шейн только что вошел, и вытаскивает его обратно в коридор. Они идут обратно к лифтам, и пока они ждут, Шейн спрашивает: — Куда мы? — В мое любимое место здесь, — отвечает Лука. — Там тихо. Шейн кивает, не задавая лишних вопросов. Они поднимаются на лифте на три этажа вверх, и Шейн улыбается, когда они проходят мимо указателя со стрелкой: «Отделение патологии новорожденных». Они останавливаются перед широкими окнами, за которыми видны спящие младенцы. — Малыши? — Шейн вопросительно выгибает бровь, глядя на Луку. Лука пожимает плечами. — У меня огромная семья. Куча братьев и сестер, слишком много двоюродных. Пока я рос, дома всегда творился хаос. Хороший хаос, но все же. Когда становилось слишком шумно или когда сестры доставали меня до ручки, я шел нянчиться с самыми мелкими, с малышами. — Лука не ждет ответа Шейна, просто подталкивает его дальше по коридору, прямо в отделение интенсивной терапии новорожденных. Старшая медсестра улыбается, заметив Луку, встает и обнимает его по-матерински тепло. — Рада снова тебя видеть! — Она переводит взгляд на Шейна. — И ты привел друга! — Полин, это Шейн Холландер, наш новый «Кентавр», — представляет его Лука. — Я живу в Оттаве, Лука, я знаю, кто такой Шейн Холландер. — Полин пожимает Шейну руку. — Добро пожаловать в ОИТН, мистер Холландер. — Просто Шейн, — отзывается тот. — Проходите сюда. — Полин обводит их вокруг поста медсестры и ведет в палату, где стоят три инкубатора. — Можем начать отсюда. Родители Оливера сегодня оба работают, а он так любит обниматься. Стелла тоже. Лука, покажи Шейну, как подготовиться. Лука показывает Шейну, как правильно мыть руки и надевать халат. Они натягивают бахилы и шапочки, убирая под них волосы. Полин встает между двумя инкубаторами и спрашивает: — Кто хочет взять Оли? — Погодите, мы будем держать их на руках? — Шейн делает шаг назад. — Только если захочешь, — объясняет Полин. — И только тех малышей, кто достаточно окреп для этого, и чьи родители или опекуны подписали согласие. — Видя неверящий взгляд Шейна, она продолжает: — Им полезно, когда их держат на руках. — Я не... — запинается Шейн. Лука делает шаг вперед и протягивает руки для Оливера. — Я покажу. Полин ловко достает крошечного младенца из инкубатора и бережно перекладывает его в огромные ладони Луки. Вообще-то Лука габаритами примерно с Шейна, может, даже чуть меньше. Но с новорожденным на руках он кажется просто гигантом. — Видишь, всё нормально, — говорит Лука, мягко покачиваясь с пятки на носок. — И Полин всё время находится с нами. — Хочешь поздороваться со Стеллой? — предлагает Полин. — Не обязательно брать ее на руки, если не готов. Шейн кивает и, шаркая ногами, подходит к инкубатору Стеллы. И... вау, ладно. Это очень маленький ребенок. Шейн медленно просовывает руку в специальное отверстие инкубатора и нежно проводит пальцем по ее ручке, пока не добирается до крошечной ладошки, которая тут же цепляется за его палец и не отпускает. — Ого. Лука улыбается и произносит: — Я знаю. /// Шейн и Илья возвращаются домой уже затемно, проведя в больнице весь день и ранний вечер. Они даже не успевают пройти дальше прихожей, когда Шейн буквально падает на Илью; его тело вымотано сильнее, чем после серии плей-офф. — Устал? — шепчет Илья, обнимая его и практически удерживая Шейна на ногах. Аня семенит к ним и крутится у их ног. — Выжат как лимон, — бормочет Шейн ему в плечо. — Но это было круто. Очень круто. Эти дети... — Они лучшие, — соглашается Илья. — Проходят через такое дерьмо, но как-то умудряются оставаться такими счастливыми. — Это здорово прочищает мозги. Отличное напоминание о том, что действительно важно. Илья целует Шейна в щеку, потом в лоб, потом в другую щеку. Они стоят в прихожей, держась друг за друга, еще несколько минут. /// Первый медийный срыв Они этого ждали. Точнее, Харрис работал с ними — в основном с Ильей — над тем, как твердо, но вежливо отбиваться от нескончаемого потока невероятно бестактных вопросов об их отношениях. Шейн же проходил медиа-тренинги у Юны Холландер еще со времен юношеской лиги. Никто не переживал, что Шейн может сорваться на репортеров. Оглядываясь назад, Харрис наверняка признал бы, что это было вопиющим упущением. Шла всего третья неделя сезона, а ни один игрок «Оттавы Кентаврс» еще не закончил ни одного интервью без того, чтобы его не засыпали вопросами об отношениях Ильи и Шейна. Каждый раз звучало одно и то же: Каково это — играть с женатой парой? Влияет ли это на команду? Учитывая такое количество открытых квир-игроков, не навязывают ли они свой образ жизни остальным? Отвлекает ли это? Влияет ли это на их игру? Влияет ли это на игру команды? Они только поженились в июле, но мы не заметили, чтобы они проявляли особую нежность друг к другу на льду — неужели в раю уже проблемы? А были ли вообще эти отношения настоящими? Может, это просто пиар-ход для привлечения внимания и спонсоров? Илья отмахивался от вопросов и, несмотря ни на что, говорил только о прошедшем матче. Остальная команда воспринимала всё философски — Буд, Барретт и Хейс дошли до того, что просто молча сверлили интервьюера тяжелым взглядом, пока не звучал нормальный вопрос по игре. Дайкстра и Шуинар вообще взяли за привычку игнорировать репортеров и брать интервью друг у друга. Шейн, казалось, был единственным, кому тяжело давалось это маниакальное внимание к его браку, а не к хоккею. Он надеялся, возможно, по глупости, что после первых пары игр одержимость их свадьбой сойдет на нет. Что если они с Ильей будут сохранять профессиональную дистанцию во время матчей, интервью и публичных появлений, люди сосредоточатся на том потрясающем хоккее, который показывают «Кентавры», а не на том факте, что двое игроков женаты друг на друге. Сейчас они в Шарлотт, только что раскатали местную команду «Террапинс» — особенно приятная победа, учитывая, что местные игроки с каким-то болезненным удовольствием бросались определенным гомофобным оскорблением все три периода. И тем не менее, все голы в этом матче забили Барретт, Илья и Шейн. Не говоря уже о том, что Хейс в конце своего «сухого» матча картинно поклонился под оглушительный гул враждебной арены. После игр, особенно после таких оглушительных побед, Шейн обычно одним из первых принимает душ, надевает костюм и готов ехать в отель или на самолет, чтобы посмотреть записи игр следующего соперника и лечь спать. Но сегодня он взвинчен, адреналин кипит в венах так, что пальцы нервно отбивают дробь по бедрам. Илья, всё еще в форме, одаривает его улыбкой из-под полуопущенных век, которая дает Шейну понять, что у мужа есть планы на вечер — выплеснуть всю эту лишнюю... агрессию Шейна. Шейн закусывает губу. Видеоразбор подождет до завтра. Именно в этот момент в раздевалку заходит Вибе. — Так, Розанов, Холландер и Хейс — вас ждут журналисты. — Вы уверены, что это хорошая идея, тренер? — спрашивает Шейн. Вибе качает головой: — О, я уверен, что это ужасная идея, но график требует. Тренер поднимает планшет и перелистывает на страницу с цветовой кодировкой — Харрис педантично составил график послематчевых интервью. Обычно к журналистам выходили те игроки, которых запрашивали сами медиа — те, кто выдал особенно хорошую (или плохую) игру, ну или капитан. Но когда стало предельно ясно, что в обозримом будущем пресса будет требовать только Илью и Шейна, Харрис создал таблицу. Теперь запросы никого не волнуют; все выходят по очереди, и только каждые одиннадцать игр Илья и Шейн дают совместное послематчевое интервью. «Нужно кормить зверя, — объяснил Харрис, — но не слишком сытно, иначе они обнаглеют». — А вы уверены, что Холлзи и Рози вообще должны туда идти? — спрашивает Буд, поднимаясь со скамейки. Он подходит к Хейсу и закидывает руку ему на плечо. — Уверен, после такого охуенного шатаута они хотят поговорить только с этим парнем! Легкое напряжение в раздевалке мгновенно улетучивается, когда команда взрывается скандированием: — ХЕЙЗИ! ХЕЙЗИ! ХЕЙЗИ! Хейс заливается краской и говорит: — Я почти уверен, что даже если бы я вышел туда голым, мне бы всё равно не задали ни одного вопроса. Шейн ненавидит тот факт, что Хейс, скорее всего, прав. — Давай просто покончим с этим, — выдыхает Шейн, поднимаясь со скамейки. — Вот это настрой, — говорит Илья, целуя его в щеку и выводя Шейна и Хейса из раздевалки. Зал для пресс-конференций — это оживший персональный кошмар Шейна. Крошечная, душная парилка с низким потолком, без окон и без кондиционера. Она под завязку набита репортерами и операторами, которые буквально пускают слюни, глядя, как он входит в помещение и садится за стол на слегка возвышенном подиуме перед скоплением стульев. Атмосфера в зале меняется от шокированного неверия — никто до конца не может поверить, что Холландера и Розанова выпустили к ним вместе, — до маниакального нетерпения меньше чем за секунду. Вопросы начинаются еще до того, как они успевают сесть. — Холландер, каково это — играть во втором звене под началом собственного мужа? — выкрикивает кто-то. Илья выдает многоэтажную матерную тираду на английском и русском, и микрофон услужливо разносит ругательства по ушам всех присутствующих. Хейс смотрит на застывшую гримасу Шейна, а затем наклоняется к своему микрофону. — Вот вам и южное гостеприимство, твою мать. Под столом Илья тянется к Шейну и сжимает его колено. Поддержка это или напоминание держать себя в руках, Шейн не совсем уверен. Он наклоняется вперед и прочищает горло. — Думаю, если это действительно ваш первый вопрос после такой победы, то я отвечу так: нынешние связки в звеньях работают именно так, как должны. Командная химия на высшем уровне. Новый голос тут же вступает следом: — Так это не вызывает проблем дома? То, что вы из центрфорварда первого звена и капитана команды, выигравшей Кубок Стэнли, превратились в игрока на вторых ролях при собственном муже в команде, у которой ноль Кубков? Шейн потрясенно смотрит на море людей перед собой. Очевидно, сегодня его хотят вывести из себя абсолютно все в Шарлотт, а не только игроки «Террапинс». — Нет, для нас это не проблема. Женщина в черном пиджаке в первом ряду даже не утруждает себя поднятием руки, вместо этого она вскакивает на ноги и спрашивает: — Считаете ли вы, что получаете несправедливое преимущество, играя в профессиональном спорте за одну команду со своим супругом? Шейн отшатывается от микрофона, словно ему физически дали пощечину. Несправедливое преимущество? Он только что провел весь вечер, выслушивая в свой адрес гомофобные оскорбления. Последние полгода его отношения и сексуальность ежедневно препарировали под лупой совершенно незнакомые люди. И теперь эти люди смеют вести себя так, будто у них есть... — Нет, не преимущество, — отвечает Илья. И, к глубокому шоку Шейна, он не добавляет очередную язвительную ремарку о том, какой Шейн раздражающий и занудный. — Что вы можете сказать о том, насколько ваши отношения отвлекают вашу команду от самой игры? — спрашивает какой-то мудак с задних рядов. — Ну, вообще-то это вы задаете вопросы только об их отношениях, а не об игре, так что... — отвечает Хейс прежде, чем Шейн или Илья успевают открыть рот. — Игре, в которой они оба забили голы, а я отстоял на ноль. Если кому-то это вообще интересно, мы могли бы поговорить и об этом. — Хейс, вы можете прокомментировать, как наличие двух мужчин, состоящих в отношениях, влияет на динамику внутри команды? — орет парень в кофте на молнии. — С удовольствием, — говорит Хейс. — На динамику команды влияет не тот факт, что они женаты. На динамику команды влияет то, что они — Илья Розанов и Шейн Холландер, двое из лучших игроков, которых лига видела за последние тридцать лет. Мы играем в более плотный, быстрый и качественный хоккей. Розанов годами был охренительным капитаном, а добавление Холландера в состав просто подняло уровень всей нашей игры. Мы отыграли одиннадцать матчей и проиграли только один раз. Сердце Шейна сжимается. Он наклоняется вперед и одними губами произносит: «Спасибо» Хейсу. Ничуть не смутившись, следующий репортер бросает в них очередной вопрос. — Обсуждается ли влияние ваших отношений на лигу в целом? На другие команды? — Обсуждается ли? — переспрашивает Илья, его брови сходятся на переносице раздраженной буквой V. — Я почти уверен, что только об этом вы все и спрашиваете, — замечает Хейс. Шейн не выдерживает и говорит: — Не понимаю, каким образом наш брак мог бы повлиять на другие команды. Репортер, будучи полным идиотом, продолжает: — Хоккей — контактный вид спорта, в нем много физических прикосновений, это может заставить некоторых игроков чувствовать себя некомфортно. — Потому что я гей, так? — бросает Шейн. Весь контроль, с которым он вошел в эту комнату, давно испарился. — Им будет некомфортно, потому что я гей, и что? Это заразно? Или, может, я собираюсь... что? Использовать возможность, чтобы облапать их на льду? Господи Иисусе. В зале повисает тишина, нарушаемая лишь щелчками затворов камер и заиканием репортера. — Это не то, что я... я не хотел намекать на... — Именно это вы и имели в виду, — обрывает Илья. — Есть ли какие-то конкретные вопросы по игре, которую мы, как профессиональные спортсмены, только что отыграли? — спрашивает Хейс, предпринимая героическую попытку вернуть пресс-конференцию в нормальное русло. — Между вами было замечено явное отсутствие привязанности, — заявляет женщина из середины зала. — Существуют спекуляции, что ваши отношения созданы ради пиара, а ваш брак — фикция. Вам есть что сказать по этому поводу? Шейн смотрит на Илью, который выглядит таким же потрясенным наглостью этой репортерши, как и он сам. Хейс говорит в микрофон: — Что вообще добавляют в воду в этом городе? Типа, отравление свинцом? Или какая-то черная плесень, пожирающая мозг? — Так, дайте-ка я проясню: мы слишком геи, и наши отношения — это спектакль, призванный всех отвлекать и вызывать дискомфорт? Но при этом мы ведем себя недостаточно влюбленно, поэтому мы состоим в выдуманных пиар-отношениях? — спрашивает Шейн. Они с Ильей прошли через ад, и теперь эти ничего не знающие незнакомцы обвиняют их в том, что они фальсифицируют свои отношения? — В этом нет абсолютно никакого смысла. Илья кивает и произносит прямо в микрофон: — Согласен. Это невероятно тупо, moya lyubov. — Вы должны признать, что существует очень мало доказательств в поддержку заявленных вами отношений, — смело (или глупо) давит репортерша. — Видео на FanMail от Хайдена Пайка, которое многие до сих пор считают дипфейком или пранком, и пара фотографий с вашей свадьбы, которые были... Шейн поднимает левую руку, на которую после матча вернулось обручальное кольцо. — Разве этого доказательства недостаточно? Нас раскрыли без нашего согласия, нашу частную жизнь нарушили на самом низком, мерзком уровне, заставив нас сделать публичное заявление о наших отношениях до того, как мы были к этому готовы. Чего еще вы, люди, хотите? — спрашивает Шейн. — Вы хотите, чтобы мы просто потрахались прямо здесь, на этом столе? Это помогло бы всем уложить в своих головах тот факт, что мы женаты? В зале стоит гробовая тишина, даже камеры перестали щелкать. Шейн стискивает челюсти. — Мы вам ни хера не должны. — Он отодвигается от стола, встает и протягивает руку Илье. — Мы закончили, так? Комната взрывается — репортеры кричат, камеры снова начинают отчаянно вспыхивать. Это разлетится по всему интернету меньше чем через полчаса. Шейн, скорее всего, словит из-за этого паническую атаку завтра утром, но прямо сейчас ему настолько поебать, что даже не описать. Илья хватает его за руку и следует за Шейном со сцены, его лицо светится, как у ребенка рождественским утром. Микрофон Хейса улавливает поток приглушенной русской речи, когда они проходят мимо него. Хейс встает и выходит из зала вслед за ними. Оказавшись в безопасности в коридоре за пределами гостевой раздевалки, Шейн выдыхает: — Охренеть. Поверить не могу, что я только что это сделал. Илья целует его в лоб. — Solnyshko, ты был просто невероятен. — Потрясающе, Холландер, — говорит Хейс, проходя мимо. Он ободряюще хлопает их обоих по спинам. — Десять из десяти, настоятельно рекомендую повторить. Он скрывается в раздевалке. — Думаю, Харрис меня убьет, — отзывается Шейн. — Как только это попадет в интернет — а это случится с секунды на секунду. Он, наверное, уже жаждет моей крови. Илья сгребает Шейна в объятия. — Харрис поймет. Его эти вопросы бесят ничуть не меньше. — Илья отстраняется и тянет Шейна к выходу. — А теперь пошли. — Что? Тебе же нужно переодеться. Наши сумки, наша экипировка всё еще в шкафчиках... — Не имеет значения, команда заберет их для нас. Пора в отель. Шейн заливается румянцем, пока его тащат через двери в теплую ночь Северной Каролины. — Илья, команда даже не в автобусе... Рядом с арендованным командным автобусом, который возил их по Шарлотт, с работающим двигателем стоит черный седан. Илья поднимает телефон и многозначительно играет бровями. — Я вызвал нам Убер. Смеясь, Шейн следует за мужем к машине, в отель, в постель. /// Шейн оказывается прав — видеозаписи интервью заполняют весь интернет еще до полуночи. К концу недели официальное видео на ютуб-канале ESPN набирает более 111 миллионов просмотров. Топовый комментарий под видео собирает почти 14 миллионов лайков. Он гласит: «"Мы закончили, так?" Да, Папочка. Прости, Папочка. 🥵 А еще, огромный респект Илье Розанову за то, что ему достается ВСЁ ЭТО» Илья распечатывает этот комментарий, вставляет его в рамочку и ставит на их комод рядом с фотографией Ани. /// Первый «День без английского» Шейн расстроен тем, что его прогресс в изучении русского продвигается со скоростью ледника. Последние полдесятилетия он медленно, но верно работал над этим, но до сих пор чувствует, что едва способен слепить два слова в предложение. Он слушает языковые подкасты и решает рабочие тетради, чтобы пополнить словарный запас. Он слушает плейлисты исключительно из русских исполнителей, которые Илья собирает для него в спотифай, и они смотрят сериалы из юности Ильи с английскими субтитрами, чтобы Шейн лучше воспринимал язык на слух. Но этого всё равно кажется недостаточно. У Шейна щемит в груди каждый раз, когда Илья говорит что-то на своем родном языке, а Шейну приходится просить его повторить, а затем перевести на английский. — Lyubimyy, — произносит Илья однажды вечером, заметив растущее раздражение Шейна, когда они готовят ужин и Шейн забывает русское слово для зеленого лука. — Ты так многому научился за такое короткое время. Русский — сложный язык, нужно время, чтобы его выучить. — Английский тоже сложный, а ты выучил его так быстро, — сокрушается Шейн. Илья тихонько смеется. — Это у нас тоже соревнование? — Нет, дело не в... — Шейн смеется и трет шею. — Я не это имел в виду. Просто ненавижу те моменты, когда тебе приходится переходить на английский, потому что я до сих пор не могу тебя понять. Это нечестно по отношению к тебе. Илья выключает конфорку, на которой варится киноа. — Шейн, ты же знаешь, я не жду, что ты будешь бегло говорить по-русски. Это давление, которое ты... — Знаю, что не ждешь. Я сам давлю на себя, потому что мы вместе — так или иначе, в той или иной форме — почти всю нашу взрослую жизнь, — говорит Шейн. — Возможность говорить на твоем языке в нашем собственном доме, когда тебе захочется — это же вообще минимальная планка, а я и с ней не справляюсь. И боже, когда у нас будут дети, я хочу помогать тебе учить их... Губы Ильи прерывают его на полуслове. Илья разворачивает его, подхватывает под бедра и усаживает на столешницу. Когда их губы наконец размыкаются, Илья выдыхает: — Ya tebya lyublyu. Сжимая талию Ильи коленями, Шейн берет его за подбородок и целует в щеки. — Ya tebya tozhe lyublyu. Илья смотрит Шейну в глаза и облизывает губы. — Это то, чего ты действительно хочешь? Лучше говорить и понимать по-русски? Шейн энергично кивает. — Да. Руки Ильи скользят вверх-вниз по бедрам Шейна, подталкивая его колени выше по своей талии, заставляя Шейна скрестить лодыжки у него за спиной. — Знаешь, что заставило меня выучить английский? Отсутствие возможности говорить хоть с кем-то по-русски. — Логично, — отзывается Шейн, придвигаясь ближе к краю столешницы в поисках трения. — Полное погружение. Илья подается вперед; он поддевает подбородок Шейна лбом, чтобы покрыть поцелуями его шею. — Da, immeno eto. Шейн вздыхает, его веки трепещут, когда он отводит руки за спину, чтобы опереться о столешницу. — И что тогда? Устроим дни «без английского»? — Мы можем... — Илья прикусывает мочку уха Шейна и тянет за подол его футболки, — ...обсудить детали позже. Шейн ерзает и тоже хватается за футболку Ильи. — Звучит как отличная идея. Они действительно обсуждают детали позже в ту же ночь, и каким-то чудом даже не сжигают ужин. /// Они решают устроить свой первый день «Без английского» в воскресенье, когда у них только добровольная утренняя раскатка и никаких других планов. Шейн просыпается на нервах. Он знает, что Илья не станет его ругать или заставлять чувствовать себя ужасно из-за ошибок — в конце концов, Шейн выживает (и заводится) под подколками Ильи еще с 2010 года. Он просто... он хочет всё сделать правильно ради Ильи. Они никогда особо не болтают за завтраком, но сегодня трапеза проходит еще тише обычного: шестеренки в голове Шейна отчаянно крутятся. — Vso v poryadke, moya lyubov? — спрашивает Илья. Шейн кивает. — Da, vso v poryadke. И он действительно в порядке. Просто неописуемо нервничает из-за страха подвести любовь всей своей жизни в еще одном деле. — Шейн, — Илья тянется через стол и берет его за руку, — это не тест и... не наказание. — Эй, никакого английского! — протестует Шейн, а затем роняет лоб на стол. — Твою мать, как я умудрился завалить это так быстро? Илья тихо посмеивается. — Eto ne proval. Prosto nuzhno prodolzhat popytki. Eto ne obyazatel'no dolzhno byt' ideal'no. И ничего страшного, если идеально не будет никогда. Я люблю тебя и твой чудовищный акцент. — Ya znayu, — отзывается Шейн, ковыряя вилкой бекон из индейки. И вдруг вскидывает голову: — Погоди. Насколько чудовищный у меня акцент? Илья в ответ лишь смеется. /// Тренировка — это то место, где Шейн слышит больше всего английского за весь день, но Илья продолжает обращаться к нему по-русски. Он выкрикивает указания, оскорбления и намеки с явным сексуальным подтекстом с одинаковым рвением. — Что он говорит? — спрашивает Лука у Шейна, когда они готовятся к упражнениям на пас. Шейн качает головой и отвечает: — Тебе лучше не знать. Неудивительно, что хоккейный русский — это та часть лексикона, которую Шейн понимает лучше всего. Хоть у него и не было возможности попрактиковаться с единственным русским игроком «Вояджеров» за пару предыдущих лет, дразнить Илью на льду на его родном языке было слишком увлекательно. Это также стало отличным способом для Шейна выучить такие направления, как лево и право, вверх и вниз, назад и вперед, а также понятия вроде «быстрее» и «медленнее». Не говоря уже о русских матах и ругательствах. На данный момент любимая фраза Шейна — zhopa s ruchkoy (которая буквально переводится как «задница с ручкой», но означает «бесполезный», «бестолковый» или иногда «умник»), за которой с небольшим отрывом следует pizdets — означающий, что «всё проебано», ситуация полного краха. К великому огорчению Ильи, Шейн теперь знает, что dolboyob означает «бесполезный придурок», и Шейн строго-настрого запретил ему называть так Хейдена. Они заканчивают тренировку двусторонкой между первым и вторым звеном, во время которой Илья и Шейн со смехом кроют друг друга матом. Барретт и Буд просят Илью научить их русским ругательствам, и тот с готовностью выдает им все те выражения, от вульгарности которых Шейн заливается краской. Шейн лишь слегка оскорблен, когда Илья хвалит произношение Буда. Когда они возвращаются домой и обедают, Шейн решает нырнуть с головой. Он берет Илью за руку и водит его по дому. Указывает на всю мебель, лампы, зеркала и фотографии, проверяя свой словарный запас. Велит Илье сесть на диван, лечь на пол, подняться по лестнице. Илья щурится на Шейна с нижней ступеньки и замечает: — Я знаю, что ты очень вежливый канадец, lyubimyy, но ты правда будешь обращаться ко мне на «Вы»? — Блядь, ладно. — Шейн катастрофически путается в формальном и неформальном обращении. Каким-то образом у него лучше получается запоминать порядок слов, чем вспоминать, что с собственным мужем нужно использовать «ты». Он переключается на неформальное обращение, и Илья поднимается по лестнице. Наверху Шейн прогоняет разные времена глаголов, а затем начинает перечислять элементы пейзажа, которые видит за окном. Trees. Derev’ya. River. Reka. Sun. Solntse. Clouds. Oblaka. Sky. Nebo. И хотя их сейчас нет: moon and stars. Luna i zvezdy. Илья ухмыляется всё это время, лишь пару раз поправляя произношение Шейна. Они берут Аню на дневную прогулку, и Илья говорит. Он говорит медленно, но оживленно — о предстоящем выездном матче. О том, что нужно отвести Аню в собачий спа-салон, о фильмах, которые они будут смотреть в самолете, о том, как они выбьют всё дерьмо из ЛА, и о походе куда-нибудь с Роуз после игры. Каждые несколько предложений он останавливается и просит Шейна перевести сказанное без того, чтобы печатать слова в телефоне для визуализации. К концу прогулки Шейн уверенно отвечает Илье, не переводя целые предложения вслух. Русская лексика, связанная с едой и готовкой, дается Шейну так же легко, как и хоккейная, поскольку именно эти слова и фразы он использует чаще всего. За ужином он немного буксует, его мозг слегка подтормаживает, но Илья с удовольствием и терпением ждет, пока Шейн подберет нужные слова. Зато позже ночью, в постели, Шейн абсолютно не настроен на терпение. — О боже, — стонет он в матрас. — Пожалуйста, просто дай мне кончить. Ускорься. Господи, сделай хоть что-нибудь. Илья издает низкий, хриплый смешок; его бедра сохраняют тягучий, ленивый ритм, пока он покачивается взад-вперед, входя в Шейна и выходя из него. — Еще не полночь. Никакого английского. — Илья шлепает ладонью по бедру Шейна. Шейн скулит. — Жестоко. — Он подается назад, пытаясь спровоцировать Илью на большее давление, большее трение, на большее хоть что-нибудь. — Я сейчас даже по-английски едва соображаю. — Значит, останемся так. — И у Ильи хватает наглости, дерзости, гребаного бесстыдства вообще прекратить двигаться. Шейн тянется к собственному члену, но Илья, с рефлексами профессионального спортсмена, отбивает его руку обратно на кровать. — Какого хуя, ты серьезно? — Шейн приподнимается на руках и злобно зыркает через плечо на мужа. На этого прекрасного, идеального садиста, за которого он вышел замуж. С таким непринужденным видом, словно они стоят в отделе хлопьев в супермаркете, а не активно трахаются в кровати, Илья отвечает: — Da. Eto ochen' ser'yezno. Imenno etogo ty i khotel. Pomnish? И да, да, Шейн сам об этом просил. О «полном погружении». Просил помочь ему выучить язык мужа, чтобы всегда иметь возможность общаться в собственном доме. И вот что он за это получает: эджинг на грани потери пульса. Шейн прочищает горло, лихорадочно роясь в памяти в поисках базовых русских слов, потому что, к черту структуру предложений, пусть она горит в аду. — Pozhaluysta. Yeshche. Sil'neye. Илья ухмыляется и шепчет: — Я так и знал, что эти фразы окажутся полезными. И наконец, наконец-то ускоряет темп. Шейн выкрикивает все русские маты, которые только знает. /// Первая игра против Монреаля За день до их первого матча против «Монреаль Вояджерс» Шейн просыпается и несется в их ванную, чтобы выблевать содержимое желудка. Тревога грызла его несколько дней, его позвоночник и мозг медленно скручивались, как пружина — всё туже и туже. Он готов сорваться в любую секунду. Илья влетает в ванную, падает на колени рядом с Шейном и гладит мужа по спине. — Что случилось? Траванулся? Заболел? — Нет, нет, ничего такого, — выдавливает Шейн сквозь ладонь, прижатую ко рту. Его тошнит — просто не в том смысле, о котором подумал Илья. — Нервы. Приснился кошмар. Я проснулся и просто... — Шейн кивает туда, куда его предательское тело только что исторгло в основном желудочную желчь. — Ох, moya lyubov, — воркует Илья. Он закрывает крышку унитаза, нажимает на смыв и помогает Шейну подняться, чтобы тот мог сесть на крышку. Илья пересаживается так, чтобы оказаться на корточках между коленями Шейна, и мягко сжимает его бедра. — Расскажи мне. — Там... всё идет наперекосяк, — шепчет Шейн, крепко зажмуриваясь и заново переживая свой повторяющийся кошмар. — Никто из нас не может забить, все лезут в драки, нас освистывают. Шейн мотает головой и открывает глаза, чтобы посмотреть на своего обожаемого мужа. Илья склонил голову набок, его глаза и губы напряжены от беспокойства. Половина его волос прилипла к черепу, другая половина торчит дикими вихрами. Шейн понятия не имеет, чем он заслужил этого человека. Он снова качает головой. — Они ненавидят меня, Илья. Весь город Монреаль меня ненавидит. — Весь город Монреаль меня тоже ненавидит. Ты в этом не уникален, Холландер, — отзывается Илья, совершенно очевидно пытаясь поднять Шейну настроение. Шейн берет лицо Ильи в ладони и шумно выдыхает. Он знает, что проваливается в спираль тревоги. Позволяет худшим мыслям брать верх, отъедать его здравомыслие мелкими, назойливыми кусками. — Я переживаю о том, что случится с командой. С нашей командой. — С командой всё будет в порядке, потому что мы выиграем. — «Вояджеры» не станут сдерживать удары. Они выместят всю свою злость на меня на парнях. Игра будет грязной. И мы оба знаем, что судьи ни хера не будут свистеть. Что, если из-за меня с кем-то из них случится что-то серьезное? Что, если... Илья перебивает его: — Шейн, в команде одни взрослые мужики. За исключением Хааса, которому, как я подозреваю, всё еще требуется мамино разрешение, чтобы выходить на лед. Это вырывает у Шейна слабый смешок. — С командой всё будет в порядке. Они жесткие, они сильные, они отлично играют. Шейн признается: — Я не думаю, что смогу вынести, если и они тоже возненавидят меня. А мне кажется, что после этой игры так и будет. — Невозможно, — отрезает Илья, поднимаясь на ноги. Он наклоняется, чтобы поцеловать Шейна в макушку. — Только идиот мог бы тебя ненавидеть, а в команде идиотов нет. А теперь давай, чисти зубы и в душ. — Он осторожно тянет Шейна наверх, помогая встать. — Чувствуешь себя достаточно хорошо для завтрака? Тосты и яйца? Чай? Возможно, мерзкий смузи с перебором кейла? Шейн целует его в щеку. — Ты лучший муж на свете. Илья усмехается: — Отлично, скажешь это Элизабет, когда будешь звонить ей позже. — У меня сегодня нет сеанса с Элизабет, — отвечает Шейн. Следующая онлайн-сессия с терапевтом у него только в конце недели. Илья награждает Шейна долгим, многозначительным взглядом. Шейн поджимает губы, готовится поспорить, но тут же сдувается. Илья прав. Ему нужно поговорить об этом с Элизабет, пока этот срыв не перечеркнул весь достигнутый прогресс. — Я напишу ей и спрошу, сможет ли она найти для меня окошко после тренировки. /// У Ильи много чувств по отношению к Монреалю. Ни одно из них не является позитивным. Если бы можно было набить морду целому городу, у него бы уже были содраны в кровь костяшки. Но Шейн — его любимый Шейн — возненавидел бы это. Шейн не хотел бы, чтобы Илья рисковал собой ради чести мужа. Так что придется обойтись абсолютным, тотальным разгромом «Вояджеров» на их же домашнем льду. Илья везет их на тренировку; колени Шейна на пассажирском сиденье нервно подпрыгивают всю дорогу. На полпути к арене Илья кладет руку Шейну на бедро и сжимает, изо всех сил стараясь обеспечить спокойную, непоколебимую поддержку. Не позволить Шейну увидеть того яростного зверя, который требует выпустить его на волю, чтобы разорвать Монреаль на куски. Гнев Ильи за него — это не то, что сейчас нужно Шейну. То, что нужно Шейну — это чувствовать, что завтра вечером они, вместе со своей командой, выйдут из этой игры целыми и невредимыми. Илья не может обещать, что они не получат синяков и ушибов — в конце концов, это хоккей, — но он может сделать так, чтобы его муж волновался меньше. Припарковавшись, Илья пишет Харрису с просьбой увести Шейна на пятнадцать минут после тренировки. Пока они переодеваются в раздевалке, Харрис присылает в ответ эмодзи с большим пальцем вверх. Тренировка проходит напряженно. Их командная химия — прекрасная вещь в обычные дни — сейчас сбоит и цепляется за углы. Барретт никак не может попасть в створ ворот, а Хаас спотыкается о собственные коньки. Янг и Шуинар едва не устраивают массовый завал во время челночного бега, когда каким-то образом врезаются друг в друга. Всё это время Шейн ни с кем не встречается взглядом. Илья видит, как его пальцы нервно дергаются на черенке клюшки, даже сквозь краги. Вибе изо всех сил пытается толкнуть бодрящую мотивационную речь, но привычная энергия, которая обычно кипит в них, кажется приглушенной серьезностью на их лицах. Даже Хейс, у которого в самые темные времена всегда находилась улыбка и какой-нибудь бессмысленный забавный факт для всех, выглядит мрачно-решительным. Хотя прямым текстом это не обсуждалось, все прекрасно осознают, что ждет их завтра вечером в Монреале. Когда они плетутся обратно в раздевалку, Харрис — сущий ангел — появляется как из-под земли и жестом велит Шейну следовать за ним в той загадочной манере, которая заставляет их всех беспрекословно ему подчиняться. Шейн удивленно выгибает бровь, но отдает Илье клюшку и краги и идет за Харрисом по коридору, пока они не скрываются из виду. Илья придерживает дверь раздевалки, пока вся команда заходит внутрь, пересчитывая их по головам, чтобы убедиться, что все на месте. Он закрывает за собой дверь и громко говорит: — Всем сесть. Нам нужно поговорить. — Кэп, это не может подождать до душа? — спрашивает Шуинар, уже стянув тренировочное джерси и нагрудник. — Нет, у нас нет на это времени, — отвечает Илья. Он подходит к шкафчику Шейна, аккуратно кладет его краги на нужную полку и прислоняет клюшку к стене. Илья садится на скамейку и обводит команду взглядом. — Харрис не сможет отвлекать Шейна вечно. Это заставляет всех потных, ворчащих хоккеистов замереть в гробовом молчании. Половина из них едва не сворачивает шеи, озираясь в поисках Шейна, только сейчас осознав, что его здесь нет. Илья снимает краги и лениво бросает их в свой шкафчик. — С тех пор как Шейн присоединился к команде, я изо всех сил старался быть хорошим капитаном и сохранять профессионализм во всем, что касается его. — Кэп... — подает голос Хейс оттуда, где он педантично отстегивает щитки от ног. — Нет, Хейзи, просто дай мне закончить, — торопливо перебивает Илья. — Я никогда не хотел ставить кого-либо из вас в такое положение, просить вас о чем-то для Шейна именно в качестве его мужа. — Илья трет подбородок, раздраженный тем, что даже после более чем десяти лет на этом проклятом континенте и разговоров на этом дурацком, неуклюжем языке, слова всё равно приходят слишком медленно, когда они так критически важны. — Тебе не нужно ни о чем просить, Рози, — говорит Буд. — Мы все готовы к завтрашнему дню. Мы прикроем спину Холландера, что бы ни случилось. В ответ раздается согласный гул и энергичные кивки. — Я знаю, в этом я никогда не сомневался, — заверяет их Илья. — Но то, о чем я вас прошу — это отступить. Неважно, что они скажут — неважно, что они скажут, чтобы спровоцировать вас, неважно, насколько грязно они будут играть, — мы играем чисто, мы играем плотно, и мы никогда не бьем первыми. Они несут треш-ток — вы уезжаете. Они говорят самую худшую мерзость о вашей матери, которую вы когда-либо слышали — вы говорите «спасибо» и уезжаете. Они бьют вас клюшкой по лицу — вы извиняетесь за то, что стояли у них на пути, и уезжаете. Теперь на него уставились почти два десятка пар растерянных, прищуренных глаз. Дайкстра спрашивает: — Кто ты, черт возьми, такой, и что ты сделал с Ильей Розановым? — Мы что, во время тренировки переместились в альтернативную реальность? — интересуется Хейс. — Шейн нервничает, что с кем-то из вас случится что-то серьезное. Что, защищая его — так же, как вы защищали бы любого другого в этой команде, — они выместят свою злость к нему на вас. Что вы получите травму и возненавидите его за это, — объясняет Илья, бросая взгляд на часы. У них меньше пяти минут, чтобы с этим закончить. — Я знаю, что никто из вас так не поступит, но Шейн... — То есть ты хочешь, чтобы мы просто... терпели это? — спрашивает Хаас. — Да, терпели, как хорошие, вежливые канадские мальчики. А потом засунули бы им это прямо в глотку так, как сделал бы Шейн: напомнив им, что он был единственной причиной, по которой их команда вообще хоть чего-то стоила. — Илья прочищает горло и смотрит прямо на Барретта. — Не считая меня и Шейна, тебе достанется хуже всех. Я пойму, если... Барретт ощетинивается: — Если Илья Розанов собирается сохранять хладнокровие, пока целая команда мудаков осыпает его мужа гомофобными оскорблениями, то я точно не стану тем, кто сорвется первым. Илья кивает: — В конце концов, отсутствие нашей реакции взбесит их и, надеюсь, выбьет их из колеи. Буд улыбается, широко и ярко: — Так вот как Холландер залез тебе под кожу? Своей вежливостью? — Как один из вариантов, — признает Илья. Некоторые игроки улюлюкают, а Хейс объявляет: — Мне нравится этот план. Целая команда Шейнов Холландеров. Монреаль вообще не поймет, что их сбило. — Ладно, мы в деле, — говорит Янг. — Поиздеваться над ними таким образом может быть даже весело. — Просто для протокола, — уточняет Дайкстра. — Если они бьют первыми, мне же разрешено ударить в ответ, да? — Я рассчитываю, что ты ударишь сильнее, но да, — отвечает Илья. Он встает, смотрит на свою команду, и в уголках его глаз внезапно начинает щипать. — Спасибо, это... — Не надо, — обрывает его Барретт, поднимая руку. — Шейн — один из нас. Если то, что мы будем вежливыми, идеальными канадцами, чтобы разрядить обстановку, поможет ему — мы это сделаем. Никаких проблем. — Это большая проблема, — возражает Илья. — Заткнись, Кэп, — отзывается Буд, возвращаясь к стягиванию потной тренировочной формы. — Просто смирись с тем, что Холландер нравится нам больше, чем ты, и живи с этим. По раздевалке прокатывается смех, и все возвращаются к своим делам, как будто Илья только что не попросил их о величайшем одолжении. Спустя несколько минут Шейн возвращается в раздевалку; Илья всё еще сидит на скамейке. — Всё нормально? — спрашивает он, опускаясь на скамейку рядом с Ильей. — Думал, ты уже собрался и готов ехать. — Нормально. — Илья прочищает горло. — Просто никуда не спешу. Чего хотел Харрис? Шейн с сомнением склоняет голову набок, но не настаивает и отвечает: — Хотел обсудить кое-что по соцсетям. Убедиться, что у пиар-отдела есть полный список всех моих спонсоров, ну и прочая бумажная волокита. — Всех твоих спонсоров, — повторяет Илья, и в его тоне сквозит насмешливое самодовольство. Ни для кого не секрет, что у Шейна больше рекламных контрактов, чем у любого другого игрока в лиге. — Заткнись, — беззлобно огрызается Шейн. Он щелкает Илью по уху, поднимаясь, чтобы стянуть тренировочное джерси, и Илье требуется вся его выдержка, чтобы не повалить его прямо там и не утащить в душ. /// На следующий день Шейн добирается до «Белл-центра», и его ни разу не тянет выблевать желудок. Но в тот самый момент, когда он проходит через служебный вход для игроков, его поражает то, что здание осталось абсолютно таким же, как в тот день, когда он вышел отсюда в последний раз. Всё выглядит так же; но ощущается совершенно иначе. Все свои двадцать с лишним лет он проводил под этой крышей больше времени, чем в собственном доме. Он провел здесь тысячи часов, тренируясь и играя. Смеялся и плакал вместе с командой, которую считал семьей. Истекал кровью на этом льду, и на нем же выиграл три Кубка. Но теперь, глядя на стены — на командные баннеры и плакаты, — ему кажется, что его здесь никогда и не было. Он — призрак, бродящий по дому, который забыл о том, что он когда-то в нем жил. Илья толкает его плечом, когда они подходят к гостевой раздевалке, и нахально подмигивает. Шейн, пропитанный тревогой на клеточном уровне, встречается взглядом с мужем и морщится. — Всё будет хорошо, — обещает Илья, когда они первыми заходят в раздевалку. Шейн кивает, и они находят шкафчики, где их уже ждет экипировка. Остальная команда подтягивается следом; предматчевая энергия начинает нарастать по мере того, как парни стягивают галстуки и костюмы. У Барретта и Буда есть предматчевый ритуал: они пытаются как можно дольше вести осмысленный диалог, используя исключительно названия песен. Тот, кто сдается первым, оплачивает первую порцию выпивки в баре после игры. Хейс, застегивая щитки, в мельчайших подробностях пересказывает сюжет «Властелина колец» Хаасу, который вежливо слушает и искренне пытается уследить за стремительным монологом вратаря. Холмберг и Шуинар пытаются научиться жонглировать своими щитками. Дайкстра пытается отвоевать контроль над колонками в раздевалке, но, к счастью, его перехватывает Янг: — Абсолютно исключено, Ди. Мы не можем выйти на лед с кровоточащими ушами. К счастью, пока они переодеваются, никто даже не пытается заговорить с Шейном. Когда звучит призыв на растяжку и разминку на льду, Шейн ожидает, что настроение наконец испортится. Что суровая напряженность вчерашнего дня вернется и ляжет на их плечи свинцовым одеялом. Но он снова ошибается: парни со смехом вываливают в коридор, Барретт и Буд убегают от Хааса, которого против его воли назначили «водой», и теперь он вынужден за ними гоняться. Шейн настолько сбит с толку их легкомысленным поведением, что даже не замечает, как сердце колотится где-то в горле, когда его коньки режут монреальский лед впервые за шесть месяцев. Гул неодобрения бьет по ушам с изяществом гранаты, взорвавшейся прямо в лицо. Когда-то он обожал эту решимость монреальских фанатов — сделать свою арену самой враждебной в лиге. Он знал, что так будет. Но это всё равно больно. Его взгляд невольно тянется к трибунам, где большинство плакатов клеймят его предателем. Некоторые люди даже держат в руках разорванные джерси с номером 24. Шейн изо всех сил старается не обращать на это внимания, ускоряясь к половине льда «Кентавров». Илья машет растущей толпе так, словно он королева Англии, приглашающая всех на послеобеденный чай. — Будет весело! — провозглашает он, когда они все занимают места для растяжки бедер. На середине разминки гул толпы, который каким-то образом так и не стих, становится невыносимо громким. Шейн оборачивается и видит, что Хайден и Джей-Джей пересекли центральную линию на несколько дюймов. Они машут Шейну. Шейн выныривает из упражнений и едет им навстречу. Они обмениваются быстрыми бро-объятиями, и Хайден говорит: — Прости, чувак. Шейн смотрит на толпу; сердце всё еще выбивает барабанную дробь о кадык. — Я этого ожидал. — Всё равно отстой, — замечает Джей-Джей. За их спинами проносится Комо, поднимая веер ледяной крошки. — Эй, предатели, работать не собираетесь? Хайден и Джей-Джей легонько бьют Шейна по плечу и возвращаются к своей команде. Шейн возвращается к своей на последние несколько минут перед тем, как уйти в раздевалку для финального наставления. Вибе и помощники тренера проходятся по стратегии и сменам звеньев; все они старательно игнорируют нарастающий гул ненависти за дверями раздевалки. Шейн никогда не был на войне, но, наверное, именно так звучала атака викингов. Ему кажется, что он вот-вот подавится собственным языком. Прямо под сердцем в груди пульсирует колющая боль. Он пытается сосредоточиться на дыхании, но сделать вдох кажется непосильной задачей, а выдох — и вовсе чуждой концепцией. Вибе передает слово Илье, который встает и по очереди смотрит в глаза каждому игроку в раздевалке. — Это будет нелегко... Шуинар орет: — А мы и не любим, когда легко! Клюшки с грохотом бьют по полу. Илья улыбается, и колющая боль в сердце Шейна стихает до тупой пульсации. — Мы побеждали их и раньше, а ведь тогда в их команде еще был хоть какой-то талант... Команда улюлюкает и свистит, а Буд кричит своим глубоким баритоном: — Холландер! Шейн не уверен, осталось ли в его теле достаточно крови, чтобы покраснеть, но он отмечает, что следующий вдох дается ему уже легче. — Играйте агрессивно, играйте чисто. Не сбавляйте обороты, — инструктирует Илья, и на лице Шейна, должно быть, крупными буквами написано неверие, потому что парни начинают ржать. — Да, я знаю, Холландер, невозможно поверить, что я предложу играть чисто против этих мудаков. — Илья пожимает плечами. — Но я же должен держать тебя в тонусе, добавлять в наши отношения интригу, так? Кто-то присвистывает. Все гогочут. Шейн стягивает краги, чтобы показать всей раздевалке два средних пальца. Но, как ни странно, он тоже смеется. Илья поднимает их на ноги, и они начинают выходить, стукаясь шлемами со шлемом Ильи, пока проходят мимо него. Шейн, хоть и стоит ближе к началу очереди, всегда последним стукается с Ильей. По очевидным причинам. Илья подается вперед. Целует его — жестко, яростно и уверенно. Шейн говорит: — Удивительно мирная речь сегодня, Капитан. — Команду не нужно накачивать мотивацией, — отвечает Илья, пока они выходят из раздевалки и присоединяются к остальным. — Если уж на то пошло, их нужно было немного спустить на тормозах. Шейн улыбается ему; он поражается тому, что они уже почти вышли на лед, но гул толпы теперь кажется приглушенным, словно доносится сквозь бетонную стену. — Нет такого выражения, Илья. Буд в шутку бьет клюшкой по конькам Шейна. — Вставай в строй, Холландер. С такими темпами нашивку ассистента не получишь. Шейн толкает Буда в плечо, прежде чем пробраться в начало строя. Как только Шейн оказывается вне пределов слышимости, Буд тихо говорит: — Не переживай, Роз. Парни всё сделают. — Я знаю, что сделают, — отвечает Илья. — Надеюсь, что я тоже смогу. — Просто помни: если ты убьешь кого-то из них, тебя стопудово посадят, и ты сможешь видеться с Холландером через стеклянную стену только раз в месяц, — замечает Буд. — Это не идеальный расклад. — Илья покачивает головой из стороны в сторону, пока гул на арене нарастает, и «Кентавры» начинают выкатываться на лед. Буд делает глубокий вдох, а затем шумно выдыхает, словно только что набрал полные легкие свежего, бодрящего канадского воздуха. — Ничто не сравнится со звуком ненависти по вечерам, а, Кэп? Илья улыбается. /// Шейн, во что совершенно невозможно поверить, тоже улыбается. Идет третий период, Оттава ведет 4:2, и крышу «Белл-центра» того и гляди снесет от напряжения. «Вояджеры» — и боже, как же странно думать о своей бывшей команде в таком ключе — вышли на лед с кулаками наперевес. В буквальном смысле. Комо провел уже несколько смен на скамейке штрафников, окровавленный и взбешенный. Шейн уверен: если бы Драпо не был прикован к воротам, он бы тоже полез в драку. Вместо этого он, как и все остальные «Вояджеры», бросает одно оскорбление за другим, надеясь, что хоть что-то зацепит. К изумлению Шейна, ни одно из них не достигает цели. Он слышит самые омерзительные комментарии за всю свою карьеру, но каждый игрок «Кентавров» принимает их с улыбкой. А в случае с Ильей — еще и с подмигиванием. Хаас даже извинился перед игроком, который ударил его клюшкой. Сначала Шейн ничего не понимал, решив, что его команда просто свихнулась. А затем он услышал, как Аранов — человек, которого Шейн приглашал на свою свадьбу — назвал Барретта «ничтожным пидором», пока они боролись за шайбу у борта. Шейн уже был готов перемахнуть через ограждение, чтобы вступиться за Барретта, но Барретт лишь ответил: «Спасибо, что напомнил. А то я совсем забыл». Барретт укатил с шайбой, а Аранов остался стоять с открытым от шока ртом. И это повторялось снова и снова. Непрекращающийся поток дерьма — настолько личного и унизительного, что это тянуло на статью за оскорбление, — а «Кентавры» лишь вежливо благодарили «Вояджеров» за их ценное мнение и уезжали прочь. Как правило — вместе с шайбой. — Какого хера, — бормочет Шейн себе под нос. Слева от него на скамейке Хаас произносит: — Сегодня мы все вежливые канадские мальчики. Капитан решил, что им нужно напомнить, кого они потеряли, поэтому мы выставили против них целую команду Шейнов Холландеров. Ну, может, не по уровню мастерства, но... Шейн прерывает Хааса, обнимая его одной рукой. К горлу подступает комок, а в животе появляется забавное тянущее чувство, в котором он узнает глубокую привязанность. Ему с самого начала нравилась эта команда, но боже, эти парни — он так чертовски сильно их любит. В своей следующей смене Шейн присоединяется к веселью. Когда он сходится с Комо на вбрасывании и тот обзывает его самым популярным гомофобным ругательством этого вечера, Шейн отвечает: — Блядь? Серьезно? Наверное, мне стоит сообщить об этом мужу. И забивает прямо со вбрасывания. Игра становится невероятно, до абсурда веселой: «Кентавры» буквально вкатывают «Вояджеров» в лед. За две минуты до сирены Вибе хлопает Шейна по плечу и говорит: — Осталось немного времени. Хочешь напомнить им, кто ты, черт возьми, такой? Шейн в одно мгновение перемахивает через борт, меняясь с Будом. Илья смещается на левый фланг, Шейн занимает позицию в центре, а Барретт протаскивает шайбу по правому краю. До конца матча Илья и Шейн забивают по голу с передач Троя, заставляя монреальских фанатов заткнуться при счете 7:2. После игры раздевалка искрит от эйфории, а когда Илья, Шейн и Трой выходят к прессе, они практически хихикают над каждым вопросом. На следующее утро за завтраком Илья показывает Шейну свой телефон. Там открыт Твиттер, официальная страница «Кентавров». Харрис выложил фотографию с послематчевого интервью: Илья, Шейн и Трой стоят плечом к плечу и сияют улыбками. Подпись гласит: «Команда мечты». Илья листает ленту, посмеиваясь: — Ты только посмотри на комментарии... Шейн едва не выплевывает свой смузи из кейла, читая: @centaurs221: Лучшее и самое гейское звено в профессиональном спорте. @urworstnitemare: То есть гей-пропаганда заключается в том, чтобы быть безумно горячими и чертовски хорошо играть в хоккей? @hockeygrl003: «Вояджеров» отправляет в могилу монстр, которого они сами же и создали. В какое прекрасное время мы живем! @hollanov: Представьте, насколько жестко надо проебать игрока, чтобы создать хоккейную династию в другом городе! /// Первое Рождество Рождество — любимый праздник Шейна. И дело не в религии, подарках, украшениях или чем-то еще, что обычно связано с Рождеством. А в том, что в детстве это означало двухнедельные каникулы в школе, когда можно было кататься на коньках сколько душе угодно. В подростковом возрасте — выездные турниры. А во взрослой жизни это означает немного больше сна, возможность кататься в свое удовольствие и шанс увидеться с родителями чуть дольше, чем во время единственного торопливого ужина в регулярном сезоне. В этом году Шейн ждет рождественских праздников с особым трепетом, потому что он проведет их все вместе с Ильей. Никаких украденных 48 часов, никаких возвращений в Монреаль на следующий день после Рождества, чтобы не пропустить тренировку. Настоящие, полноценные праздники, проведенные вместе; время, когда они смогут заниматься всеми теми дурацкими, слащавыми вещами, которые, кажется, так нравятся остальным, и, возможно, даже завести собственные традиции. А после их прошлогодней рождественской ссоры Шейн твердо намерен всё не испортить в этот раз. Теперь они женаты, и Шейн не то чтобы верит в приметы или типа того, но если он запорет еще один праздник из-за своей зацикленности на хоккее, у него случится паническая атака, и он всё испортит еще сильнее. Не говоря уже о том, что у его мужа была дерьмовая юность, и Шейн не позволит этому продолжаться. Шейн собирается сделать этот сезон волшебным, и Илье это понравится, черт бы его побрал. — Нам надо пригласить команду на Рождество, — заявляет Шейн за завтраком в первую неделю декабря. Илья смотрит на него поверх своей горы яичницы и говорит: — Буд устраивает рождественскую вечеринку на следующий день. — Да, но это вечеринка для семей, — отвечает Шейн. — А мы могли бы устроить тусовку только для команды накануне. Замутить какую-нибудь херню типа «Тайного Санты» или вроде того. Илья откладывает вилку и пристально смотрит на Шейна. — Ты, Шейн Холландер, хочешь устроить вечеринку для хоккеистов в нашем доме? Там, где мы живем? — Илья тянется через стол и прикладывает ладонь ко лбу Шейна. — Ты в порядке? Заболел? Шейн со смехом отталкивает его руку. — Отъебись, я в норме. Просто подумал, что будет весело. — Это было бы весело, именно поэтому меня и пугает, что это предложил ты. — Ого, ну ты и мудак, — фыркает Шейн, с особой жестокостью откусывая индюшачий бекон. Илья ухмыляется и возвращается к завтраку. Его рука привычно ложится Шейну на бедро и остается там до конца трапезы. — Позже в раздевалке, когда они все надевают щитки и коньки, Илья запрыгивает на скамейку и громко свистит. — А ну слушайте сюда, придурки. Через пару недель мы устраиваем рождественскую вечеринку у нас дома. Только команда. Будет еда и алкоголь. И мы будем играть в «Тайного Санту», потому что это тупо, но очень смешно. Быть всем. — Спасибо за это невероятно расплывчатое приглашение, — отзывается Барретт. Илья спрыгивает со скамейки и хватает свои коньки. — Ты не придешь? — О, нет, я абсолютно точно буду, — проясняет Барретт. — Мне жизненно необходимо увидеть, как Шейн Холландер участвует в «Тайном Санте» с этой группой девиантов. — Барретт скрещивает пальцы. — И желательно, чтобы вы оба были в самых идиотских рождественских свитерах, которые только можно найти в Канаде. — О боже, пожалуйста, — добавляет Буд. — Мы можем заказать командные рождественские свитера? Шейн громко смеется: — Простите, я просто представляю логотип «Кентавров» в дизайне уродливого рождественского свитера. Это почему-то выглядит еще тупее. — Вечеринка уродливых рождественских свитеров «Кентавров», — постановляет Илья, шнуруя коньки. — Мы сделаем это. /// Оттавская рождественская ярмарка — это одновременно самое очаровательное место на земле и худший кошмар Шейна. Повсюду стоят милые маленькие киоски, похожие на миниатюрные лыжные шале, залитые мерцающими гирляндами, где продают горячий шоколад, сидр и глинтвейн, блинчики и картошку фри. Там есть рождественский паровозик для детей и переполненный каток. Десятки елок выстроились вдоль площади и улиц, а из каждого динамика орет рождественская музыка. И везде люди. Шейн мгновенно ловит сенсорный перегруз. Смеющиеся дети врезаются ему в голени и бедра; на улице так много народу, что их швыряет из стороны в сторону плечами сотен незнакомцев. Он находится на улице при минусовой температуре, но не уверен, что когда-либо был так близок к приступу клаустрофобии. Но Илья совершенно очарован. Он буквально порхает от киоска к киоску, рассматривая, что продают. Покупает им резную деревянную елочную игрушку в виде конька. Берет по стакану горячего шоколада в каждую руку и уговаривает Шейна разделить с ним порцию картошки фри. Он хохочет, когда они натыкаются на шатер Санты, и жутко расстраивается, увидев, какая длинная очередь на праздничный паровозик. Он показывает Шейну все украшенные елки и огромные световые инсталляции — особенно его впечатляет выжигающая сетчатку глаза композиция с оленем и санями. После часа скитаний Илья спрашивает, готов ли Шейн пойти домой. Шейн берет его за руку, целует в ладонь и отвечает: — Мы еще даже не дошли до шатра, где собирают пряничные домики. — Пряничные домики? Типа с конфетами и глазурью? Шейн кивает. Глаза Ильи расширяются. — Идем туда. Немедленно. /// Илья ставит фильм на паузу в пятый раз. — То есть они даже не замечают пропажу ребенка, пока не оказываются в другой стране? Это тупо и это хреновое воспитание. Шейн улыбается, уютно устроив голову на коленях Ильи. — Подожди, пока не увидишь, насколько тупые тут преступники. Сорок минут спустя Илья ржет так сильно, что они оба сваливаются с дивана, и глухой стук их тел об пол пугает Аню, заставляя ее проснуться. /// Уродливые рождественские свитера «Кентавров» — это самая тупая вещь, которую Шейн когда-либо видел. Кентавр на них одет в шапку Санты, с красным носом Рудольфа, в окружении кучи других Кентавров в шапках Санты, и все они тянут сани. Дизайн расходится сотами и наслаивается друг на друга. Свитер настолько уродлив, что вызывает легкую головную боль. Но при этом он безумно мягкий и теплый. Шейн таскает его по дому не снимая с тех пор, как он пришел по почте в начале недели. Команда прибывает к ним домой волнами, все несут подарки, печенье и бутылки с алкоголем. И все одеты в эти одинаковые свитера. — Кэсси так завидует, — говорит Буд, указывая на свою грудь. — Хочет себе такой же. — Чувак, я ее не виню. У них на удивление классное качество, — отвечает Хейс, поправляя шапку Санты на голове Буда так, чтобы она сидела с залихватским наклоном. — Дом выглядит супер, — комментирует Шуинар, ставя подносы с рождественским печеньем на кухонный остров рядом с мармитами, которые чуть раньше привезли сотрудники кейтеринга (одно дело — устроить вечеринку для хоккеистов, и совершенно другое — готовить для них; это уже было для Шейна чересчур). Дом и правда выглядит отлично. Они наняли бригаду, чтобы повесить гирлянды снаружи, но Шейн категорически настоял на том, чтобы они с Ильей сами нарядили елку внутри. Радужной гирлянды не хватает, чтобы обмотать дерево целиком, звезда на макушке торчит абсолютно криво, и он почти уверен, что баланс и расположение игрушек довели бы профессионального декоратора до инфаркта, но им двоим елка безумно нравится. А еще у них на каминной полке висят три одинаковых рождественских чулка. — Спасибо, — говорит Шейн, принимая несколько бутылок вина и задаваясь вопросом, что они собираются делать со всем этим алкоголем. Да, прямо сейчас в их доме находится целая хоккейная команда, но здесь уже скопилось под пятьдесят бутылок разнокалиберного бухла. Не говоря уже о бесчисленных ящиках пива, оставленных охлаждаться в гараже. Шуинар косится на столешницу, где громоздится алкоголь, и его лицо искажается точно так же, как у Шейна. — Ох, да, чувак, даже не знаю, хватит ли этого. — Что? — переспрашивает Шейн. — Не парьтесь, — кричит Барретт, вваливаясь в дом с двумя ящиками сидра с фермы семьи Харриса, здоровенной бутылью текилы и еще одной — джина. — А Харрис вызвался сгонять за добавкой, если у нас всё закончится. — Закончится, — эхом повторяет Шейн. — Закончится? У нас завтра вечером игра. — Ага, Холландер, завтра вечером, — отзывается Буд, водружая на кучу еще один поднос с печеньем. — Времени на восстановление более чем достаточно. Шейн вздыхает: — Господи Иисусе. /// «Тайный Санта» — это объективно полный пиздец. Никто не помнит, чье имя вытянул из хоккейного шлема, который они пустили по кругу в раздевалке неделю назад, поэтому все накупили друг другу еще больше алкоголя, который тут же начали открывать и распивать прямо посреди гостиной Шейна и Ильи. — Мне кажется, мы должны были это предвидеть, — шепчет Шейн Илье, который пьет из бутылки водки, принадлежащей исключительно ему. Илья закидывает руку Шейну на плечо. — Вот почему я был в таком шоке, когда ты предложил устроить вечеринку для хоккеистов. ЛаПойнт и Хольмберг стоят на их кофейном столике, запевая вместе с командой Jingle Bells, вот только каждый раз, когда они доходят до строчки «all the way», все должны выпить. Большая часть команды не может дождаться нужного момента в песне и всё равно бухает. Хейс уже вырубился на диване, укрытый пледом, а Аня — тоже в рождественском свитере «Кентавров» — свернулась калачиком у него в ногах. Барретт ускользал звонить Харрису по фейстайм не менее семи раз, и с каждым звонком его голос становился всё громче — прямо пропорционально количеству выпитого. Последний звонок длился всего две минуты, и все слышали, как Барретт с заднего дворика раз за разом повторял: «Я так сильно тебя люблю. Просто безумно». Это бесило бы, не будь это так чертовски мило. К этому моменту Шейн остается единственным трезвым человеком в доме. Бедный Лука пытался удержаться в состоянии веселого, легкого опьянения, но вместо этого был катапультирован в состояние полного блэкаута стараниями Шуинара, Янга и Дайкстры, которые открыли ему чудеса алкогольных игр. Игрой вечера безоговорочно признан «Водопад». Яаккала, Уильямс и Бойл вывалились на задний двор без курток и шапок, в наполовину расшнурованных ботинках, и по пьяни слепили на лужайке целую снежную семью. Илья выдал им огурцы вместо морковки для носов, а для глаз и улыбок они использовали пивные крышки. Все снеговики получились кривыми и кособокими — лицо Миссис Снеговик вообще перевернуто вверх тормашками, а у снежных детей обнаружилось какое-то жуткое, аномальное количество рук-веток. Буд, Диллон и Вахович провели добрых пятнадцать минут на заднем патио, и теперь словили такой лютый кросс-файд от смеси травы и алкоголя, что Шейн всерьез опасается: ему придется заказывать пиццу, потому что вся еда из кейтеринга и рождественское печенье были сметены еще несколько часов назад. — Какой абсолютный бардак. — Шейн прислоняется головой к плечу Ильи. Илья целует его в висок. Шейн чувствует, как Илья улыбается, прижимаясь губами к его макушке. — Но зато весело, да? /// Большинство ребят из команды в ту ночь остаются у них — Янг в итоге спит в одной из ванн, ЛаПойнт — на собачьей лежанке Ани в гостиной, а Хаас — на полу на кухне. К счастью, Шейн просыпается в кровати только со своим мужем и их собакой. Судя по количеству уведомлений на телефоне, он уже жалеет, что вчера вечером не конфисковал у команды мобильники, прежде чем пустить их в дом. Слава богу, ничего особо компрометирующего там нет: несколько фотографий парней, которые явно пьяны и веселятся, но ничего непристойного. Есть фотка Хейса и Барретта: они стоят в обнимку и глушат пиво, и этот пост собрал слишком много лайков и комментариев, потому что на заднем плане видно, как Илья целует Шейна в щеку. Шейн репостит публикацию Буда, сделанную еще до того, как алкоголь начал действовать. Это фотография всей команды в гостиной: все в своих нелепых рождественских свитерах широко улыбаются в камеру. На заднем фоне виднеется слегка кривобокая елка Шейна и Ильи. Подпись гласит: «В этом году Командные Папочки принимали Рождество у себя! Жду не дождусь следующего года!! 🎄» С похмелья — а некоторые всё еще пьяные, если судить по разившему от них перегару, — они каким-то немыслимым образом выигрывают у «Нэшвилл Рэнглерс» в тот же вечер. — Думаю, всё дело в рождественских свитерах, — заявляет Илья. — Они дают нам суперсилу. /// Само Рождество проходит тихо и скромно. Они просыпаются немного позже обычного. Шейн отправляется на короткую пробежку с Аней. Перед завтраком они с Ильей вместе заруливают в душ. Они обмениваются рождественскими подарками и едут к родителям Шейна на обед. Ужин они готовят вместе: Шейн перерыл весь интернет в поисках рецептов русских блюд, которые, по словам Ильи, он больше всего любил есть на праздники. Шейн особенно горд тем, какими получились пельмени и курник. А на десерт он съедает далеко не одну козулю. Незадолго до заката они возвращаются домой и, после вечерней прогулки с Аней, переползают прямо на диван. На фоне играют рождественские фильмы, Илья перебирает пальцами его волосы, и Шейн проваливается в сон. Он просыпается от того, что Илья щелкает каналами и останавливается на Hallmark, где успешная бизнес-леди влюбляется во владельца фермы рождественских елок. Шейн, еще не до конца проснувшись, не совсем уверен, но Илья кажется полностью поглощенным сюжетом. — Это выглядит... — Нереалистично? — подсказывает Шейн. — Я собирался сказать «слишком быстро», но... — Илья пожимает плечами, принимая вариант Шейна. — Ну, некоторые люди не тратят семь лет на то, чтобы втайне трахаться со своим заклятым соперником, отрицая собственные чувства, — замечает Шейн, принимая сидячее положение, пока пара на экране яростно ругается из-за конкурса рождественского печенья. Илья фыркает. — А в чем тогда веселье? — Да уж, веселье — именно этим словом я бы и описал те первые несколько лет, — посмеивается Шейн. Илья ерзает и кладет голову Шейну на плечо. — Почему они кидаются друг в друга мукой? Шейн кладет руку на плечо мужа. — Понятия не имею. Гетеросексуалы странные. /// Несколько часов спустя они лежат в кровати — потные, пресыщенные и тяжело дышащие. Илья хлопает Шейна по бедру и спрашивает: — Ты в порядке, Холландер? Шейн, чья голова буквально свешивается с края кровати, потому что он еще не нашел в себе сил ее поднять, тяжело выдыхает: — Твою мать, кажется, я, блядь, вышел в астрал из собственного тела. — Что-то из тебя точно вышло, — смеется Илья и в шутку смотрит наверх. — Чуть до потолка не добил. Шейн стонет и лениво пинает Илью по голени. — Какой же мудак. — Да, да, — соглашается Илья, переворачиваясь, чтобы затащить Шейна на кровать в более удобную позу, а затем ложится сверху. — Но твой любимый мудак. Шейн вздыхает, находит руку Ильи, лежащую на простыне, и переплетает их пальцы. — Счастливого Рождества, Илья. — Счастливого Рождества, solnyshko. /// Первая серия поражений Так вот, дело в том, что... Илья отказывается это признавать. Он надеется, что если будет достаточно упрямо это игнорировать, оно само рассосется. Вообще-то, много лет назад он уже пытался провернуть этот фокус со своими чувствами к Шейну, и в итоге влюбился в него настолько безнадежно, что вышел за него замуж. И тем не менее, Илья полон надежд, что эта заведомо провальная стратегия сработает в этот раз. Шейн не позволяет ему это игнорировать. — Ты должен обсудить это с командой, Илья. — Обсудить что? — огрызается Илья, садясь на корточки, чтобы поздороваться с Аней, когда они возвращаются домой после очередного поражения. После целой серии поражений. До января «Кентавры» ни разу не проигрывали больше двух матчей подряд. Если корабль начинало кренить, команда тут же выравнивала курс. Но последние две недели — и на выезде, и дома — они проигрывали каждый матч. Семь поражений подряд. — Илья, от того, что ты будешь делать вид, будто ничего не происходит, это не исчезнет, — протестует Шейн, сгружая свой баул на строго отведенное место на скамейке в прихожей, прямо рядом с сумкой Ильи. — Мы должны поднять этот вопрос перед ребятами, иначе это может превратиться в настоящую черную полосу... — А-а! — ревет Илья. — Не произноси это слово! Даже не думай о нем! — Илья. Илья всегда обожал то, как Шейн произносит его имя. Неважно, с какой интонацией или в какое время суток: будь то злой выкрик через весь лед или шепот-стон в темной спальне — в устах Шейна его имя всегда звучало как синоним безопасности. Илья не поднимает глаз, продолжая осыпать Аню вниманием, но всё же отзывается: — Шейн, moya lyubov. Шейн садится на корточки рядом с ним и гладит Аню по спине. — Буд постоянно спотыкается на льду на ровном месте. Хаас ведет себя так, словно забыл, за какой конец клюшки держаться. Барретт вообще пасовать разучился. Я мажу из позиций, с которых забивал с закрытыми глазами еще в детской лиге. Линия защиты будто спит на ходу, а Хейс, я уверен, в следующий раз просто разрыдается прямо в воротах, когда пропустит шайбу. — К счастью, я-то по-прежнему играю идеально. — За последние несколько игр ты провел на скамейке штрафников больше времени, чем за весь остальной сезон вместе взятый, — замечает Шейн. — Ты совершаешь серьезные ошибки, которых вполне можно было избежать. — Я знаю, — огрызается Илья, резко вскакивая на ноги. Шейн слегка отшатывается от столь стремительного движения. — Прости, прости меня, я... — Нет, это ты меня прости, — перебивает Шейн, поднимаясь следом. — Тебе не нужно выслушивать всё это от меня. Я просто бешусь из-за того, как дерьмово я сам играю и как дерьмово всё складывается. Наша команда способна на большее. Илья кивает, обхватывает шею Шейна ладонью и притягивает его к себе, чтобы мягко поцеловать в губы. — Мы все бесимся. Это не наша команда. Мы так не играем. Шейн прижимается своим лбом к его. — Может, пришло время кому-то напомнить нам всем об этом. /// — А ну все заткнулись! — рявкает Илья в раздевалке на следующее утро. В этом нет никакой необходимости: команда никогда еще не была такой притихшей перед тренировкой. Даже Буд и Хейс молчат. — Прежде чем мы начнем тренировку, нам нужно поговорить. — А мы точно должны, Кэп? — спрашивает Буд. — Как-то не хочется лишний раз мусолить то, как дерьмово мы играем. — Да, Буд, это абсолютно необходимо, — отрезает Илья. Большинство лиц в комнате хмуро смотрят на него, некоторые виновато отводят взгляд. Сидящий рядом с ним на скамейке Шейн в знак поддержки стучит костяшками пальцев по колену Ильи. — Мы играем в очень дерьмовый хоккей. Но мы не дерьмовая команда. До всей этой... — Илья машет рукой в воздухе, отказываясь произносить слово «черная полоса», — ...чуши наша статистика была 31-10. Сейчас что-то пошло не так, но это не навсегда. Просто выпали из колеи на пару недель. — Очень сильно выпали, — замечает Барретт. Илья одаривает Барретта испепеляющим взглядом за то, что тот его перебил. — Ладно, но это заканчивается прямо сейчас, уяснили? Больше никаких падений на ровном месте и пропущенных атак в нашу зону. Хватит мазать из убойных позиций и садиться на скамейку штрафников из-за собственной тупости. Наша команда слишком хороша для этого дерьма. Несколько парней кивают, другие одобрительно стучат черенками клюшек по полу. — А теперь мы выходим на лед, проводим тренировку, слушаем Вибе. Вспоминаем, кто мы такие, ясно? А завтра садимся в самолет и выносим этих придурков из Питтсбурга. — Илья чувствует, как энергетика в раздевалке меняется; не то чтобы всё мгновенно исправилось, но стало определенно лучше. Мягче, светлее. Гораздо больше похоже на то, как должна ощущаться раздевалка «Кентавров». — А теперь пошли вон отсюда, на лед, или я заставлю вас бегать челноком всю гребаную тренировку. — Только не это, Кэп, — пыхтит Хольмберг, вылетая из раздевалки; Янг и ЛаПойнт спешат следом за ним. — Да пошел ты, Рози, это была такая хорошая речь ровно до момента с угрозами, — бросает Буд, пихая Илью локтем проходя мимо. Команда рассасывается, пока в раздевалке не остаются только Илья и Шейн; они стоят почти грудь к груди и смотрят друг на друга. Шейн ухмыляется и легонько толкает Илью в шлем черенком своей клюшки. — Воодушевляющая речь, Капитан. Илья опускает взгляд на пространство между ними и впечатленно вскидывает брови. — Кое-что здесь определенно воодушевилось. Шейн со смехом отталкивается от груди Ильи и пятится к выходу из раздевалки. — Пошли давай. Я слышал, если мы не окажемся на льду прямо сейчас, наш мудак-капитан заставит нас бегать челноком несколько часов. /// На следующий вечер они обыгрывают Питтсбург со счетом 3:2. После матча, когда они снимают экипировку в раздевалке, Шейн выглядит невыносимо самодовольным. — Говорил же я тебе, что нам нужно было об этом поговорить. Илья строит брезгливую гримасу и издает звук, очень похожий на тот, что издает Аня, когда ее тошнит после съеденной травы. — Серьезно? «Я же говорил» сразу после победы, Холландер? Не дашь мне насладиться триумфом хотя бы мгновение? Шейн пожимает плечами. — Что я могу сказать? Твое влияние на меня заразительно. Проходящий мимо них в душ Буд морщится и бросает: — Холландер, блядь, никогда больше не используй при мне фразу «твое влияние на меня». /// Первый Матч Всех Звезд — Шейн, каково это — снова стоять на этой сцене рядом с Розановым, спустя одиннадцать лет, в точно таком же положении? Вопрос был столь же ожидаемым, сколь и банальным. — Ощущается довольно предсказуемо, — отвечает Шейн, наклоняясь к микрофону и поправляя пиджак, чтобы он не собирался складками на плечах. Когда НХЛ в очередной раз объявила, что не станет прерывать сезон ради Олимпиады, и Шейн не поедет играть за сборную Канады, они с Ильей начали строить теории насчет Матча Всех Звезд в этом году. Гадали, как лига выкрутится из ситуации. Не пригласит ни одного из них? Кроуэлл был бы счастлив, но они играли слишком хорошо, чтобы их проигнорировать. Пригласит только одного? Илья был в полном восторге от перспективы стать официальной «женой хоккеиста» на одни выходные. Но в итоге реализовался самый вероятный — и самый прибыльный — вариант: стравить их друг с другом. Потому что НХЛ не ударила бы палец о палец, чтобы сделать лигу более комфортным местом для них, но они уж точно выжмут каждую гребаную копейку из их отношений. Европа против Северной Америки. Снова. Потому что, не дай бог, у Роджера Кроуэлла появится хоть одна оригинальная мысль. — Илья, тот же вопрос к вам, — выкрикивает репортер. Илья прочищает горло и отвечает: — Тот же ответ. В толпе раздаются смешки. Кто-то кричит: — Вы рады возможности снова соревноваться друг с другом? — Мы соревнуемся друг с другом каждый день на тренировках, — говорит Илья тоном скучающего подростка. — Просто вас там нет, чтобы на это посмотреть. — Рады ненадолго сбежать от канадских холодов? Шейн счастлив любым безобидным вопросам, которые они готовы ему подкинуть. — Да. Приятно провести пару дней под теплым аризонским солнцем. Кто-то с задних рядов спрашивает: — Вопрос к Шейну: вы жаждете отыграться после прошлого раза, когда играли против Ильи? Шейн знал, что этот вопрос прозвучит, но он всё равно ощущается как пощечина. — В последний раз мы играли друг против друга в пятницу, — отвечает Илья прежде, чем Шейн успевает открыть рот. — И он выиграл. — В последний раз, когда он публично играл против вас, — уточняет репортер. Шейн смотрит на Илью и берет себя в руки. Вспоминает заявление, одобренное Харрисом и Фарой. — Я зацепился лезвием за лед и упал. Это была случайность, но такое бывает. Даже с профессиональными спортсменами. Я бы хотел, чтобы этого не случилось, но я не могу изменить прошлое. Зато я с нетерпением жду возможности пополнить свой список побед над Ильей. — Вранье, — встревает Илья. — Наш счет практически равный. — Мы играли друг против друга 58 раз, и я выиграл 30 из них, — чеканит Шейн, безмерно благодарный Харрису за то, что тот поднял для него статистику. А еще он втайне потрясен тем, что они с Ильей сами не вели этот счет. — Это практически ничья, — спорит Илья. — Ты бы говорил так же, если бы статистика была зеркальной, и у тебя было 30 побед? — интересуется Шейн. Толпа снова смеется. Илья сверкает на него глазами и говорит в микрофон: — Следующий вопрос. /// — Что это, ради всего святого? — спрашивает Шейн, когда Илья садится напротив него с пугающе огромным алкогольным коктейлем в руках. Края бокала усыпаны дольками фруктов, а сквозь кружок апельсина залихватски проткнут бумажный зонтик. Илья пожимает плечами, делая глоток через закрученную трубочку. — На вкус как кокос. Шейн тянется к кусочку ананаса на бокале Ильи. Морщится, когда откусывает и понимает, что фрукт насквозь пропитан алкогольным пойлом Ильи. — Это вообще на вкус не как кокос. — Если так подумать, я, кажется, никогда в жизни не ел настоящий кокос. — Не самый популярный вкус в России? — Шок, я знаю. Шейн закатывает глаза, когда Илья втягивает щеки, продолжая сосать через трубочку. — Илья, — произносит Шейн имя мужа так, словно это предупреждение, проклятие и молитва одновременно. — Мы в общественном месте и вот-вот встретимся с друзьями за ужином. Прекрати это делать. Илья втягивает напиток еще усерднее и невинно хлопает ресницами, глядя на Шейна. — Прекратить делать что? Я ничего не делаю. Шейн в шутку пинает его под столом. — Какой же ты мудак. — В этом мы абсолютно солидарны, — раздается голос Скотта Хантера из-за спины Шейна; Кип стоит рядом с ним. Шейн и Илья встают, чтобы поздороваться; Шейн перебирается на сторону Ильи, чтобы освободить место для Скотта и Кипа. — Наслаждаешься своим тысячным Матчем Всех Звезд, Хантер? — интересуется Илья, как только Скотт и Кип заказывают напитки. Шейн бьет Илью локтем в бок, а Кип фыркает от смеха. — Мне тридцать три, Розанов, — отвечает Скотт. — Я всего на три года старше тебя. — Ты уверен? — недоверчиво хмурит брови Илья. — Я думал, ты присматриваешь себе здесь, в Финиксе, дом престарелых. Слышал, теплая погода полезна для дряхлых костей. Шейн стонет и откидывает голову на спинку диванчика. — Дряхлых? — переспрашивает Хантер. — Значит, что ты старый и немощный, — поясняет Илья, гордясь своим постоянно растущим словарным запасом. Кип наклоняется и целует Хантера в щеку. — Не волнуйся, я всё равно буду любить тебя, даже когда ты станешь старым и дряхлым. Илья указывает на Кипа и говорит: — Ты вышел замуж за очень хорошего человека, Хантер. Честно говоря, слишком хорошего для тебя... — А ты типа нет? — парирует Хантер. — Абсолютно, — охотно соглашается Илья, и, к счастью, официант возвращается с напитками для Кипа и Скотта прежде, чем Илья успевает назвать кого-нибудь занудой. /// Конкурсы мастерства проходят всё так же неинтересно. Шейн по-прежнему самый быстрый скейтер лиги; Илья отстает от него на втором месте менее чем на десятую долю секунды. По сути, это ничья. Сам матч — это единственное, что все хотят обсудить с ним: и игроки, и фанаты, и пресса. Поначалу Илье было скучно, но теперь он развлекается вовсю, каждый раз отвечая на одни и те же вопросы по-разному. Когда пьяненький Картер Вон спрашивает его, готов ли он к тому, что собственный муж надерет ему задницу, Илья подмигивает и говорит: — Это и так происходит каждую ночь. Репортер, берущий интервью после конкурсов мастерства, интересуется: — Чувствовалось ли дома напряжение в преддверии вашего завтрашнего очного противостояния? — С чего бы там быть напряжению? — Илья позволяет искреннему недоумению отразиться на лице. — Шейн Холландер — самый расслабленный человек на планете. Во время автограф-сессии молодая девушка в джерси Холландера говорит: — Это, наверное, слишком личный вопрос, но, умоляю, скажите мне, что вы поспорили друг с другом на то, кто выиграет или забьет больше голов. Слева от него Шейн начинает смеяться. Илья лишь слегка удивляется, когда его муж отвечает: — Ну разумеется, поспорили. Илья размашисто заканчивает расписываться на бейсболке «Оттавы», которую протянула ему девушка, и передает её Шейну. Он встречается взглядом с фанаткой и подмигивает: — Но мы не скажем вам, что получит победитель. Девушка давится собственной слюной. Игра проходит весело — и еще веселее от того, что Илья и сборная Европы вырывают победу у Шейна и североамериканцев с перевесом в одну шайбу. В конце рукопожатий Илья сжимает голую ладонь Шейна, снявшего крагу. — Мне забрать свой выигрыш сегодня вечером или подождать, пока мы не вернемся домой? В этом отеле тонкие стены. Откуда-то справа от Ильи Скотт Хантер стонет: — Еб твою мать, Розанов, ты в курсе, что люди тебя вообще-то слышат? /// Первый День святого Валентина Шейн хранил множество секретов в своей жизни. Некоторые из них были мелкими, некоторые — значительными, а некоторые — катастрофическими. Он думал, что после той истории с публичным аутингом у него больше не осталось тайн. Оказалось, у него был еще один секрет, который он скрывал даже от самого себя. Возможно, не такой переворачивающий жизнь, как окончательное осознание своей сексуальности или признание своих чувств к Илье, но он всё равно удивил его. Он, Шейн Холландер, с нетерпением ждал их первого Дня святого Валентина в качестве открытой женатой пары. Последние несколько лет им приходилось быть очень осторожными, защищая свою тайну: они не могли ни отправить цветы, ни подарить шоколад, ни даже купить сраную дурацкую открытку. Никогда не наряжались, чтобы пойти в шикарный ресторан. Господи, да они даже сам этот день никогда раньше не проводили вместе — кто-то один или оба вечно были на выездах. И пока остальные парни в его команде жаловались на все эти сопливые валентинки и ужины, Шейн тихо закипал от зависти, имея возможность лишь произнести слова «С днем святого Валентина» по телефону в темноте своего гостиничного номера, где никто, кроме Ильи, не мог его услышать. Так что, можете кидать в него камнями: он в полном восторге. Даже Хоккейные Боги оказались на его стороне. В их расписании образовался перерыв: они только что вернулись с десятидневного выезда. Следующая игра — домашняя, и только через два дня, так что у них даже есть выходной. Шейн бронирует шикарный ресторан за несколько недель. Четырежды проверяет доставку цветов накануне. Даже покупает Ане бантик, усыпанный сердечками, чтобы устроить Илье сюрприз. Он сбивается с ног в поисках идеальной, донельзя сентиментальной открытки с аляповатыми сердечками на обложке. У него есть план, и он готов привести его в исполнение первым делом с утра. Обычно он просыпается за несколько часов до того, как Илья хотя бы пошевелится. Его план летит к чертям в то самое мгновение, когда к нему возвращается сознание, потому что он просыпается и обнаруживает свой член во рту мужа. — Охренеть, Илья, — выдыхает он. Это не то чтобы уникальный или особенно редкий опыт, но это всё равно сносит крышу. Единственным ответом Ильи становится то, что он начинает работать ртом еще усерднее; его щеки втягиваются именно так, как — Илья это прекрасно знает — заставляет Шейна выгибать спину и судорожно сжимать бедра. Шейн комкает простыни, держась за них как за спасательный круг. У него нет ни единого шанса — оргазм сбивает его с ног, как товарный поезд. — О боже, — стонет он. Илья смеется, уткнувшись ему в живот, и произносит: — С днем святого Валентина, moya lyubov. — С днем святого Валентина, — выдыхает Шейн, всё еще пытаясь отдышаться. Илья смотрит на него снизу вверх. Его веки такие тяжелые, что глаза кажутся почти закрытыми. Он неописуемо красив в лучах раннего утреннего солнца, пробивающихся в спальню по краям блэкаут-штор. — Есть идеи, как нам провести этот день? Улыбка Шейна абсолютно бесхитростна. — Ага, парочка найдется. А у тебя? Илья целеустремленно прокладывает дорожку поцелуев вверх по животу Шейна. — У меня их больше, чем парочка. Идеи Ильи оказываются лучше. Гораздо лучше, чем у Шейна. Хотя Илье безумно нравятся и бантик Ани, и цветы, а когда они наконец вылезают из постели и он открывает ту самую дурацкую открытку, его глаза блестят от подступивших слез. Они опаздывают на забронированный ужин, но Шейну плевать, потому что рука Ильи собственнически обнимает его весь вечер. На следующий день на тренировке Шейн заставляет Илью переодеваться в душевой, чтобы команда не увидела следы ногтей на его спине. /// Первая Ночь Гордости Кажется, Ночь Гордости подкрадывается к ним совершенно незаметно. Харрис подробно обсудил с Шейном и Ильей, что для них комфортно, чем они готовы поделиться и каковы их границы. Они снимают несколько коротких роликов для соцсетей, команда фотографируется в джерси Прайда, а затем Шейн как бы... забывает об этом. Из-за чего он чувствует себя еще более никудышным геем, чем обычно. Но всё это планировалось во время их серии поражений еще в январе, так что у него в голове хватало и другого дерьма. День начинается как любой другой обычный день домашней игры: подъем, предтренировочный смузи, пробежка с Аней, душ, завтрак, затем утренняя раскатка. Шейн даже не вспоминает, что сегодня их Ночь Гордости, пока они не выходят на лед и он не видит, какую колоссальную работу проделали сотрудники арены, подняв все прайд-флаги над площадкой. Шейн едва не устраивает массовый завал из пятнадцати человек, когда резко тормозит, врезаясь коньками в лед, просто чтобы задрать голову и рассмотреть их все. Он знает значение только половины из них — и снова этот укол вины за то, что он «плохой гей», — но от вида всех этих флагов здесь, на арене, где он играет вместе со своим мужем, в груди всё сжимается, а в уголках глаз начинает предательски щипать. В Монреале тоже была Ночь Гордости — по крайней мере, они ее так называли. Показушная по определению и оттого не особо убедительная. Для него Ночь Гордости в Монреале почти каждый год была тошнотворным испытанием от начала и до конца. До своего каминг-аута он в такие вечера не мог смотреть большинству парней в глаза, боясь, что они разглядят его секрет, скрытый прямо под поверхностью. А после того, как он открылся команде, уже они не могли смотреть в глаза ему. Тогда Шейн был просто до одури благодарен за то, что они хотя бы перестали использовать гомофобные оскорбления, находясь в пределах его слышимости. Что-то подобное никогда бы там не произошло. — Йоу, ты в норме, Холлзи? — спрашивает Шуинар, задевая Шейна плечом. Он прослеживает за его взглядом наверх. — О, отпад, — бросает он и катит дальше, будто у Шейна прямо сейчас не случается мини-срыв на льду. — Флаги выглядят так круто! — кричит Хейс, проезжая мимо Шейна. — Барретт, скажи Харрису, что он отлично поработал! По всему катку раздаются согласные выкрики. Илья тормозит слева от него и легонько толкает его в плечо. — В порядке? — Да, я в порядке, — отвечает Шейн, но его голос дрожит сильнее, чем ему бы хотелось. Он думает о Шейне помладше. Одиннадцатилетнем, не понимающем, почему он не может перестать пялиться на старшего защитника с кристально-голубыми глазами из команды противника. Шестнадцатилетнем, озадаченном тем, почему все его товарищи по команде так одержимы разговорами о сиськах вместо хоккея. Девятнадцатилетнем, целующем Илью Розанова и чувствующем, что он наконец-то проснулся впервые за всю свою гребаную жизнь. — Просто думаю... как много всё это значило бы для меня в юности. Илья целует его в шлем сбоку. — Думаю, для взрослого тебя это значит ничуть не меньше. Шейн может лишь кивнуть. /// Харрис — сущий ангел, спустившийся с небес, — заказал прайд-ленты для клюшек от всех брендов, так что никому из парней не пришлось перематывать клюшки между раскаткой и самой игрой. Они все проводят весь матч в своих джерси Прайда. Сан-Франциско, их сегодняшние соперники, тоже. Илья особенно доволен этим фактом, так как получил разрешение сделать свое джерси в розовых, фиолетовых и синих цветах бисексуального прайда — включая его капитанскую нашивку «С», — в то время как все остальные выступают в традиционной радуге. Арена забита битком — она более живая и воодушевленная, чем обычно, и Шейн поражен тем, как много плакатов и флагов развевается над толпой. Он получил от своего родного города больше любви и поддержки, чем вообще считал возможным, но то, как они продолжают стоять горой за него, Илью и Троя, просто захватывает дух. Он замечает несколько плакатов с увеличенной фотографией, где они втроем стоят плечом к плечу и улыбаются. Шейн узнает кадр с того самого послематчевого интервью после победы над Монреалем. Надпись на одном гласит: «Будь геем, играй в хоккей». На другом: «Лучшее звено ✅ Самое горячее звено ✅ Самое гейское звено ✅». И еще один: «Отец, Сын и Дух Святой 🌈». Шейн продолжает сканировать толпу и хихикает над плакатом, на котором радужными буквами написано просто: «Холландер + Розанов 5ever» (больше, чем навсегда). В груди снова всё сжимается. Он замечает своих родителей на их привычных местах. Обычно один из них надевает джерси Ильи, а другой — Шейна. Сегодня на них кастомные джерси — и снова: спасибо, Харрис. Спереди стандартный логотип «Кентавров» в радужных цветах, а спина поделена между Шейном и Ильей. Номера разрезаны пополам по диагонали от правого плеча к левому бедру, показывая большую часть двойки Шейна и верхушку четверки, краешек восьмерки Ильи и большую часть единицы. Харрис склеил их фамилии вместе, получив: ХОЛЛАНОВ. Пока команда отрабатывает пасы, на кубе над ареной к полному восторгу публики крутят те самые короткие видео для соцсетей, которые они снимали заранее. По словам Харриса и остального пиар-отдела, они «собирали бешеные просмотры в ТикТоке». Шейн ничего не смыслит в соцсетях, но он с радостью подчиняется указаниям Харриса, открывая рот под аудиодорожку о том, что у него есть подруга по имени Валентина, пока остальная команда не выскакивает у него из-за спины с дружным криком «Союзник!». Потом показывают еще одно видео: Илья и Трой дурачатся под песню, которая просит назвать более культовый дуэт, чем твинк и рыжий. Роуз объясняла ему скрытый смысл этого тренда, но он уже всё забыл. После разминки раздевалка просто вибрирует от энергии. Вибе толкает короткую мотивационную речь, от которой все они начинают колотить клюшками по полу. Когда Илья встает, он обводит их взглядом и ухмыляется: — Ладно, парни, не будьте сегодня слишком жестоки к Сан-Франциско. Они же умеют достойно проигрывать, да? Мы отправим их домой грустными из-за поражения, но гордыми от осознания того, что их побила лучшая — и самая гейская — команда. Парни со смехом и гиканьем выбегают вслед за ним в коридор, чтобы выстроиться для представления игроков. Шейна едва не сносит обратно со льда той стеной шума, которая взрывается на арене, когда объявляют его имя. То чувство, что росло в его груди весь вечер, грозит вот-вот разорвать его изнутри. Когда вызывают Илью, крыша арены вполне могла бы взлететь на воздух. Шейн смотрит, как тот выкатывается на центр льда, машет толпе и посылает воздушные поцелуи, и Шейн наконец дает название тому чувству, которое пыталось разворотить ему грудину с того самого момента, как он впервые увидел флаги под сводами арены. Гордость. /// Первый больничный Шейн просыпается с ощущением, что он в полном порядке. Он даже не осознает это как «чувствую себя здоровым» — эта мысль придет к нему только потом, — потому что для него это базовое состояние. Всё нормально и работает как часы, разве что мышцы немного ноют после игры с Филадельфией два дня назад. Он не понимает, что что-то не так, вплоть до самого дня. Они с Хаасом и ЛаПойнтом остаются после тренировки, чтобы отработать пару комбинаций — отточить передачи и довести тайминг до идеала. Он пасует шайбу ЛаПойнту и внезапно понимает, что его тошнит. Но это легко проигнорировать. Он закладывает вираж вокруг Хааса, принимая пас с неудобной руки, когда тошнота вгрызается в тело гораздо глубже. Щитки внезапно начинают давить, вызывая приступ клаустрофобии, а джерси липнет к телу, как смирительная рубашка. Стало хуже, но всё еще терпимо. Он замахивается для щелчка и блюет прямо на лед. Его не впервые рвет на льду. Он профессиональный спортсмен, который, безусловно, и раньше доводил себя до истощения. Но так с ним еще никогда не было. Он падает на колени, и его выворачивает снова и снова. — Матерь божья, Холландер, ты в порядке? — спрашивает ЛаПойнт. Шейн жадно хватает ртом воздух, вытирая рот рукой в краге. Ему отчаянно нужна зубная щетка. — Кажется... кажется, я заболел? — Его желудок болезненно сжимается, и его рвет еще раз. Спустя несколько мгновений Илья, поскальзываясь и разъезжаясь ногами, выбегает на лед прямо в кроссовках. Видимо, Хаас исчез именно для того, чтобы за ним сбегать. — Шейн, Шейн, — Илья падает на колени рядом с ним, ощупывая его со всех сторон, проверяя на наличие травм. — Что случилось? Почему ты такой бледный? — Я в норме... — Это ни хрена не норма, — обрывает Илья, косясь на гротескно огромную лужу блевотины. — Заболел, — выдавливает Шейн. — Траванулся? Может, грипп... — Он замолкает прежде, чем успевает наблевать на своего только что принявшего душ мужа. — Так, всё, домой, немедленно, — заявляет Илья. Его встревоженное лицо вытягивается еще сильнее, когда Шейн даже не пытается спорить. Илья помогает ему снять тренировочную экипировку и переодеться в обычную одежду, и в процессе даже сам Шейн замечает, что его колотит дрожь. — Иисусе, Холландер, — говорит Илья, натягивая худи через голову Шейна, — почему ты не сказал мне еще утром, что плохо себя чувствуешь? — Утром всё было нормально, — дуется Шейн. Сейчас он официально чувствует себя куском дерьма и хотел бы оказаться дома, укутанным в постели вместе со своим мужем и собакой. — Мне не было плохо до самого конца. Пока мы не начали отрабатывать пасы с Лукой и ЛП. Всю дорогу до дома Илья что-то бормочет себе под нос по-русски, пока Шейн дрожит на пассажирском сиденье, несмотря на то, что все дефлекторы дуют горячим воздухом прямо на него. Илья практически вносит его в дом и поднимает наверх, в душ. Шейн никак не может подобрать комфортную температуру: ему слишком жарко для горячей воды, но его колотит от любой воды прохладнее кипятка. Илья упаковывает его в спальные штаны и гигантское худи, зарывает в их кровать и укутывает одеялами со всех сторон. Шейн надеется, что после сна ему станет лучше. /// Но ему не становится. Он просыпается в луже собственного пота. Тошнота отступила, но теперь всё тело ломит, а по коже пробегает ледяной озноб. Он стонет, спихивая с себя все одеяла и подушки в зоне досягаемости. — Moya lyubov, sh sh, — успокаивающе воркует Илья с другой стороны кровати. — Слишком жарко, — жалуется Шейн. — Пить. Илья протягивает ему стакан воды. — Как думаешь, сможешь выпить лекарство, чтобы его не вырвало обратно? Шейн жадно глотает воду и тут же об этом жалеет, срываясь с места и несясь в их ванную. Пока он исторгает выпитую воду в унитаз, он слышит вздох Ильи: — Значит, ответ «нет». /// Остаток дня превращается в бесконечный цикл из короткого сна, попыток выпить хоть глоток воды и последующего ее извержения обратно — и всё это под непрерывное хлопотание Ильи на заднем фоне. Если бы Шейну не было так чертовски паршиво, он бы нашел эту суету милой и по достоинству оценил бы столь трогательную заботу. Но прямо сейчас, когда он прижимается липким от пота лицом к кафельному полу ванной, изо рта бессмысленно торчит зубная щетка, и ему кажется, что один очередной пустой позыв к рвоте отделяет его от смерти, — эта забота по большей части остается недооцененной. Илья меряет шагами спальню, не спуская глаз с ванной, и прижимает телефон к уху. — В нем ничего не задерживается весь день. Даже вода. Нам стоит поехать в больницу? — Наверное, да, если он всё еще не сможет пить к утру, — отвечает Юна на другом конце провода. — Обезвоживание, — произносят они одновременно. — Я никогда раньше не видел его таким, — признается Илья, чувствуя, что находится на грани между слезами и желанием кого-нибудь убить. Он чувствует себя бесполезным, не в силах облегчить страдания своего больного мужа. — Он редко болеет, но если уж болеет, то по полной программе, — вздыхает Юна. — Когда он в садике подхватил ветрянку, мы с Дэвидом не спали целую неделю — он весь чесался и ему было так плохо. Илья скорбно смотрит на Шейна, который каким-то немыслимым образом уснул прямо на полу в ванной. /// Шейн просыпается на полу в ванной несколько часов спустя. Он чувствует себя отвратительно — он голоден, его мучает жажда, спина болит, а всё остальное тело ощущается невероятно слабым. От яркого верхнего света в ванной режет сухие глаза. Не говоря уже о том, что у него во рту еще никогда не было так мерзко. Его зубная щетка почему-то валяется на полу прямо перед его лицом. Он кое-как сползает с пола, но в процессе пинает в бедро Илью, который уснул, привалившись спиной к ванне. Тот просыпается с криком: — Chto za khrenya? — Почему мы спим на полу в ванной? — спрашивает Шейн, дотягиваясь к ящику за зубной пастой и новой щеткой. Он практически выдавливает пасту себе прямо в рот. Илья трет глаза ладонями, пытаясь прогнать сон. — Пол был единственным местом, где тебе было удобно. Ты сказал, что кровать слишком горячая и мягкая. — Его колени и бедра хрустят, когда он встает. Он тянется к Шейну. — Как ты себя чувствуешь? Шейн заканчивает чистить зубы, прежде чем ответить: — Омерзительно. Но чуть больше похож на человека. — Это уже хорошо, — говорит Илья, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу Шейна, а затем к его щекам. — Ты больше не горишь. Думаешь, сможешь выпить немного воды так, чтобы она осталась внутри? Шейн прислушивается к собственному организму и отвечает: — Думаю, можно попробовать. Илья мчится в спальню и возвращается со стаканом воды комнатной температуры. Шейн медленно делает пару глотков, хотя отчаянно хочет пить. Илья наблюдает за тем, как он пьет воду, с таким видом, словно это он здесь умирает от жажды. Шейн допивает стакан, и они пялятся друг на друга добрых тридцать секунд. Когда Шейна не рвет, Илья выдыхает: — Ох, слава богу, — и наполняет стакан заново прямо здесь, в раковине ванной. После второго стакана воды Илья говорит: — Давай-ка вернем тебя в кровать, тебе нужно больше отдыхать. Шейн плетется обратно в постель, где Аня уже видит десятый сон. Илья с совершенно излишней заботой помогает ему забраться под одеяло и взбивает для него подушку. Теперь, когда Шейн больше не чувствует себя при смерти, он наконец может оценить всю эту суету. — Спасибо, что заботишься обо мне. — Я ничего не делаю, — возражает Илья, забираясь на свою половину кровати. — Просто вьюсь вокруг, пока ты болеешь. Шейн придвигается ближе. — Это было очень милое витье. Господи, ты спал со мной на полу в ванной. — В болезни и в здравии, так? Я знаю, что мы не произносили этого на нашей свадьбе, но клятвы ведь звучат именно так, верно? Шейн прижимается лбом к плечу Ильи и вздыхает. — Когда мне станет лучше, я зацелую тебя до смерти за это. /// Первый совместный рекламный контракт — Ощущается как-то странно, — говорит Шейн, указывая на себя. Он стоит в компрессионных шортах, хоккейном нагруднике и больше ни в чем. Илья хихикает со своего кресла: — Ты выглядишь очень хорошеньким. Шейн закатывает глаза; ему всё еще некомфортно от того, что его снимают на камеру весь день. Бренд-менеджер Under Armour была в абсолютном восторге, когда Илья и Шейн согласились сняться в рекламной кампании к Месяцу Гордости. А когда Юна — за отдельную плату, разумеется — выбила бренду право использовать бэкстейдж-материалы со съемок в их соцсетях, менеджер вообще чуть не лопнула от радости. Фотографии будут украшать журналы и билборды по всей Северной Америке и Европе в течение всего июня, а кадры со съемочной площадки останутся увековеченными в интернете навсегда. Концепция, которая вызывает у Шейна всепоглощающую панику, если он задумывается о ней дольше пары секунд. День тянется долго, и Шейн, который всю свою карьеру участвовал в рекламных сделках, всё равно чувствует себя немного зажатым на протяжении всей съемки. Он делает всё возможное, чтобы копировать позы, которые видел в интернете, чтобы расслабить челюсть и плечи. Будучи спортсменом всю свою жизнь, он, по крайней мере, легко обучаем, и фотограф, кажется, вполне доволен одиночными кадрами, которые они делают. Илья, разумеется, ведет себя невероятно естественно. Его лицо — эта безупречная лепка скул и до неприличия роскошные волосы — было просто создано для того, чтобы его фотографировали. Шейн всегда знал, что Илья потрясающе красив, но смотреть, как он позирует в майках и суперкоротких беговых шортах — это всё равно что наблюдать, как неоклассическая статуя сходит с пьедестала, облаченная во влагоотталкивающий хлопок. К шоку и огромной благодарности Шейна, для совместных фотографий их оставляют полностью одетыми. Шейн в шортах и застегнутом худи, Илья в компрессионной футболке и джоггерах. Их просят сидеть и стоять рядом или друг за другом. Опираться друг на друга, закидывать руки на плечи и талии. Заставляют идти навстречу друг другу, проходить мимо и оглядываться через плечо. Просят встать как можно дальше друг от друга, оставаясь при этом в кадре, и просто смотреть глаза в глаза. Они переодеваются: теперь Шейн в джоггерах и майке, а Илья в худи на молнии и низко сидящих спортивках. Худи едва застегнуто, а футболки под ним нет. Шейн почти уверен, что краснеет на каждом кадре, который они делают в этих нарядах. День заканчивается спокойно: вся команда Under Armour хвалит их за отлично проделанную работу. Благодарят за уделенное время и профессионализм, а один молодой ассистент тихо благодарит их просто за то, что они сделали, и как много это значит для его младшего брата, который просто хочет играть в хоккей, как и все остальные дети в школе. — Не так уж плохо, да? — говорит Илья, когда они возвращаются в свой гостиничный номер. Шейн кивает, но отвечает: — Давай сначала подождем превью фотографий. /// Превью-исходники приходят на электронную почту две недели спустя — вложения подписаны как «журналы и билборды», а затем «соцсети». Для журналов они выбрали пару одиночных кадров каждого из них: Шейн, стоящий с опущенными руками, без футболки, в этих дурацких щитках и компрессионных шортах, смотрит куда-то мимо камеры. Илья в шортах и футболке, сидит, широко расставив ноги и опираясь на руки позади себя. Шейн в спортивках и футболке, его руки закинуты за голову, словно он потягивается, так что видна половина живота. Илья только в шортах, стоит спиной к камере, его голова слегка повернута, демонстрируя капризно надутый профиль. Вся его мускулистая спина и идеальная задница — в самом центре композиции. Кадры, отобранные для билбордов, в основном совместные. На одном они стоят плечом к плечу, скрестив руки на груди. На другом — лицом друг к другу, руки на талиях друг друга, профиль Ильи виден во всей красе, а вот Шейн, положив голову Илье на плечо, смотрит прямо в объектив. На третьем Шейн стоит позади Ильи, его рука скользит по груди мужа и забирается под расстегнутое худи, чтобы лечь прямо на сердце. Илья ухмыляется в камеру, а Шейн улыбается Илье. Четвертый кадр — поразительный снимок, где они стоят по разные стороны кадра и просто смотрят друг на друга. И хотя они не соприкасаются, то, как они смотрят глаза в глаза, ощущается таким интимным, каким не ощущаются все остальные фото. Илья произносит: — Вот видишь, неплохо. Даже красиво. Шейн проводит пальцем по фотографии, где они разделены расстоянием, но смотрят друг на друга. Интересно, насколько эгоистично это будет — повесить еще одно фото из рекламной кампании у них дома? — Пожалуй. У него просто нет душевных сил открыть папку для соцсетей. Если так выглядит сама рекламная кампания, он даже представить боится, что было поймано за кадром. По крайней мере, всё выглядит со вкусом, даже если это больше похоже на интимный взгляд внутрь его брака, а не на рекламу спортивной одежды. Он закрывает электронную почту и говорит: — Я напишу маме, чтобы она передала им, что мы утверждаем эти кадры. Что хочешь на ужин? /// Бэкстейдж-контент начинает выходить во время их забега в плей-офф. «Кентавры» находят невероятно уморительным тот факт, что к кампании Under Armour сейчас приковано гораздо больше внимания, чем к их реальной заявке на Кубок Стэнли. — Вы, парни, такие милашки, — говорит Хейс, поднимая телефон, чтобы показать Шейну, Илье и остальной команде видео, где Шейн и Илья, с ног до головы одетые в экипировку Under Armour, склонили головы друг к другу. Илья чистит апельсин и по очереди делит дольки между ними. Он ждет, пока Шейн прожует и снова начнет говорить, прежде чем сунуть ему в рот следующий кусочек. Видео подписано: Амбассадоры бренда следующего месяца устроили перекус 🍊 Оно собрало уже более 300 000 лайков, хотя было опубликовано всего 24 минуты назад. Как и требует его контракт, Шейн делает репост этого видео. И сохраняет его себе. На следующий день выходит видео, где Илья позирует для одиночных кадров, а Шейн стоит в стороне и смотрит на него с обожанием. Шейн репостит его с подписью: Вы правда можете меня винить? Никогда за всю его карьеру его соцсети не собирали таких бешеных охватов. В конце недели Under Armour публикует одну из фотографий, сделанных между дублями, с подписью: То чувство, когда каждый день — это день «приведи мужа на работу» 😍 На фото, снятом в перерыве, Илья обнимает Шейна за талию, а Шейн держится за шнурки от худи Ильи. Они стоят нос к носу и улыбаются. Самый залайканный комментарий гласит: гспд ВЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИТЕ НА НИХ!!!! они так влюблены, как мы вообще могли этого не замечать?!? Шейн репостит фотографию в свои истории, добавляя собственную подпись: Когда соперничество переходит все границы. Ему буквально приходится выключить телефон, чтобы он не перегрелся от непрерывного потока уведомлений. /// Первый плей-офф и Первая массовая потасовка — Я ненавижу Сент-Луис, — заявляет Буд от своего шкафчика. — Я вообще упоминал в последнее время, как сильно я, блядь, ненавижу Сент-Луис? — Да! — хором кричат сразу несколько парней. — Но это по факту, — говорит Барретт. — Как сказал бы Харрис, вайб у этой команды просто гнилой. Шейн не на сто процентов уверен, что правильно понимает это выражение, но если так говорит Харрис, значит, это правда. Сент-Луис никогда не был его любимой командой для игры против них, но за последние несколько лет они, похоже, собрали у себя состав из первосортных мудаков. И не из тех очаровательных мудаков вроде Ильи. А из по-настоящему ужасных парней, которые вроде как неплохо играют в хоккей и при этом не гнушаются грязной игры. А еще они зарекомендовали себя как самая гомофобная команда, с которой «Кентавры» сталкивались в регулярном сезоне: они не просто бросались оскорблениями, но и целенаправленно атаковали Шейна, Троя и Илью так жестко, что Буд и ЛаПойнт с лихвой отрабатывали свои звания «тафгаев». — Ну, мы же тут не ради вечеринки собрались, — говорит Илья. — Мы здесь, чтобы рушить мечты, ломать жизни и отправлять их домой в слезах, так? Команда смеется над его словами, заканчивая сборы. Потому что Илья прав: они здесь для того, чтобы растоптать мечты Сент-Луиса о Кубке. И никто не шел в профессиональный хоккей, чтобы заводить там друзей. Первая игра первого раунда плей-офф — это всегда стресс, но Шейн впечатлен тем, как «Кентавры» с этим справляются. Они остаются собой — веселыми, живыми и немного несерьезными, но в глазах каждого читается абсолютная сосредоточенность. Они этого хотят. Матч начинается жёстко. Стартовый центр «Арок» и по совместительству их главный уебок, Каллахан, впечатывает Илью в борт с такой силой уже на первых двух минутах, что Илья рушится на лед. Хаасу и помощнику тренера в буквальном смысле приходится физически удерживать Шейна на скамейке, чтобы тот не выскочил на лед к Илье. Илья поднимается всего через секунду и проезжает мимо скамейки, бросив в сторону Шейна невнятное «В норме», чтобы успокоить его нервы. Но он явно не в норме. Что-то не так. Судя по тому, как он катит, скорее всего — ребра. Через две минуты наступает смена звеньев, и Шейну выпадает шанс насладиться фирменным стилем игры Каллахана. Физическое насилие с гарниром из словесных оскорблений — видимо, чисто по фану? Слово «пидор» к этому моменту уже потеряло для Шейна всякий смысл. Слышать его всё еще неприятно, но за время сезона острые углы значительно сгладились. Для Шейна это была очень интересная траектория: пройти путь от ужаса перед тем, что все узнают о его ориентации и будут использовать это против него, до стадии «мне абсолютно насрать», когда половина лиги (и интернета) поливает его грязью. Он назвал бы это личностным ростом, если бы не был на девяносто процентов уверен, что это просто результат ментального и эмоционального истощения. Так что именно этого он и ожидает от Каллахана. Всё того же дерьма. Вот только Каллахан называет Шейна... не так. Шейн почти пропускает это мимо ушей. Наверное, он бы и пропустил, если бы Хаас не вгрызся коньками в лед, резко затормозив. — Как ты его сейчас, блядь, назвал? И вот это привлекает внимание Шейна — Лука вообще не любитель поболтать на льду, не говоря уже о том, чтобы терять концентрацию из-за какого-то тупого треш-тока. Именно в этот момент мозг регистрирует произнесенное слово. Шейн резко тормозит. Оборачивается и видит, как Лука — милый, юный, малыш Лука — готовится сбросить краги и броситься на гору мышц по фамилии Каллахан. — Лука, — зовет Шейн, но понимает, что уже слишком поздно. Лука орет, и орет так громко, что его слышит даже их скамейка запасных. ЛаПойнт — благослови его господь за то, что при росте 195 сантиметров он всё еще остается быстрым — уже мчится ему на помощь. — Как ты его сейчас назвал, блядь?! — И Шейн никогда еще не видел Луку в таком бешенстве. Было бы даже трогательно видеть, как он заступается за Шейна, если бы это не грозило Луке неминуемой смертью. — Ты прекрасно слышал, — огрызается Каллахан, на этот раз громче. — И этот... тоже. И вот оно снова. Это слово. Слово, которое Шейну не приходилось слышать с тех самых пор, как он перешел в профессиональный спорт. Конечно, были и расистские замечания, ехидные комментарии про узкий разрез глаз и про то, сколько риса ему нужно съедать, чтобы поддерживать вес. Но такого... такого не случалось со времен юниорской лиги. И у Шейна нет времени остановить Луку или ЛаПойнта от того, чтобы броситься с кулаками на Каллахана, потому что теперь он видит, как каждый игрок его команды перемахивает через борт. Скамейка Сент-Луиса, которая находилась недостаточно близко, чтобы расслышать сказанное — или, возможно, они всё слышали и не увидели в этом ничего зазорного, — немедленно следует их примеру, вываливаясь на лед. Начинается сущий ад — летят кулаки и шлемы, на льду расцветают брызги крови. И хотя эта драка из-за Шейна — или, по крайней мере, из-за того, что сказали о Шейне, — он единственный, кто не дерется. По крайней мере, до тех пор, пока чей-то шальной локоть не прилетает ему в челюсть, и тогда его тоже затягивает в эту мясорубку. /// В раздевалке царит тишина, нарушаемая лишь периодическими стонами парней, прикладывающих лед к лицам. У половины команды разбиты губы, у другой половины — фингалы под глазами. У Шейна на скуле и под глазом, к которому он прижимает пакет со льдом, стремительно наливается синяк, а рядом с ним сидит Илья, у которого всё еще кровоточит рассечение над бровью. Вопреки их обычным правилам сохранять профессиональную дистанцию в раздевалке, они держатся за руки, и большой палец Ильи успокаивающе поглаживает сбитые, слегка окровавленные костяшки Шейна. Вибе и тренерский штаб наконец заходят в помещение. Тренер обводит всех взглядом и спрашивает: — Всех осмотрели? Они дружно кивают и отзываются: — Да, тренер. — Врачи сказали мне, что ни у кого нет ничего серьезного. Синяки, порезы, ссадины — всё как обычно. Никаких переломов или трещин, но если кто-то из вас почувствует что-то неладное, немедленно обращайтесь к медикам. Очередное хором: — Да, тренер. — Начнем с хороших новостей: Каллахан отстранен от игр в активном составе Сент-Луиса до дальнейшего разбирательства лиги... — Да идите вы нахуй, — Буд сидит с отвисшей челюстью. — Лига реально собирается что-то сделать с вопиющим расизмом? Охренеть можно. — Кто знает, продлится ли это дольше текущего раунда плей-офф, — замечает Вибе. — Но пока мы благодарны, что его убрали. Никто не хочет смотреть, как Роз совершает реальное убийство голыми руками прямо на льду. — Не знаю, — тянет Дайкстра. — Я бы, наверное, с удовольствием на это посмотрел. Хватка Ильи на руке Шейна становится крепче, когда по раздевалке прокатывается гул одобрения. Вибе признает правоту этих слов коротким кивком. — Следующая хорошая новость: игра аннулирована. Обеим командам засчитано поражение. Раздаются недовольные стоны о несправедливости такого решения, но Вибе вскидывает руки. — Лука ударил первым, наша команда выскочила на лед первой. Судьи приняли во внимание неопровержимые видеодоказательства того, что у нас была веская причина, и решили, что мы квиты. — Вибе разворачивается на каблуках с улыбкой. — И чтобы вы понимали: я был бы счастлив проиграть всю серию только ради того, чтобы увидеть, как Лука пробивает Каллахану в челюсть так сильно, что тот реально валится с ног. Вся раздевалка взрывается криками. Лука, побитый и помятый, но всё еще живой — исключительно благодаря вмешательству ЛаПойнта, — густо краснеет под шквал оваций. Вибе подходит и хлопает Луку по плечу. — Что подводит нас к плохим новостям: Хаас дисквалифицирован до конца первого раунда. — Какого хера! — Это полный пиздец. — Мы не можем подать апелляцию? Вибе примирительно поднимает руки: — Вся наша команда ввязалась в массовую драку с противником. Это еще снисхождение. — Всё равно херня, — наконец нарушает молчание Илья. — Луке должны разрешать выбивать из Каллахана всё дерьмо перед каждой игрой, которую он вынужден пропустить. — Согласен, — кивает Вибе. — Но вообще-то предполагается, что я должен толкнуть вам речь о том, что насилие — это не выход, что вы пример для подражания для детей, бла-бла-бла. Барретт, — Вибе поворачивается к Трою, у которого в обе ноздри запиханы куски салфеток, а костяшки и локоть обложены льдом. — Как думаешь, Харрис и пиар-отдел сильно взбесятся, если мы изменим официальную позицию команды на: «Насилие — это никогда не выход, за исключением случаев, когда какой-то мудак оказывается расистом. Всегда бейте расистов»? Команда смеется, и в груди Шейна что-то отпускает при виде того, как сильно они все разозлились за него. Так долго он нес это бремя в одиночку — в команде был всего один или два игрока с другим цветом кожи, которые могли его понять, — и то, что его команда взяла на себя хотя бы один процент этой ноши единственным доступным им способом, делает ее чуточку легче. Барретт отзывается: — Да, Харрис сможет это красиво подать. — Прекрасно, — Вибе поворачивается к Шейну и Илье. — Розанов, пресса ждет. Что скажешь насчет того, чтобы послать весь город Сент-Луис нахуй? — Вы реально хотите отправить Илью к прессе после такого матча? — спрашивает Шейн. — Святые угодники, — присвистывает Хейс. — Вибе официально свихнулся. — Возможно, — пожимает плечами тренер. — И, Холландер, если ты думаешь, что это сделает ситуацию хуже для тебя, мы просто пошлем Хейса и Дайкстру... Шейн качает головой. — Нет, они это заслужили. — Шейн переводит взгляд на Илью. — Постарайся удержать штраф от лиги в пределах 50 000 долларов, ладно? Илья надувает губы: — Тогда мне вообще нет смысла туда идти. Меньше 50 000? Пфф. — Прояви креативность, — говорит Шейн. — Я в тебя верю! /// Лига штрафует Илью на 52 000 долларов за его послематчевые высказывания. В следующих четырех играх «Кентавры» стирают «Арок» в порошок и выходят во второй раунд плей-офф. /// Первое совместное приглашение Оно приходит по почте. Безобидный, плотный кремовый конверт с мертвым канадским премьер-министром на марке и чересчур вычурным каллиграфическим почерком на адресе. На той неделе они настолько загружены перелетами и играми плей-офф, что ни один из них не обращает на письмо особого внимания. Ровно до тех пор, пока после утренней тренировки по ОФП в четверг ЛаПойнт не спрашивает на всю раздевалку: — Парни, вы уже получили приглашения на свадьбу? Джина начинает нервничать, потому что ее родня в Ванкувере говорит, что им еще ничего не пришло, а свадьба уже в начале июля. — Мы получили, — отзывается Хейс. — И мы, — добавляет Буд. По раздевалке прокатывается еще несколько подтверждений. Шейн пожимает плечами, продолжая одеваться, и делает мысленную пометку всё-таки проверить почту, когда они вернутся домой. Конверт дожидается его в самом центре кипы бумаг на кухонном столе. Серьезно, на дворе 2022 год, почему они всё еще получают так много бумажной почты? Шейн берет красивый конверт и переворачивает его, собираясь разорвать, когда наконец фокусирует взгляд на адресате. Мистеру и Мистеру Холландер-Розановым Он замирает. — Что там? — спрашивает Илья от холодильника. Когда Шейн не отвечает, он зовет: — Шейн, что случилось? Шейн качает головой и поднимает конверт так, чтобы Илья мог прочитать. — Ничего не случилось, нам пришло приглашение на свадьбу ЛаПойнта. Просто... посмотри на это. Илья подходит к нему и читает надпись на конверте. Он замирает точно так же, как Шейн. — Это... — Нас еще никогда так не называли, — шепчет Шейн. Он достает приглашение — стандартное, сделанное со вкусом, очень красивое. Правильные имена, место, время, бла-бла-бла. Он находит карточку RSVP, которую они должны отправить обратно, отметив свои предпочтения по еде, и вот оно снова. Мистер и Мистер Холландер-Розановы Рука Ильи ложится Шейну на спину и начинает мягко поглаживать. — Это... приятно видеть. Они еще не меняли фамилии. Пока что. Они обсуждали это до тошноты, и, честно говоря, единственное, что их останавливало — это тот абсолютный бумажный кошмар, который ждал бы их, если бы Илья сменил свое юридическое имя в процессе получения гражданства. Если бы с подачей документов что-то пошло не так из-за смены фамилии, это могло бы затормозить процесс на месяцы или даже годы. Смена фамилии может и подождать. Шейн чувствует себя чуть менее глупо из-за того, что его пробило на эмоции от этой надписи, потому что глаза Ильи тоже подозрительно блестят. Скоро это станет их общей фамилией. Это будет фамилия их детей. Дыхание резко перехватывает — их дети, их семья, их жизнь, которую они делят и строят вместе. Всё это здесь, лаконично выведено черным по кремовому. Мистер и Мистер Холландер-Розановы Шейн склоняет голову Илье на плечо и отмечает в карточке один ужин со стейком и один с лососем. /// Первые дни рождения Шейн никогда не любил дни рождения. Не то чтобы он ненавидел свой праздник или типа того, просто он никогда не стремился к вниманию, которое не было связано с хоккеем. Его тридцать первый день рождения выпадает на день матча плей-офф — пятая игра против Филадельфии в Филадельфии. Он просыпается в гостиничной кровати от того, что голое тело мужа вжимает его в бугристый матрас, а Илья осыпает поцелуями его грудь и шею. — S dnyom rozhdeniya, moya lyubov, — шепчет Илья ему в щеку. Шейн ухмыляется, сжимает бедро Ильи, а другой рукой зарывается в его волосы. Илья приподнимается, и Шейн издает стон облегчения, когда давление на поясницу исчезает. — Нужно вылезти из постели и размяться, starik? Шейн в шутку тычет Илью в ребра, когда тот полностью ложится на него сверху. — Я старше тебя всего на пять недель. Илья задумчиво мычит, проводя рукой вниз по бедру Шейна, затем берет его под колено и закидывает ногу себе на талию. — Скорее на пять лет. — Илья наклоняется и покрывает поцелуями шею Шейна. — Какое неуважение к старшим, Розанов, — цокает языком Шейн. Илья лает коротким смешком и оставляет целомудренный поцелуй на груди Шейна, прямо над сердцем. Он упирается подбородком в его грудную мышцу, встречается с ним взглядом и говорит: — О, так ты хочешь, чтобы я проявил неуважение? Шейн вспыхивает и пожимает плечами — так небрежно, насколько вообще способен в данный момент. Улыбка Ильи становится хищной; он хватает Шейна за бедра и рывком стаскивает его ниже по кровати. /// День рождения Ильи выпадает на самый конец их гонки за Кубком Стэнли. По крайней мере, они дома, в Оттаве, и сегодня у них утренняя раскатка и вечерняя игра против Сиэтла. В детстве Илья обожал свой день рождения. Торт, подарки, внимание. Целый день, посвященный только ему. Но по мере того как он взрослел, после смерти матери, этот день служил лишь напоминанием о том, насколько его собственная жизнь ему не принадлежит. День в середине июня проходил без единого знака внимания со стороны отца или брата; Светлана была единственной, кто помнил. Став старше, он в основном игнорировал этот праздник или использовал его как предлог, чтобы напиться до такой степени, когда уже не помнишь собственного имени. Или того факта, что тебе не с кем отпраздновать день, посвященный тебе. А затем, 15 июня 2014 года, произошло нечто очень странное. Сообщение от Джейн. От Шейна. С днем рождения, мудак. И удачи. Илья был беспомощно очарован. Он сидел в раздевалке «Медведей», одеваясь на пятую игру гребаного финала Кубка Стэнли, и улыбался своему телефону, как влюбленный идиот. Наверное, потому, что он и был влюбленным идиотом. Но он не мог позволить себе быть влюбленным идиотом из-за Шейна Холландера. Ни сейчас. Ни когда-либо вообще. Он спрятал телефон в шкафчик, засунул свои чувства глубоко внутрь, вышел на лед и забил два гола. Он провел всё послематчевое интервью, изо всех сил стараясь не схватить телефон и не ответить Холландеру. Весь остаток вечера он мерял шагами свою квартиру с телефоном в руке. Говорил себе, что не отвечал Холландеру последние пять месяцев не просто так, что держал дистанцию не просто так — и простая смска «С днем рождения», от которой сердце билось о ребра как сумасшедшее, не должна была стать тем, что его сломает. То, что его сломало — это вид Холландера в смокинге и на грани слез месяц спустя на церемонии вручения наград НХЛ. Они с Холландером продолжили заниматься той тупой хуйней, которой занимались — флиртовали, переписывались и тайно трахались при любой удобной возможности. И каждый год 15 июня Холландер присылал ему простое сообщение с поздравлением. В 2017 году Шейн — и какое же это было гребаное откровение, Илья теперь называл его Шейном — даже добавил маленький 🙂 в конце своего пожелания. 2018 и 2019 годы стали абсолютным разрывом шаблона по сравнению с последними семнадцатью годами — ему довелось провести свой день рождения с кем-то. С Шейном. Они валялись в постели, дурачились, заказывали еду на вынос, Шейн дарил ему подарки, а потом они ужинали и ели торт с родителями Шейна. В 2020 году Шейн играл в финале Кубка Стэнли в Анахайме. Илья ненавидел тот факт, что не может быть там с ним, чтобы тихо поддерживать. Шейн был сверхсосредоточенным во время регулярного сезона, а уж во время плей-офф и гонки за Кубком у него и вовсе включалось туннельное зрение в его словарном определении. Илья не ждал ничего на свой день рождения, но Шейн — его любимый Шейн — утром прислал ему цветы, а днем к нему завалились родители Шейна, нагруженные едой, тортом и подарками. Они все вместе смотрели игру, а незадолго до полуночи Илья получил звонок по FaceTime. Следующий год стал их первым годом после каминг-аута, и Шейн, которому всё еще было не по себе от прикованных к ним взглядов, всё равно из кожи вон лез, чтобы устроить Илье праздник. Илья любил его до безумия. В этом году день рождения Ильи выпадает на предпоследний матч финала Кубка Стэнли. Они оба на нервах, максимально сосредоточены и напряжены как струна. Ребра Ильи всё еще ноют от ушибов после серии с Филадельфией, а левое колено Шейна постреливает после первой игры с Вашингтоном. Но, по крайней мере, они дома, в Оттаве. Илья просыпается в постели один. Ни Шейна, ни Ани нигде не видно. Он спускается вниз и обнаруживает пустую кухню и гостиную. Пустой дом. Он начинает варить кофе — теперь, когда ему за тридцать, кофеин стал кровью в его жилах — и принимается готовить на завтрак яйца и индюшачий бекон. Еда почти готова, когда он слышит, как открывается входная дверь, затем раздается цоканье когтей Ани по паркету и тихие шаги Шейна. — Черт возьми, — выдыхает Шейн, входя на кухню и обнимая Илью за талию со спины. — Я думал, успею вернуться домой и запрыгнуть в кровать до того, как ты проснешься. — У меня не настолько крепкий сон, Холландер, — язвит Илья, откидываясь назад, в тепло Шейна. Шейн целует его в шею. — С днем рождения. Добро пожаловать в клуб престарелых, медленно ползущих к смерти! — Пфф! — Илья фыркает и разворачивается в руках Шейна. — Я всё еще молод и полон энергии. Шейн ухмыляется и целует его в щеку. — Убеждай себя в этом, если тебе так легче. — Ты ведешь себя очень грубо со мной в мой праздник, — замечает Илья. — Приношу свои глубочайшие извинения. — Не переживай, lyubimyy, мы придумаем, как ты сможешь загладить свою вину. Шейн фыркает и выпутывается из объятий Ильи. — Загладить вину? На этот счет у меня тоже были кое-какие мысли. — Он стягивает футболку через голову и пятится из кухни. Прежде чем скрыться за углом, он сбрасывает свои короткие беговые шорты, демонстрируя Илье, что под ними на нем абсолютно ничего нет. Илья срывается за ним следом. /// Первый совместный Кубок Стэнли Шейн никогда не испытывал никаких особых чувств к «Вашингтон Фэлконс». Нормальная команда с кучей талантливых игроков, которых он не ненавидит, а Сиэтл — обычно вполне приятное место для выездов. Но прямо сейчас он ненавидит «Фэлконс», Сиэтл и, если уж на то пошло, весь гребаный штат Вашингтон. Они играют в седьмом, блядь, матче финала Кубка Стэнли, и у них не получается абсолютно ничего. Пасы перехватываются, броски по воротам летят мимо, Хейс не может закрыть рамку, а Шейн и Илья не выиграли ни одного вбрасывания. Первый период подходит к концу, и «Кентавры» горят 0:3. Во время перерыва они заходят в раздевалку в раздраженном молчании. Вибе стоит в центре комнаты, постукивая планшетом по бедру. Шейн понятия не имеет, что их тренер собирается сказать, чтобы вытащить их из этой ямы, но он молится, чтобы это было что-то чертовски мощное. Вибе издает смешок: — Ну, эм, это было жестко. — Его смешок перерастает в полноценный, откровенный хохот. Команда смотрит на тренера, затем друг на друга, не понимая, не свихнулся ли он часом. Барретт первым не выдерживает напряжения и тоже начинает ржать. А потом и все они — включая Шейна — заливаются смехом. Вибе наконец берет себя в руки, вытирая самые настоящие слезы, выступившие в уголках глаз. — Ну что, парни, полегчало? Немного расслабились? Они дружно кивают, по раздевалке проносится несколько согласных «ага». — Хорошо. Вы знаете, что можете это сделать. Я знаю, что вы можете это сделать. Так что вам мешает? — «Фэлконс», — отзывается Шуинар. — «Фэлконс» мешают нам довольно-таки эффективно. — Ни хера подобного, — парирует Вибе. — Вы сами себя обыгрываете. «Фэлконс» — не лучшая команда. Мы просто громим самих себя. Наше первое звено забивает больше, чем любое другое первое звено в лиге. Черт возьми, наше второе звено забивает больше, чем большинство первых звеньев в лиге! Кто-то одобрительно улюлюкает. Вибе продолжает: — Хейзи выдает «сухари» еженедельно. Каждую, мать ее, неделю. А наша линия защиты настолько непробиваема, что наш процент допущенных бросков в створ — один из самых низких в лиге. — Да, черт возьми, так и есть! — вопит Хольмберг. — Так что же вас останавливает? Неужели вы все так боитесь стать обладателями Кубка Стэнли? Потому что именно это произойдет в конце этой игры. Эта лига, которая в вас сомневалась, которая вас игнорировала, которая списывала вас со счетов, должна наконец, блядь, признать то, что мы знаем еще с сентября: мы — лучшая команда в лиге. Это наши имена должны быть выгравированы на этом Кубке. А не каких-то там гребаных «Фэлконс». — Охренеть, — выдыхает Хаас. — Тренер сматерился. — А теперь, вы можете выйти туда и играть в свою игру, а не в игру Вашингтона? — спрашивает Вибе. Их клюшки с грохотом обрушиваются на скамейки. — Розанов, у тебя есть что сказать этому сборищу отморозков? Илья встает. — Делайте ваши ставки прямо сейчас: я против Холландера. У кого будет больше голов и голевых передач. Раздевалка взрывается криками, а Шейн смотрит на Илью с ухмылкой, хотя и предпочел бы нахмуриться с неодобрением. — Серьезно? Превращаешь финал Кубка Стэнли в соревнование, Розанов? — Это же наша фишка, так? — Илья подмигивает ему, прежде чем снова повернуться к команде. — А еще, секретный третий вариант: ничья статистика не будет иметь значения, если Хейзи закроет наглухо свои ворота. — А какие ставки? — интересуется Дайкстра. — Эм, ну мы выиграем Кубок Стэнли, — отвечает Шейн. — Проигравший оплачивает первую порцию выпивки для всей команды после каждой игры в первой половине следующего сезона, — постановляет Илья. Команда отвечает одобрительным улюлюканьем. — Мои деньги на Холландера, — объявляет Дайкстра под бурные аплодисменты и крики. Буд вскидывает руки и кричит: — А я ставлю на Кэпа! Барретт добавляет: — Похоже, я возглавляю третий вариант, в котором Хейзи-Хейс захлопнет дверь в ворота и повесит на нее гребаный амбарный замок. От шума в раздевалке у Шейна почти закладывает уши, но он улыбается, чувствуя себя в своей тарелке так, как не чувствовал весь этот вечер. Илья всплескивает руками и указывает на лед: — Выкатываемся, парни. /// Второй период становится одной из лучших двадцатиминуток за всю жизнь Шейна. «Кентавры» забивают четыре гола: Барретт — с передачи Ильи. Хаас оформляет хет-трик за десять минут, что, как до этого момента казалось Шейну, вообще за гранью человеческих возможностей. Три красивых, безупречных гола — и все с голевых передач Шейна. Хейс и линия защиты превращаются в абсолютный ночной кошмар для соперника: ворота наглухо закрыты, а Хольмберг несет столько треш-тока, что это лишь вопрос времени, когда Шейн, Илья и Трой получат шанс сотворить немного магии в большинстве. В третьем периоде «Фэлконс» выходят на лед злыми и решительными, но это уже не имеет значения. Сегодня лед принадлежит «Кентаврам». Когда Галович, крайний нападающий «Фэлконс», замахивается на Илью и зарабатывает себе путевку на скамейку штрафников, их спецбригада большинства выглядит просто читерством. Илья забивает с передачи Шейна, и Барретт в порыве восторга буквально сносит их обоих на лед. Время тает, до конца третьего периода остаются считанные секунды, и Шейн чувствует, как его бьет крупная дрожь. Адреналин, ликование и всепоглощающее облегчение заливают вены. Звучит финальная сирена, вся его команда высыпает на лед, а краги летят в воздух, словно падающие звезды. Он оказывается зажат в объятиях Хааса и ЛаПойнта, их щедро пересыпанные матом крики бьют прямо по его звенящим ушам. Команда сливается в единую кучу-малу из конечностей и шлемов, слез и смеха. Шейн почти уверен, что плачут вообще все. И в самом центре всего этого — Илья. Илья, отрывающий гигантского Буда ото льда и сжимающий его в объятиях. Илья, покрывающий поцелуями шлем Хейса. Илья, хватающий Троя, и вот они вдвоем просто орут друг другу в лица. Илья, крепко обнимающий Хааса и говорящий, как сильно он им гордится. Илья, которого тискает каждый игрок команды, прежде чем он наконец добирается до Шейна. — Неплохо, Холландер, — произносит Илья, не переставая улыбаться. Он сохраняет профессиональную дистанцию, не тянется к Шейну, хотя по его рукам отчетливо видно, как сильно ему этого хочется. У Шейна нет на это времени; он обхватывает Илью за шею, притягивает к себе и целует его так, словно завтра не наступит. Пресс-служба «Кентавров» выкладывает серию фотографий в инстаграм и твиттер с подписью: Ваши чемпионы Кубка Стэнли 2022 года. Команда с Кубком. Илья, поднимающий Кубок над головой. Раздевалка, полная полуголых мужчин, которые кричат и прыгают, и вся эта сцена размыта брызгами шампанского. Барретт с двумя бутылками шампанского в руках едет верхом на спине Буда — оба лыбятся от уха до уха. Хаас и Хейс на льду вместе держат Кубок. Шуинар, Янг и ЛаПойнт заливают в чашу шампанское. Вибе, закрывающий залитое слезами лицо руками, пока вся команда держит Кубок над его головой. Последняя фотография — черно-белая. На ней две фигуры на льду — они остались на всей арене совершенно одни. Камера ловит их со спины, когда они медленно катятся прочь. Их лица размыты, неразличимы, но спины джерси видны четко и ясно. Номер двадцать четыре прижимается лбом к виску номера восемьдесят один. Их руки крепко сплетены. /// Первая сломанная кровать Шейн просыпается от раскалывающейся головной боли, затекшей спины и истошного вопля будильника на телефоне. — О боже, за что? Справа от него Илья издает стон раненого кита, выброшенного на берег. Всё еще крепко зажмурившись, Шейн шарит рукой в поисках телефона и совершенно не грациозно валится на пол прямо на задницу. — Какого хера? Он наконец открывает глаза и обнаруживает зону стихийного бедствия. Простыни и подушки разбросаны повсюду, хотя их с Ильей одежда аккуратно сложена на стуле в углу. Кровать выглядит перекошенной, просевшей на один бок, словно прошлой ночью она каким-то образом попала в автомобильную аварию. — Черт возьми, — пыхтит Шейн, поднимаясь на колени, чтобы наконец вырубить будильник. 5:00 утра. Какого хрена так рано? Самолет. Им нужно успеть на ранний рейс домой в Оттаву, потому что завтра у них весь день расписан под общение с прессой, ведь они выиграли Кубок Стэнли. События прошлой ночи возвращаются в его страдающий от похмелья мозг туманными обрывками. Игра, вечеринка. Слишком много алкоголя. Они с Ильей возвращаются в номер отеля и... Илья зарывается головой под подушку, издавая невнятные стоны на русском. Шейн вырывает у него подушку. — Илья, просыпайся, блядь. У нас проблема. — О боже мой, что еще, Холландер? — ноет Илья. Он и в лучшие времена не жаворонок, а если добавить к этому чудовищное похмелье — он будет вести себя как капризный младенец весь день. Шейн указывает на матрас. — Мы сломали кровать. Илья наконец поднимает голову и щурится на кровать под собой. Он осматривает ее, пока не находит ту самую внушительную вмятину, которой там быть не должно, и ухмыляется. — Нет, — Шейн бьет его по голой груди, — ты не смеешь этим гордиться! Это просто унизительно. Вся команда узнает. — И что в этом унизительного? Мы профессиональные спортсмены, которые настолько хороши в сексе, что сломали кровать. — Илья падает обратно на матрас, самодовольная ухмылка всё еще не сходит с его лица. — Я считаю, за это достижение нам должны дать еще один Кубок. — Ты вообще не помогаешь! — возмущенно вскрикивает Шейн, вскакивая на ноги; его мозг лихорадочно работает, но в гораздо более медленном темпе, чем обычно. Теперь, когда адреналин улетучивается, похмельная мигрень дает о себе знать, и мысли ворочаются, как густой суп. — Может, мы сможем это уладить... заплатить за нее сразу, чтобы никто из команды не узнал? Илья лишь смеется. /// Поскольку Шейн хотел уладить инцидент до их отъезда, они с Ильей заходят в автобус последними. Они поднимаются по ступенькам под оглушительные аплодисменты, присвистывания и улюлюканье. Шейн еще никогда в жизни так сильно не краснел. — Мои поздравления! — кричит кто-то из парней с задних рядов. — Не думал, что у вас всё еще есть порох в пороховницах, учитывая, что вы старые и женатые, — бросает Янг, когда они проходят мимо него. — Но, черт возьми, мое почтение. Кто-то даже осмеливается добавить: — Лишь бы это была только сломанная кровать, а не спина Холландера. Нам нужен еще один Кубок в следующем году. Илья, этот невыносимый мудак, театрально раскланивается, прежде чем занять свое место. /// Первая церемония наград НХЛ Илья, при всей его любви к вечеринкам, выпивке и празднованиям в целом, совершенно не ждет церемонию наград НХЛ. Он знает, что вечер будет хорошим: ни для кого не секрет, что Шейн набрал больше всех очков в регулярном сезоне, так что «Арт Росс Трофи» достанется ему, а «Конн Смайт Трофи» точно уедет к кому-то из «Кентавров» (скорее всего, к Илье или Трою). Вся команда собралась здесь, в Вегасе, чтобы закатить последнюю грандиозную тусовку, прежде чем разъехаться кто куда на несколько недель до начала тренировочного лагеря. Не говоря уже о том, что Шейн весь вечер будет расхаживать в смокинге. Всё это в сумме должно было гарантировать Илье отличный вечер. Но он устал. И хотя он любит свою команду — любит так сильно, как даже не считал возможным, — он просто хочет побыть наедине с Шейном. Только они вдвоем, без других людей и камер вокруг. И какой же это резкий контраст — он потратил больше десяти лет, просто мечтая о возможности открыто появляться с Шейном на публике, а теперь, прошел всего год после их каминг-аута, и Илья с чувством вины жаждет вернуть хотя бы часть их былой приватности. Не то чтобы он жалел о каминг-ауте — он просто скучает по той тихой, скрытой от чужих глаз близости их отношений. Он бесконечно благодарен за всю ту поддержку, которую они получили от команды, от города, от фанатов, но со всем этим вниманием кажется, будто некоторые части их отношений больше им не принадлежат. Большую часть времени Илья может легко игнорировать случайных блогеров, которые под лупой анализируют их фотографии без держания за ручки в продуктовом магазине и гадают, не грозит ли им скорый развод. Но после такого публичного года Илья отчаянно жаждет немного спокойного уединения со своим мужем. Их гостиничный номер абсурдно роскошен: «Кентавры» оплатили Шейну и Илье один из пентхаусов. Это другой пентхаус, не тот, что был все те годы назад, но ощущается он точно так же — в том смысле, в каком все гостиничные номера в Вегасе ощущаются одинаково. Окна, пропускающие слишком много искусственного света, роскошная мебель, балансирующая на грани безвкусицы. Сервисное меню в номерах и барах, предлагающее еду в лучшем случае среднего качества по цене выше премиальной. Хотя бы водка оказалась сносной. Илья, всё еще в одном полотенце, подходит со спины к Шейну, который заканчивает застегивать рубашку от смокинга, и обнимает его за талию. — Из-за тебя мы опоздаем, — говорит Шейн, но прекращает возиться с запонками и откидывается спиной на грудь Ильи. Илья зарывается лицом в шею Шейна, тычась носом в мягкую кожу прямо под жестким накрахмаленным воротничком. Он целует свою любимую веснушку чуть ниже уха Шейна и спрашивает: — А что, если мы никуда не пойдем? — Ну, тогда я буду чувствовать себя полным идиотом в смокинге, которому некуда пойти, — отвечает Шейн. Руки Ильи скользят вниз, к поясу брюк Шейна, пальцы начинают играть с пуговицей. — Это легко исправить. — Илья. — Шейн разворачивается в его объятиях, упираясь руками ему в грудь. — К чему всё это? Я думал, вы с Будом и Троем уже вовсю решаете, кто и за какую выпивку платит сегодня вечером. — Да, — соглашается Илья. — Но я также до смерти устал делить тебя со всеми остальными. Взгляд Шейна теплеет. Он поднимает руку, ложится ладонью на шею Ильи и тянет его на себя. Когда их губы встречаются, это ощущается как успокоившаяся качка корабля, как мягкий плеск волн о песчаный берег, как едва слышный щелчок закрывающейся входной двери, как теплое свечение фонаря на крыльце, горящего до глубокой ночи. Илья никогда не знал, каково это — возвращаться домой, пока не поцеловал Шейна Холландера. Когда они отстраняются друг от друга, Шейн шепчет: — Скоро. Сегодня мы отстреляемся с этим, на следующей неделе премьера у Роуз, а потом у нас будет почти целый месяц до начала тренировочного лагеря. Что, если мы... что, если мы поедем на нашу годовщину куда-нибудь в менее пафосное место? Илья удивленно вскидывает брови. Их поездка на годовщину уже забронирована — какой-то европейский остров в Средиземном море, который им горячо рекомендовали все знакомые квиры. Но он также известен своей безумной популярностью и шумной энергетикой; он кишит отдыхающими американцами и канадцами, и там их наверняка будут узнавать снова, и снова, и снова. — Доверься мне, — говорит Шейн. — У меня есть идея. Ну, это легко. Илья доверяет Шейну всё на свете. Он кивает и целует Шейна в лоб. Шейн проводит большим пальцем по линии челюсти Ильи, оставляет там поцелуй, а затем молниеносно опускает руку и игриво шлепает его по заднице. — А теперь иди надевай тот смокинг, в котором ты выглядишь несправедливо сексуально, чтобы мы могли пойти и послушать, как охуенно мы играем в хоккей. /// Церемония награждения проходит так, как и ожидалось. Шейн, густо краснея, произносит очень проникновенную речь, когда ему вручают «Арт Росс Трофи». Он благодарит каждого члена команды, тренерский и медицинский штаб, и завершает свою речь словами: — И, наверное, мне следовало бы поблагодарить капитана нашей команды, Илью Розанова, но этот парень тот еще мудак, так что... Толпа так занята смехом и аплодисментами, что никто не замечает, как Шейн смотрит прямо на Илью сквозь сотни рядов и одними губами произносит: «Ya tebya lyublyu». Илья посылает ему воздушный поцелуй. Вся организация «Кентавров» вскакивает на ноги, когда Троя Барретта называют самым ценным игроком регулярного сезона. Илья хлопает так сильно, что стирает ладони до красноты. Буд, Хаас, Ди и Хейзи начинают скандировать его имя: «Барр-етт, Барр-етт», и весь зал подхватывает этот клич, не умолкая несколько минут. Трой у подиума кажется вне себя от чувств. Харрис, сидящий в ряду перед ними, плачет, не скрывая слез. Шейн наклоняется вперед и ободряюще сжимает его плечи, и Харрис накрывает его ладони своими в знак безмолвной благодарности за поддержку. — Охренеть... просто охренеть можно, — это первые слова, которые слетают с губ Троя. Зал смеется над его искренним недоумением. — Я не думал... «Конн Смайт» очевидно уходит Розу, поэтому я не думал, что у кого-то из нашей команды есть шансы еще и на это... Я... Трой прочищает горло и качает головой. — Когда я перешел в «Кентавры», я думал, что моя карьера, да и моя жизнь, окончены. — По залу прокатывается еще один смешок, даже со стороны команды. Все знают, кем были «Кентавры» два сезона назад. — Но это было только началом всего. Каждый игрок считает, что он играет в лучшей команде с лучшими парнями в НХЛ, но у меня есть этому доказательства. Люди, работающие за кулисами, творят какую-то магию, и на экране за спиной Троя появляется фотография «Кентов» на льду с Кубком. Толпа разражается одобрительными криками. — Эта группа парней особенная не только благодаря их таланту, но и благодаря их доброте, их радости, их любви друг к другу и к игре. Я бы не играл так, как сейчас, у меня бы не было сезона, достойного MVP, без любого из них, без тренеров или персонала. Но в первую очередь — без нашего Капитана. Илья опускает голову, слегка краснея, пока парни вокруг него выкрикивают слова согласия. — Если вы не играли в одной команде с Розом, вы не поймете. То, как сильно все вы его ненавидите — вот так же сильно он нас любит. — Шейн тянется к Илье, берет его за руку и переплетает их пальцы. — Есть причина, по которой мы выиграли Кубок, по которой Холландер был недосягаем весь сезон, по которой я сейчас стою здесь, и по которой Роз поднимется сюда через несколько минут. Спасибо тебе, Кэп. Шейн сжимает руку Ильи, пока остальная команда кричит: «Мы любим тебя, Роз!» и «Ты лучший, Кэп!». Зрение Ильи почему-то затуманивается. — И, наконец, Харрис, — улыбка Троя становится широкой и ослепительной, — спасибо тебе за всё. Ты делаешь меня лучше. Следующие несколько номинаций проходят мимо Ильи; он не особо обращает на них внимание — эмоциональное истощение оседает глубоко в костях, въедается в саму душу. Награду «Конн Смайт Трофи» в этом году вручают два зеленоротых новичка — не то чтобы соперники, не то чтобы друзья, — которых лига, по слухам, пытается продать как следующих Холландера и Розанова, разве что без донельзя гейской истории любви в финале. Илья даже не слышит, как называют его имя; Шейну приходится буквально вытаскивать его из кресла. Шейн целует его в щеку и подталкивает к сцене. То, что он выиграл, вызывает лишь легкое удивление, учитывая, как сильно Кроуэлл его ненавидит, и то, что Трой уже забрал звание MVP регулярного сезона. С другой стороны, Илья провел невероятный плей-офф, показал бесспорно выдающуюся игру — и всё же его руки дрожат. Он чувствует себя таким легким, словно может улететь. Он добирается до подиума и смотрит на это море людей. На своих коллег и товарищей по команде, на друзей и не-совсем-врагов, но уж точно на людей, которые его недолюбливают. Он находит взглядом свою команду и фокусируется на Шейне, цепляется за его улыбку, за созвездие веснушек, которых отсюда не видно, но Илья знает, что они там есть. — Привет, — говорит он в микрофон, но обращается к Шейну. — Я не силен в душевных речах на этом дурацком языке. — Он слышит смех, но видит лишь искры в глазах Шейна. — Но, пожалуй, я попробую? — Спасибо вам за это, — он указывает на трофей, к которому еще даже не прикоснулся. — Спасибо за то, что признали нашу команду, признали то, ради чего мы так усердно работали в этом году. Спасибо тебе, Оттава, за то, что поддерживала нас и всегда была на нашей стороне. Спасибо Вибе и остальному тренерскому штабу за то, что не убили меня — я знаю, соблазн был велик. Спасибо лучшей линии защиты в лиге и Хейзи за то, что он так часто притворялся кирпичной стеной, что все остальные в итоге просто бросили попытки нам забить. Снова смех, выкрики имени Хейса. Илья видит, как Шейн кивает, подбадривая его. — Спасибо Буду и Барретту за то, что вы — лучшие крайние нападающие в НХЛ. Играть с вами куда веселее, чем должно быть по закону. И спасибо, ЛП, Холландер и Хаас, за то, что вы были лучше любого чужого первого звена. Это сильно облегчило мне жизнь. Спасибо всей нашей чертовой команде — быть вашим Капитаном стало величайшей честью в моей жизни. Он слышит, как Буд орет: «Мы любим тебя, Кэп!». — Спасибо моей семье. Mama, ya vsegda boodyy tebya lubit i skuchat' po tebye. Дэвид и Юна, спасибо за то, что были рядом с тех самых пор, как... — Илья запинается. — Спасибо, что любили и поддерживали нас с той секунды, как всё узнали. И моему мужу — ты самое прекрасное, что когда-либо случалось со мной, даже если ты считаешь меня мудаком. — К счастью, это вызывает смех в зале, потому что Илья почти уверен: тот уровень публичной уязвимости, который он сейчас испытывает, вот-вот заставит его выблевать желудок. — Ya tebya lyublyu bol'she vsego na svete. /// Афтепати выдается буйной даже по меркам НХЛ. Шот за шотом, алкоголь льется прямо из бутылок. Чересчур громкая музыка сотрясает колонки, и из ниоткуда возникает импровизированный танцпол. В какой-то момент Илья почти уверен, что видит одного из защитников «Миннесоты», висящим на люстре. «Кентавры» присоединяются к веселью, но Илья и Шейн придерживаются лимита в два напитка. Они празднуют со своей командой, расходятся, чтобы поболтать с другими игроками — Шейн даже уходит ненадолго потусить с Хайденом и Джей-Джеем, — но всегда возвращаются друг к другу, словно магнитные полюса, неизменно притягивающие их обратно. Время едва переваливает за полночь, когда Шейн обвивает рукой талию Ильи и спрашивает: — Как думаешь, они уже достаточно пьяные, чтобы не заметить, как мы уйдем? — А кого ебет? — Илья ставит свой бокал на стол и говорит всем, кто может его услышать: — Пока, люблю вас, увидимся в лагере. А затем тащит Шейна вон из зала под крики прощания «Кентавров», летящие им в спину. Поездка на лифте в их номер кажется бесконечной, так как им приходится делить кабину с группой подвыпивших двадцатилеток, которые беспардонно на них пялятся. Двадцатилетки выходят на два этажа ниже уровня пентхаусов, и в этот самый момент Илья теряет способность сдерживаться, хватая мужа с явным намерением его сожрать. То, что Шейн практически запрыгивает на Илью, вместо того чтобы напомнить ему о камерах (которые почти наверняка есть в лифте), многое говорит о его душевном состоянии. Шейн зарывается руками в его волосы, покрывая поцелуями шею Ильи. Лифт мелодичным звонком возвещает о прибытии на их этаж, и Илья еще никогда не был так благодарен судьбе за то, что он профессиональный спортсмен, как сейчас, когда несет Шейна на руках. Ему удается протащить их через дверь, пересечь гостиную и завалиться на кровать. — Как тебе вообще это удалось? — спрашивает Шейн сквозь рваные вдохи, срывая с себя смокинг. Он торопливо комкает его в небрежную кучу на полу у кровати. Туфли Ильи отброшены в сторону с такой небрежностью, что ударяются об окно на другой стороне комнаты. — Понятия не имею, — отвечает Илья, ныряя на простыни. Он припадает губами к только что обнажившейся ключице Шейна и прикусывает ее. Шейн стонет и судорожно вцепляется в бедра Ильи. — О боже, о боже, снимай штаны, немедленно. Я умру, если не прикоснусь к твоему члену в ближайшие пять секунд... о, слава богу. Смешок Ильи переходит в судорожный вздох, когда Шейн начинает орудовать своими ловкими пальцами. За двенадцать лет Шейн изучил его тело лучше, чем он сам. Илья, изголодавшийся и никогда не упускающий возможности ответить тем же, скользит вниз по телу Шейна, лаская его член прямо через ткань боксеров. — Как ты можешь быть таким горячим? — спрашивает Шейн у потолка. — Это так невероятно несправедливо, — выдыхает он, когда Илья освобождает его член из белья и заглатывает целиком. — Господи Иисусе, блядь! Илья ритмично двигает головой, словно умирающий от жажды; его губы и язык втягивают и обхватывают, пока его руки шарят вверх по груди и талии Шейна, подтягивая его бедра и закидывая их себе на плечи. — Так невероятно несправедливо, — вздыхает Шейн, вжимаясь в кровать всем своим весом. Спустя еще несколько мгновений Шейн скулит: — Илья... — и толкает его в плечи, но Илья даже не шелохнется. Ему пришлось отсидеть всю церемонию награждения в умеренно неудобном смокинге, быть эмоционально уязвимым перед сотнями людей, а затем торчать в зале, полном тех же самых скучных идиотов, когда всё, чего он хотел — это делать именно это. У него есть план, и он не отступит, как бы красиво Шейн его ни умолял. Он отрывается от члена Шейна, целуя внутреннюю поверхность бедра и переходя на бедро. — Я люблю тебя, но я не позволю себя отвлекать. — Отвлекать? Кто тут отвлекает? — спрашивает Шейн, чей голос уже стал мягким и поплывшим. Илья отпускает ноги Шейна и медленно прокладывает дорожку поцелуев вверх по его торсу, целуя грудные мышцы, шею, линию челюсти, губы. — Ты, мой прекрасный муж, очень сильно меня отвлекаешь. С длинными волосами, разметавшимися по подушке, и мускулистым телом, раскинувшимся на белоснежных простынях, Шейн выглядит абсолютно порочным и еще никогда не был так прекрасен. Впрочем, Илья говорит ему это каждый день, так что его мнение по этому вопросу вряд ли можно считать объективным. Шейн хватает его за шею и втягивает в поцелуй, состоящий из сплетения языков, стука зубов и трения бедер. — Блядь, — стонет Илья. Он тянется к прикроватной тумбочке, куда заранее бросил презервативы и смазку, достает нужное и быстро принимается за дело. С каждым новым пальцем, который он добавляет, чтобы растянуть Шейна, мольбы его мужа ускориться приобретают всё более отчаянный тон. — Илья, Илья, я в норме. Я готов, просто... просто... Илья сжаливается над ними обоими, погружаясь в податливый жар и тесноту тела Шейна. Он никогда к этому не привыкнет, никогда от этого не устанет. Каждый раз — как первый. Мгновение абсолютного блаженства, невероятного осознания того, что у него есть это — это удовольствие, эта любовь, это абсолютное доверие Шейна, и так будет до конца их жизней. Он клялся себе, что не поддастся порыву, у него был план: наращивать темп медленно, растянуть это в сладкую пытку, которая столкнет их обоих в пропасть только после того, как Шейн начнет умолять. Но в тот момент, когда он входит до конца, Илья понимает, что сегодня ночью у него на это просто нет сил. Он закидывает ноги Шейна себе на талию и, получив согласный кивок, начинает двигаться, вкладывая в толчки всего себя. — О, слава богу, — выбивает из Шейна, и его руки взлетают вверх, чтобы упереться в изголовье кровати. — Да, да, да, — выдыхает он с каждым столкновением их тел. — Moya lyubov. — Ya tebya lyublyu, — отвечает Шейн. — Так сильно. Я люблю тебя так... святое дерьмо... я так чертовски сильно тебя люблю. Илья ускоряется, его движения становятся резкими и рваными; он тянется рукой между их телами, находя член Шейна, чтобы ласкать его в такт своим толчкам. Шейн бьет кулаком по изголовью кровати со стоном — оргазм накрывает его слишком быстро. Илья в последний раз прикусывает ключицу Шейна и срывается следом за ним мгновением позже. Он старается не наваливаться на Шейна всем весом, аккуратно перекатывается на бок и следит за тем, чтобы не размазать последствия их оргазмов по постели. Он идет в ванную, берет теплое влажное полотенце, чтобы обтереть их обоих, а затем забирается обратно в кровать и ложится на Шейна сверху. Руки Шейна тут же зарываются в его волосы. — Я люблю тебя, — говорит Илья, поражаясь тому, как слова, которые сейчас слетают с языка так легко, когда-то приводили его в ужас. Шейн целует его в макушку. — Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. /// Первая татуировка Они гостят у Роуз в Лос-Анджелесе, когда Шейн наконец-то произносит это вслух: — Я хочу сделать татуировку. Они сидят втроем, сгрудившись за уголком огромного кухонного стола Роуз; сквозь панорамные окна льется мягкий утренний свет, а Голливудские холмы окружают их со всех сторон. Илья замолкает на полуслове. Они с Роуз как раз обсуждали премьеру ее фильма, на которую они идут вместе с ней через пару дней — какой-то летний экшен-блокбастер, где Роуз довольно много говорит по-русски. Илья помогал ей по фейстайм, и она даже оплатила ему перелет на съемочную площадку после того, как он в пух и прах разнес ее тренера по диалекту за то, что тот раз за разом ставил ей неправильный акцент («Твоя героиня из Москвы, ты должна звучать как я или Светлана, а не как тупая шпионка времен холодной войны из дешевого американского триллера»). Илья озадаченно смотрит на Шейна. Глаза Роуз расширяются от дикого восторга. — О, черт возьми, да! — Роуз вскидывает руку, чтобы Шейн отбил ей «пять». — Прямо татуировку-татуировку? — переспрашивает Илья, прикладывая руку к груди, где гордо красуется его гагара и где под черной майкой частично скрыт его медведь. Шейн слегка отвлекается на то, как бугрятся бицепсы Ильи. — Или татуировку вроде тех блестящих лошадок, которые Руби и Джейд лепят на нас, когда мы приезжаем? — Я не хочу смывную переводилку, говнюк. — Шейн тянется через стол и толкает Илью в плечо. Используя это как предлог, чтобы лишний раз потрогать мужа. Илья сардонически приподнимает бровь: — То есть ты хочешь постоянную татуировку с блестящим пони? Роуз хватает со стола телефон, ее большие пальцы так и летают по экрану. — Я напишу Джану, у него штук тридцать татуировок. Он знает всех лучших мастеров в ЛА. Почти уверена, что парочка из них у него на быстром наборе. Коллега Роуз по ее последнему проекту, Джан Лука Рафа — одна из самых зататуированных звезд Голливуда. Говорят, один из его рукавов даже принес его мастеру какую-то награду. — Тебе не обязательно это делать, — говорит Шейн. — Я... — Он спрашивает, знаешь ли ты, чего хочешь, — перебивает Роуз, поднимая на него взгляд. Озорной огонек в ее глазах говорит о том, что раз уж Шейн озвучил это Вселенной, она не позволит ему пойти на попятный. — Быстро он ответил, — замечает Шейн. Роуз пожимает плечами, кокетливо ухмыляясь: — Этот парень использует любой повод, чтобы поговорить о татухах. Есть идеи, что именно ты хочешь? Шейн бросает взгляд на Илью; он не то чтобы стесняется, просто... у него не было плана, как показать эту идею мужу. Он просто знал: во всех гипотетических сценариях, которые он прокручивал в голове, они находились наедине по вполне определенной причине. К черту. Шейн достает телефон из кармана. — Эм, вообще-то да. — Он быстро открывает галерею и находит альбом, который тайно собирал последние несколько лет. Он открывает свой любимый референс и двигает телефон по столу. Роуз и Илья склоняются над экраном. Лицо Роуз вытягивается. — Это что... Илья прочищает горло и тихо произносит: — Лилия. Когда Илья поднимает голову и встречается взглядом с Шейном, Шейн видит в его глазах отражение всех тех эмоций, которые испытывает сам. Они смотрят друг на друга секунду, а может, и целый год — Шейн почти уверен, что за эти 45 секунд Земля могла бы врезаться в Солнце, а он бы этого даже не заметил и не придал значения. — То есть это ваша личная фишка, — говорит Роуз, и ее голос полон нежности к ним обоим. Она берет телефон Шейна и перекидывает папку с черно-белыми эскизами себе. — Я отправлю это Джану, он точно знает, кто сможет сделать это для тебя. — Спасибо, — шепчет Шейн. Он неловко кашляет и встает из-за стола. — Пойду в душ. Илья тут же отзывается: — А я пойду потренируюсь. Роуз отрывает взгляд от телефона, дьявольски ухмыляясь: — Ага-ага, конечно. Только, пожалуйста, протрите кафель в гостевом душе, когда закончите. Покидая кухню, Илья хватает со столешницы пару наушников с шумоподавлением и бросает их в нее. Смех Роуз догоняет их уже на лестнице. /// Теперь Шейн жалеет, что вообще сказал Роуз о татуировке. Мастер прибыл в ее дом менее чем через 12 часов после того, как Шейн озвучил свое желание. Он даже не знал, что тату-мастера выезжают на дом. Мастер — тихий мужчина средних лет, каждый дюйм тела которого, за исключением щек, покрыт чернилами, — приехал с двумя ассистентами, которые помогли ему установить кресло, табурет, стол и машинки прямо в гостиной Роуз. — Здесь лучший свет, — объяснил он. Он достает айпад, и пока ассистенты настраивают тяжеловесный принтер, показывает Шейну эскизы, которые набросал за этот день. — Ох... вау, вы нарисовали это сегодня? — спрашивает Шейн, наблюдая, как потрясающе детализированные рисунки мелькают на экране, пока мастер листает галерею. Шейн ошеломлен тем, как точно мастер уловил то, что он хотел, хотя Шейну даже не пришлось ничего объяснять словами. Мастер — Шейн прослушал его имя, когда Роуз их знакомила, — пожимает плечами, словно это сущие пустяки. Но для Шейна это совсем не пустяк. Это будет набито на видном месте его тела, как постоянное напоминание всему миру о его любви к Илье. Может, ему стоит взять больше времени на раздумья? Он оборачивается и видит Илью и Роуз, сидящих на диване и наблюдающих за ним; оба изо всех сил стараются не нависать над душой. Он встречается взглядом с Ильей. Илья подмигивает. Да, к черту сомнения. Шейн сделает эту гребаную татуировку. Он выбирает любимый эскиз, и мастер еще немного над ним колдует. Предназначение принтера наконец становится ясным: он выдает три трафарета разного размера, которые мастер по очереди прикладывает к предплечью Шейна, чтобы тот мог сравнить и выбрать, какой размер лучше подходит под форму его руки и мышц. Размещение трафарета занимает больше времени, чем Шейн мог себе представить. Мастер надевает очки, достает настоящую линейку и маркер, чтобы нарисовать линии, отмечающие центр запястья Шейна и внутреннюю часть локтя. Шейн проводит еще пару минут, разглядывая фиолетовый трафарет на своем предплечье в зеркале, и подтверждает, что расположение его устраивает. Когда мастер наконец подносит иглу к коже Шейна, время близится к полуночи. Шейн нервничает из-за боли — интернет утверждает, что татуировки на предплечье не слишком болезненные, но перспектива того, что тебя будут многократно тыкать иглой на протяжении нескольких часов, не кажется ему особо привлекательной. Поначалу немного пощипывает. Появляется легкое жжение. А затем остается только чувство давления. Как только он привыкает к этому пощипывающему жжению, процесс даже начинает приносить какое-то удовольствие. Проходят часы; Илья приходит и садится рядом с ним, и они какое-то время смотрят видео с животными на телефоне. Когда мастер проделывает половину работы, они делают перерыв: пьют воду, идут в туалет. Шейн возвращается в тату-кресло и обнаруживает, что Илья уснул на диване. Когда мастер заканчивает работу, на часах чуть больше 5:30 утра. Последний час Шейн то проваливался в сон, то выныривал из него, сам немного шокированный тем, что смог расслабиться настолько, чтобы вздремнуть. Мастер делает несколько фотографий готовой работы, затем промывает и заматывает татуировку. Говорит Шейну, что заживляющую пленку можно снять через день-два. Вручает ему тюбик лосьона для ухода. Шейн не может оторвать взгляд от своей татуировки. Она идеальна. В точности то, чего он хотел — даже лучше, чем он мог себе представить. Он рассыпается в благодарностях мастеру. Когда мастер уходит, Шейн идет будить Илью. Он садится на корточки, нежно убирает кудри с его закрытых глаз и шепчет: — Эй, хочешь пойти поспать в нормальной кровати? Илья медленно моргает, просыпаясь. — Уже всё? — Уже? Солнце давно встало, Илья. Илья торопливо садится, щурится на залитые солнцем окна и шипит, как вампир. Он поворачивается обратно к Шейну и хватает его за руку. — Дай посмотреть. — Осторожнее, — предупреждает Шейн, но с гордостью протягивает левое предплечье. Прямо поверх заживляющей пленки Илья благоговейно проводит пальцем по тонким линиям, очерчивая контуры лилий так, словно пытается выучить каждую деталь наизусть. — Moya lyubov. Шейн подается вперед, целует Илью — мягко и неспешно — и отвечает: — Moya lyubov. Улыбка Ильи сияет ярче восходящего солнца. /// Шейн никогда не любил ту часть премьер Роуз, где нужно было фотографироваться. Когда он потом смотрел на снимки, всё, что он замечал — это насколько деревянной была его улыбка, насколько напряженной спина, и как выражение его глаз скакало от легкой паники до абсолютной диссоциации. Эта премьера решительно отличается. Не потому, что он перестал ненавидеть вспышки камер и требования повернуться под определенным углом вместе с Роуз и Ильей — потому что, боже, как же он это ненавидит, — а потому, что впервые на мероприятии, где он слишком нарядно одет для собственного комфорта, шагая по дешевой бордовой ковровой дорожке, он смеется. Роуз и Илья — оба абсолютно сногсшибательные в сочетающихся по цвету темно-красном платье и костюме (Шейн чувствует себя третьим лишним, даже несмотря на то, что его брюки и рубашка с коротким рукавом тоже вписываются в цветовую гамму) — превращают весь вечер в игру «кто сильнее затроллит папарацци». Когда Илье говорят посмотреть влево и улыбнуться, он безэмоционально бросает «Нет» и продолжает смотреть прямо перед собой, сжав челюсти в той своей фирменной манере, которая одновременно излучает и обжигающую сексуальность, и строгий выговор. Когда Роуз просят попозировать одну, она просто притягивает Илью и Шейна еще ближе к себе. И Шейн с огромным удовольствием принимает правила этой игры. Вопросы летят в них со всех сторон. Некоторые с подтекстом, некоторые бестактные, но в основном — полное подобострастного любопытства, которого Шейн до сих пор не понимает. Какое вообще людям дело до их личной жизни? Роуз отводят в сторону для интервью Entertainment Tonight, и она тянет Илью и Шейна за собой, заставляя их стоять у нее за спиной, пока она отвечает на вопросы о своем персонаже и фильме. — Похоже, сегодня вы привели на ковровую дорожку собственную охрану, — замечает молодой интервьюер, указывая на Шейна и Илью. — Нет, нет, — вмешивается Илья. — Роуз — наша охрана. Никуда не могу пойти с Шейном, чтобы на нас не набросилась толпа. Пришлось взять Роуз, чтобы она отгоняла всех его преданных фанатов. Шейн в шутку тычет его в живот. — Заткнись. Илья наклоняется, целует Шейна в щеку и шепчет ему прямо на ухо: — Заставь меня. Интервьюер задает Роуз еще один вопрос, которого Шейн не слышит. Он шепчет в ответ: — На нас прямо сейчас направлена буквально сотня камер. Илья озорно ухмыляется и склоняет голову набок в том самом «И что?» жесте, который втягивал Шейна в неприятности — и в различные гостиничные кровати по всей Северной Америке — с тех самых пор, как ему исполнилось девятнадцать. Шейн смеется, стараясь говорить тише, пока Роуз заканчивает интервью. — Ты ходячая проблема. — Я не проблема, — возражает Илья. Он тянется вперед и обхватывает рукой предплечье Шейна; его ладонь ложится чуть ниже того места, где красуется недавно промытая и смазанная лосьоном татуировка. — Я был хорошим, невинным русским мальчиком, пока ты не развратил меня всеми своими канадскими пошлостями. — Мои пошлости — это то, чем я знаменит. — Опасный хоккеист с татуировкой, — тянет Илья, подаваясь еще ближе. Его шепот становится низким и хриплым, когда он спрашивает: — Что дальше? Пирсинг сосков? Шейн не может сдержать румянец, но он отказывается позволить Илье победить. — Я гуглил. Мог бы сделать хоть завтра, но они не успеют зажить к началу сезона, и кто знает, как сильно хоккейный нагрудник будет об них тереться. Может, когда выйдем на пенсию? Шейн до конца жизни будет благодарен тому папарацци, который успел заснять лицо Ильи в этот момент. Фотография разлетается по интернету с пугающей скоростью, учитывая, что Роуз — звезды фильма, на чьей премьере они вообще-то присутствуют, — на ней даже нет. Шейн и Илья стоят практически грудь к груди. Илья смотрит на Шейна с такой огромной любовью, его рот слегка приоткрыт. Шейн дерзко ухмыляется, словно только что всухую выиграл у мужа шесть вбрасываний подряд. В правом нижнем углу фотографии видно, как Илья сжимает запястье Шейна, а его большой палец поглаживает внутреннюю сторону обнаженного предплечья Шейна, где на коже расцвела россыпь черно-серых лилий. /// Первая годовщина Они уезжают в отпуск за одиннадцать дней до самой годовщины. Шейн даже не говорит Илье, куда они направляются, просто велит собирать вещи для теплой погоды. По дороге в аэропорт они завозят Аню к Харрису и Трою, пока Илья пыхтит и возмущается из-за того, что не знает конечной точки их маршрута. Они прибывают в аэропорт, и Илья сверлит взглядом табло с расписанием рейсов у выхода на посадку. — Ванкувер. Мы летим в Ванкувер на нашу годовщину. Очень романтично, Шейн. — Да, именно поэтому я сказал тебе брать летние вещи, — язвит Шейн. — В Ванкувере у нас пересадка, не будь мудаком. Илья пожимает плечами и закатывает глаза: — Какой есть. Ты знал, за кого выходил. Оказавшись в Ванкувере, Шейн изо всех сил старается избегать их настоящего выхода на посадку до самого последнего момента — чертовски сложная задача, учитывая, что его тревожность требует убедиться в существовании гейта в ту же секунду, как он ступает на территорию аэропорта. Илья тычет пальцем в каждый выход и спрашивает: — Это наш? А этот наш? О, Иисусе, пожалуйста, скажи мне, что мы не летим в Торонто. — С какого хера нам лететь в Ванкувер, чтобы оттуда полететь в Торонто, если мы живем от него в нескольких часах езды? Илья парирует: — Отвлекающий маневр, чтобы удивить меня скучной сменой планов на годовщину. Шейн отказывается клевать на эту наживку и вместо этого отвлекает Илью походом в один из баров аэропорта. Когда наконец приходит время посадки, Илья смотрит на монитор у гейта, где высвечивается пункт назначения, переводит взгляд на Шейна, снова на монитор, и снова на Шейна. — Да ладно, — недоверчиво выдыхает он. — Ага, — подтверждает Шейн, подталкивая его к сотруднику, проверяющему билеты и паспорта. Илья обнимает его за талию и целует в щеку. — Кто ты такой, и что ты сделал с моим скучным мужем? /// Приземлившись в Гонолулу, Илья буквально вибрирует от восторга. Аэропорт частично расположен под открытым небом, и стоит им только выйти из самолета, как их окутывает тепло и лучи вечернего солнца. Илья тащит Шейна через терминал к зоне выдачи багажа, но Шейн упирается ногами. — О, нет-нет-нет, — говорит Шейн. — Мы еще не приехали. Нам нужно успеть на еще один рейс, Розанов. — Мы не останемся здесь? — удивляется Илья. Шейн отвечает: — Ты же сказал, что хочешь уединения. На Гавайях есть куда более уединенные места, чем Оаху. Илья позволяет увести себя через аэропорт к гораздо меньшему по размеру самолету. /// Их арендованный дом на Кауаи — маленький, скрытый от чужих глаз и невероятно красивый. Из каждой комнаты на заднем дворе открывается вид на океан, а стеклянные раздвижные двери от пола до потолка можно распахнуть настежь, впуская соленый воздух. Здесь царит такое умиротворение, которого Шейн не встречал нигде, кроме их коттеджа. Он не думает, что смог бы жить там, где в радиусе броска камня нет хоккейной коробки, но он определенно понимает, почему люди хотят здесь жить. Участок окружен забором, вдоль которого высажены деревья, превращая их съемный дом в изолированный оазис. На эту неделю они стали единственными людьми на планете. Шейну это безумно нравится. Первый вечер и следующий день они проводят, занимаясь сексом и засыпая в разных уголках дома и участка. Кровать, гигантский диван в гостиной, стена в коридоре, шезлонг у бассейна с видом на океан, кухонный остров. Второй день проходит примерно так же, за исключением того, что Илья то и дело вытаскивает Шейна за ворота, ведет на пляж и со смехом валит его в теплые волны Тихого океана. И хотя пляж общественный, людей здесь совсем немного. А те, что есть, не обращают на них никакого внимания. Шейн доплатил, чтобы к их приезду холодильник был забит до отказа, поэтому они объедаются свежими фруктами и всем, что можно приготовить на гриле. За один день они уничтожают больше ананасов, чем Шейн съел за весь свой предыдущий тридцать один год. Они спят до обеда, устраивают тихий час днем, бегают по пляжу, а затем Шейн занимается йогой. Илья лежит голышом в гамаке на заднем патио, его кожа приобретает золотистый оттенок под солнцем, пока Шейн, щедро намазанный кремом с СПФ 100, пытается читать книгу. Прочитав один и тот же абзац в пятый раз, он наконец признает поражение и просто пялится на Илью. Они берут арендованную машину и едут на побережье На-Пали, совершают хайкинг к водопадам, плавают на каяках, и Илья даже уговаривает Шейна попробовать сноркелинг. Шейн испытывает неловкий, почти детский восторг, когда мимо него неспешно проплывает черепаха. Илья берет урок серфинга и, что дико бесит, немедленно начинает делать успехи. Они засиживаются допоздна, смотря дурацкие фильмы со слишком большим количеством взрывов и дефицитом сюжета, но ни один из них не вникает в происходящее на экране настолько, чтобы их это волновало; они слишком счастливы наконец-то получить это время, когда их никто не прерывает. Всю неделю они не проверяют телефоны, используя их по назначению лишь тогда, когда Харрис и Барретт присылают отчеты об Ане. В остальное время это просто очень дорогие фотоаппараты, которые они постоянно забывают на разных столиках по всему дому. Свой последний день на Кауаи они проводят, курсируя между кроватью, бассейном и пляжем. Шейн не может выпустить Илью из рук весь день; его ладони постоянно лежат на плечах, талии или бедрах мужа. Их пальцы переплетаются, когда Илья утягивает его под воду или обратно в постель. В ту ночь они засыпают за полночь, свернувшись в один клубок; Илья лежит практически поверх Шейна, окна в спальне распахнуты настежь, и убаюкивающий шум прибоя — единственный звук, не считая тихого посапывания Ильи. На следующее утро Шейн просыпается с чувством грусти, на которое у него вообще-то нет никакого права. Такое ощущение, будто он прощается с другом, которого не увидит долгие годы. В прошедших семи днях было нечто невероятно освобождающее. Шейн Холландер, который планирует каждую минуту своего дня, каждую калорию каждого приема пищи, каждое скольжение коньков по льду, позволил себе отпустить контроль на несколько дней. И это было чертовски здорово. Одно дело — сбежать в коттедж, в место, которое принадлежало только им двоим, и совсем другое — отправиться куда-то в абсолютно новое место и найти там именно то, что искал. Именно то, что тебе было нужно. Возможность просто быть рядом с Ильей оказала на него такой трансформирующий эффект, которого он никак не ожидал после стольких лет. Они знали друг друга четырнадцать лет, значили что-то друг для друга двенадцать, официально любили друг друга и были вместе пять, и состояли в браке один год. Если не считать хоккей, отношения Шейна с Ильей были самой постоянной величиной во всей его взрослой жизни. Ему казалось, что он понимает их форму, их вес. То, как они сходятся вместе и существуют порознь. Насколько Илья важен для него. И всё же, вот он стоит, аккуратно складывая футболки в чемодан, и чувствует, как в уголках глаз предательски щиплет от невыплаканных слез. Илья подходит к Шейну со спины, обнимает его за талию, целует в шею и произносит: — Lyubimyy. — Я в порядке, — увиливает Шейн. — Просто веду себя глупо. — Не глупо, — бормочет Илья ему в затылок. — Здесь было... хорошо. По-особенному. Я тоже буду по этому скучать. Шейн выдыхает и позволяет себе откинуться назад, полностью опираясь на Илью. Позволяет мужу держать его так долгое мгновение. Шейн крепче сжимает руки Ильи на своем животе. — И чего я вообще так раскис? Это же не то чтобы... мы даже домой еще не возвращаемся. А когда вернемся — мы всё равно живем и работаем вместе. Я вижу тебя каждый божий день. Просто мне кажется, что я буду скучать по... Илья целует его в плечо и бормочет в изгиб шеи: — Скучать по этой версии нас. Да. Я тоже это чувствую. Шейн кивает, прижимаясь к мужу еще плотнее. Это глупо, это просто невозможно. Не то чтобы он реально хотел жить в изоляции вдвоем с Ильей, никогда не видеть родителей, друзей или Аню, никогда больше не играть в хоккей. Но есть какая-то часть его души, которая категорически не желает расставаться с этой версией Ильи — версией, которую позволено видеть, чувствовать и любить только ему одному. Мягким и улыбающимся, уязвимым, счастливым и беззаботным. Тем Ильей, которым он является в самой своей сути, когда вся жизненная мишура не может до него добраться. Не говоря уже о том, что придется оставить и ту версию самого себя, которой Шейн может быть только рядом с Ильей. Дурашливым и саркастичным, расслабленным и даже чуточку странным. Полностью и абсолютно свободным в том, чтобы быть собой. Шейн вздыхает, поворачивается и неловко клюет Илью поцелуем куда-то в висок. — Хватит хандрить. Нам нужно закончить собирать вещи, иначе опоздаем на самолет. Илья отпускает его и спрашивает: — Ты так и не скажешь мне, куда мы летим дальше? Исключительно гордый собой за то, что сумел сохранить этот секрет, Шейн качает головой: — Можешь потерпеть еще пару часов. /// Шейн знал, что это лишь вопрос времени, когда их узнают. Если честно, он вообще в шоке, что они целую неделю гуляли по общественному пляжу на Кауаи, и к ним никто ни разу не подошел. Приземлившись на Мауи, они идут через аэропорт, пытаясь найти стойку выдачи арендованных автомобилей, когда он слышит крик: — Охренеть, чувак! Это что, Шейн гребаный Холландер? Рука Ильи крепче сжимает его ладонь, а у Шейна желудок ухает куда-то вниз. Уровень энтузиазма, конечно, приятен, он его даже ценит, но сам голос... Они с Ильей поднимают глаза и видят с полдюжины парней лет двадцати, которые взбудораженно несутся к ним. Все как один — в перевернутых задом наперед кепках и шортах для серфинга, шлепающие вьетнамками по линолеуму под непрерывные вопли: «Бро! Да ладно!» Шейн ненавидит то, что ему приходится мысленно готовиться к худшему. Что ему нужно загонять себя в то состояние готовности к тому, что группа молодых парней прямо в годовщину их свадьбы начнет осыпать их гомофобными оскорблениями — парней, которые еще восемнадцать месяцев назад считали Шейна Холландера и Илью Розанова эталонами маскулинности. Один из парней наконец различает черты лица Ильи под козырьком его кепки и орет: — Охренеть — и Илья Розанов! Группа парней тормозит перед ними, скользя подошвами, и один из них, в синей майке, выдает: — Поверить не могу, что вижу обладателей Кубка Стэнли в реальной жизни. Это просто отвал башки! Парень в неоново-зеленой кепке, выжигающей сетчатку глаза, смотрит на Илью как на божество и говорит: — Тот твой гол в конце пятой игры против Филли был просто... — Вся компания взрывается согласными воплями, привлекая недоуменные взгляды других туристов. — Спасибо, — кивает Илья. — Это была хорошая игра. — Она была безумной! — подхватывает Парень в Синей Майке. — То, как вы, парни, отыгрались с минус два и вырвали победу... — Очередной взрыв криков и восторгов. — И, чувак, то, как вы абсолютно раскатали Торонто в марте, — добавляет парень с задних рядов, на котором по какой-то непостижимой причине надеты сразу трое солнцезащитных очков. — Это было охуенно! — Спасибо, — неловко отвечает Шейн. Он никогда не умел принимать комплименты от фанатов просто за то, что хорошо делает свою работу. Парень в Неоновой Кепке спрашивает: — А что вы, парни, тут делаете? Я думал, все профессиональные спортсмены едут в Диснейуорлд после победы в чемпионате. — Только игроки с детьми, — отвечает Илья. — А, прикольно, — кивает парень, стоящий впереди. — Значит, вы типа устроили бро-поездку на Гавайи вместо этого. Круто. Прежде чем Шейн или Илья успевают его поправить, Парень в Синей Майке бьет его локтем в бок. — Не тупи, Мэтт. Они женаты, чувак. Мэтт заливается краской. — Ой, бля. Простите, я вообще вылетел. И разве это не абсолютное, тотальное безумие — слышать такое после того года, который они пережили? Года, когда абсолютно все публично определяли их исключительно через их сексуальность и их отношения, а этот двадцатилетний парень, который, судя по всему, в какой-то мере был фанатом хоккея, забыл, что они — единственная открытая женатая пара во всей НХЛ. — Мы вообще-то прилетели отпраздновать нашу годовщину, — многозначительно замечает Илья. — О боже мой, — Парень в Синей Майке потрясенно открывает рот. — А мы доебались до вас, как кучка мудаков. — Сорян, чуваки! — Парень в Неоновой Кепке хватается за голову, выглядя абсолютно убитым горем. — Мы даже не подумали... Шейн прерывает бедного парня до того, как у того случится полномасштабная истерика прямо в аэропорту и они привлекут еще больше внимания прохожих. — Всё в порядке. Не парьтесь. Мы ценим вашу поддержку Оттавы! Парень в Трех Очках поднимает руку с задних рядов и говорит: — Не хочу быть тем самым парнем, но мы можем, типа, сфоткаться с вами, прежде чем вы уйдете? Они быстро делают снимок — Илья и Шейн, зажатые в самом центре группы восторженных двадцатилетних парней. Илья и Шейн машут на прощание и направляются к прокату автомобилей под летящие им в спины крики: «Спасибо!», «О боже, это было так охуенно круто!» и «С годовщиной!». /// Их арендованный дом на Мауи расположен гораздо ближе к центру и куда менее уединенный; переполненные тротуары Кихэя плавно перетекают на пляжи и в рестораны. Из-за этого Шейн чувствует себя самовлюбленным мудаком, но это даже немного пугает, когда они впервые выходят на пляж, и их никто не беспокоит. Не то чтобы они были знамениты на уровне Роуз или типа того, но то внимание, которое они получали в течение последнего года, казалось от него просто некуда деться. Но пока они сидят на пляже плечом к плечу при ярком свете дня, их оставляют в покое. Лишь изредка кто-нибудь кричит: «Оттава!» или «Давай, Кентавры!» в их сторону, но в остальном — ничего. По большей части Шейн даже не замечает людей, пытающихся незаметно снять их на видео или сфотографировать. Это невероятно отрезвляющий опыт: сидеть со своим мужем, профессиональным хоккеистом, с которым ты только что выиграл Кубок Стэнли, на очень людном пляже, и быть проигнорированным. — Это здорово, — говорит Илья, когда они заходят в океан, чтобы освежиться. — Расслабиться и не прятаться. Шейн целует его прямо в губы в тот момент, когда в них врезается волна. /// Следующие пара дней пролетают как в тумане. Они едут по дороге в Хану, Илья гогочет на каждом повороте, пока Шейн с побелевшими костяшками вцепляется в ручку над дверью. Они проходят трассу зиплайна через тропический лес в Хайку. Поднимаются к водопадам и густым зеленым холмам. Едут в место, которое Илья нашел в интернете под названием «Банановый хлеб от тетушки Сэнди», и в одно рыло уминают целую буханку за раз. Они едят рыбные тако, боулы с асаи и спам-мусуби из магазинчика ABC через дорогу от их дома. Наученный горьким опытом их едва не сорвавшейся брони на День святого Валентина, Шейн не бронирует абсолютно ничего на сам день их годовщины. Мудрое решение, учитывая, что его ноги перестают работать еще к полудню, где-то в районе третьего оргазма. Шейн предлагает ненадолго сходить на пляж, но эта затея терпит абсолютное фиаско, потому что Шейн падает на колени в ту же секунду, как Илья надевает свои крошечные плавки. Они не спят далеко за полночь; Шейн лежит по диагонали, свесив голову с изножья кровати, а ноги закинув на изголовье. Илья распластался поверх него, его тело направлено в противоположную сторону. Они голые, потные, и ни один из них не помнит, как именно они оказались в такой позе. — Кажется, я отрубался на какое-то время, — объявляет Шейн между тяжелыми вздохами. Он профессиональный спортсмен, но, святое дерьмо, даже у его тела есть пределы, которые Илья так обожает испытывать на прочность. Илья шлепает его по торсу. — Ты абсолютно точно отрубался. — Мог бы и не звучать таким чертовски самодовольным. — А с чего бы мне не гордиться собой? — спрашивает Илья, и его голова возникает в поле зрения Шейна с другой стороны кровати. — Я лучший муж в мире. Десять оргазмов за один день. За такое должны давать Кубок Стэнли. Шейн слабо пинает его ногой. — Его и дают. Называется «не разводиться». Илья издает губами неприличный звук в потолок. Шейн толкает Илью в бедра, пока тот не сдвигается, и приподнимается, чтобы сесть — эта поза точно не идет на пользу его спине — и тут его взгляд цепляется за часы. 12:17 ночи. — Хм. Наша годовщина закончилась, — произносит он, скользя потным телом выше по кровати, чтобы привалиться спиной к изголовью. Илья недовольно ворчит, перебираясь следом, пока не оказывается сидящим рядом с Шейном. — Хороший первый год брака, да? Шейн кладет голову мужу на плечо. — Самый лучший. Илья поворачивается, берет Шейна за подбородок и прижимается своим лбом к его. — Да, самый лучший. — Помнишь историю, которую Нэнси рассказала нам, когда мы поженились? Про ту женщину, которая плакала из-за того, что ей придется начинать отсчет годовщин заново? — спрашивает Шейн. Илья кивает. Шейн продолжает: — Так вот, я был на стороне невесты. Это полная херня. Я уже провел целое десятилетие, любя тебя, и что теперь? Раз мы поженились, я должен начинать с нуля? — Да уж, какое тяжкое бремя, — дразнит Илья. Шейн щиплет Илью за руку. — Иди к черту, дай договорить. Сначала меня это бесило — мысли о том, что у нас будет еще одна «первая» годовщина. Но потом я воодушевился, думая обо всех этих новых «впервые» в наш первый год в браке, понимаешь? Первое Рождество, первый День святого Валентина... — Первая ссора, — вставляет Илья. — Да, это тоже, — признает Шейн. — Я не знаю, что такого сделал, чтобы заслужить тебя, но мне так повезло, — голос Шейна дрожит от переполняющих его эмоций, — делить эту жизнь с тобой. Все эти «впервые» и «во-второй-раз», скучную повседневность, всё это тяжелое дерьмо, и всё то по-настоящему, невероятно хорошее дерьмо тоже. Я просто... люблю тебя, люблю нас и нашу жизнь. О боже, это уже скатывается на территорию сопливых фильмов от Холлмарк... — Нет, нет, — Илья быстро целует Шейна. Один раз, второй, третий. — Это идеально, прямо как ты. Ты — самое лучшее и самое пугающее, что когда-либо со мной случалось. Я тебя люблю. Возможно, я полюбил тебя еще до того, как мы встретились. Без тебя меня нет. И что это вообще за мысль — что Илья полюбил его еще до того, как они вообще сказали друг другу «привет», и лишь ждал их встречи, чтобы воплотить эту любовь в жизнь. — Я тебя люблю, — шепчет Шейн в губы Ильи. Он зарывается носом Илье под бок и закрывает глаза. Он мог бы уснуть прямо так. После долгой паузы Илья произносит: — Нам надо в душ и поменять простыни. Утром ты будешь ненавидеть себя, если уснешь в этом бардаке. Шейн окидывает взглядом руины их постели и собственное тело. Под кожей внезапно вспыхивает зудящая энергия. Он соскакивает с кровати и предлагает: — Я включу воду, а ты пока снимешь белье с кровати? Илья ухмыляется: — Да, любимый. /// Первый день их второго года в браке Шейн просыпается в лучах золотистого солнечного света и в объятиях своего мужа. И это ощущается ровно так же потрясающе, как и звучит. Шейн выскальзывает из постели, чтобы сходить в туалет и почистить зубы перед короткой пробежкой. Они оба тренировались во время отпуска, но это даже близко не стояло с их обычным режимом ОФП. Он совершенно не ждет с нетерпением того количества белка, которое им придется сожрать, чтобы вернуть мышечную массу, потерянную за последние двенадцать дней. Шейн заталкивает эту мысль на задворки сознания. У них есть еще пара дней отпуска, которыми нужно насладиться. Шейн быстро и тихо натягивает спортивную форму и кроссовки, хватает наушники и тратит следующие шесть минут на поиски своего потерявшегося телефона. Вчера утром они с Ильей выключили мобильники, воспользовавшись возможностью полностью отгородиться от внешнего мира. Шейн помнит, как выключил его и положил на столешницу, но его там больше нет — скорее всего, телефон смахнули на пол во время минета, который Илья сделал ему несколько мгновений спустя. Он находит телефон под журнальным столиком в гостиной — впечатлившись тем, как далеко тот улетел, — и включает его. О чем тут же жалеет. Он даже не успевает открыть спотифай, чтобы включить свой подкаст на русском, как телефон раскаляется с яростью тысячи солнц от лавины входящих сообщений и уведомлений. Он знал, что родители и друзья напишут им поздравления с годовщиной, но с какого хера у него тысячи уведомлений из инстаграм и твиттер? Вопреки здравому смыслу, он открывает инстаграм. Лучше сорвать этот пластырь сейчас и покончить с этим, если там случилось что-то плохое или раздражающее. Спустя мгновение Шейну приходится сесть: его ноги внезапно обретают структурную целостность желе и больше не могут выдерживать его вес. Тысячи, десятки тысяч уведомлений, куча отметок — и все желают им с Ильей счастливой годовщины в тех или иных вариациях. Он отмечен в сторис у Джеки — на фотографии он сидит на полу в доме Пайков, зажав под мышками по близнецу, и читает им их любимую книжку. На диване за его спиной лежит Илья: в тиаре на голове, в отрубе, с приоткрытым ртом. Спящая Эмбер распласталась у него на груди, а Артур уютно втиснулся между ним и спинкой дивана. Лица всех детей закрыты эмодзи-сердечками, но надпись поверх фото гласит: «С годовщиной, дядя Шейн и дядя Илья! Мы вас любим!» Хайден выложил похожую фотку в своих сторис — на этой Илья стоит в бассейне Пайков, Джейд и Руби висят у него на руках, Артур забрался на спину, а Эмбер сидит на плечах. Лица детей снова закрыты смайликами, но Илья на фото сияет от восторга. В правой части кадра стоит Шейн, держась за живот от дикого хохота. Хайден добавил подпись: «С годовщиной моего лучшего друга и любимую шведскую стенку моих детей!» Роуз тоже их отметила. В ее сторис написано: «С годовщиной моего любимого бывшего и его любимого бывшего-а-теперь-уже-мужа. Обожаю вас обоих!» поверх фотографии Шейна, Ильи и Роуз на красной ковровой дорожке всего месяц назад. Роуз улыбается камерам, а Шейн и Илья улыбаются друг другу. Всё больше и больше отметок, пожеланий и фотографий. Буд репостит ту самую рождественскую фотку всей команды в дурацких свитерах, сгрудившейся в гостиной Шейна и Ильи, с нахальной подписью: «С годовщиной, папочки! Мы вас любим!» Хаас делится фотографией Ильи и Шейна, сидящих вместе в самолете после игры. Они оба спят: голова Шейна покоится на плече Ильи, а Илья прислонился щекой к макушке Шейна. Дайкстра выкладывает фото, где Илья помогает Шейну потуже затянуть краги перед выходом на лед. Шуинар публикует видео, где Шейн и Илья поливают друг друга треш-током, наперегонки несясь по льду после тренировки. Слышно, как Шейн называет Илью говнюком, а Илья Шейна — читером. Их искренний, заразительный смех эхом разносится по арене. Under Armour репостят то самое бэкстейдж-видео со съемок многомесячной давности, где Шейн и Илья делят один апельсин на двоих, с подписью: «С годовщиной наших любимых чемпионов Кубка Стэнли!» В сторис Хейзи висит фотография команды, празднующей победу в Сиэтле. Все они сбились в кучу, широко закинув руки на плечи и талии друг друга, их глаза по-пьяному блестят. Улыбки, так много улыбок. На переднем плане, чуть левее, обведенные кривоватым нарисованным сердечком, стоят Шейн и Илья. Илья обнимает Шейна за талию и целует в щеку. Шейн чуть опустил голову, его лицо сморщилось в искренней, неподдельной радости. Внизу напечатано: «С годовщиной лучшую пару в НХЛ». Официальный аккаунт «Кентавров» — Харрис — даже сделал полноценный пост в ленте. Карусель фотографий, большинство из которых Шейн никогда раньше не видел. На первой — их шкафчики в раздевалке, их фамилии бок о бок жирным шрифтом занимают самый центр кадра. Фото с тренировки, где Шейн и Илья разговаривают на центре площадки. Еще одно из раздевалки перед игрой: Шейн и Илья стукаются шлемами. Игра в Нэшвилле, когда клюшка Ильи сломалась от удара о борт, и ему пришлось мчаться к скамейке за новой. Идеально четкий кадр ловит момент, когда Шейн, проезжая мимо, отдает мужу свою собственную клюшку. Фото Ильи и Шейна на полу в кабинете физиотерапии, гладящих Хирона. Следующая — фотография Ильи, обнимающего Шейна после того, как тот забил потрясающе грязный гол Торонто в большинстве во втором раунде плей-офф. Фото с афтепати после церемонии наград НХЛ — в кадре много других людей, они бродят туда-сюда, болтают и тусуются, но в самом центре снимка стоят Шейн и Илья. Они просто смотрят друг на друга, абсолютно не замечая ничего из того, что происходит вокруг. Дальше идет видео из раздевалки. Шейн сидит на скамейке, закрыв лицо руками, а Илья воодушевленно подпрыгивает рядом с ним, положив руку ему на плечо. Камера переводится с них на Барретта, который зачитывает что-то со своего телефона: — Да уж, Холландер, тебе реально стоит почитать про омегаверс. Это просто вынос мозга! Шейн, красный как помидор, поднимает голову и просит: — Пожалуйста, перестаньте читать про нас фанфики. Трой дьявольски ухмыляется: — Думаешь, это жестко? Почитал бы ты то дерьмо, которое они пишут про тебя и Пайка. Шейн издает страдальческий стон, а Илья взрывается хохотом. Последняя фотография — тот самый черно-белый кадр из поста про победу в Кубке Стэнли. Шейн и Илья, последние оставшиеся на арене в Сиэтле, уезжают со льда. Голова Шейна на плече Ильи, их руки переплетены, лиц не видно, но номера читаются ясно. Подпись гласит: «С годовщиной, Роз и Холлзи! #2481навсегда». Под постом десятки тысяч комментариев. И все они добрые (Шейн мысленно говорит огромное спасибо эсэмэмщикам «Кентавров» за то, что они подчищают всё дерьмо). Шейн почему-то плачет. Может быть, после двенадцати дней веселья и расслабления наедине с Ильей его броня наконец-то пала. Может быть, после всего того ужаса насильного аутинга, угроз и целого года, когда его публично низвели до статуса «того гея-хоккеиста, женатого на том другом вроде-как-гее-хоккеисте», видеть столько прямой, искренней любви и поддержки — это его эмоциональный криптонит. Что бы это ни было, это придает Шейну смелости. Он открывает галерею на телефоне и выбирает фотографию с их последнего дня на Кауаи. Селфи с пляжа. Солнце и волны на заднем фоне. Они с Ильей прижимаются друг к другу, загорелые и счастливые. Их солнцезащитные очки слегка съехали набок от того, что они соприкасаются щеками, но их улыбки широкие и искренние. Илья обнимает Шейна за плечи, а в нижней части кадра видно, как руки Шейна обхватывают талию Ильи. Тихий, счастливый момент, только они вдвоем. Шейн несколько минут мучается над тем, что написать. Насколько сильно он готов обнажить душу прямо здесь. Он и так чувствует себя довольно уязвимым, просто публикуя это фото. Он подумывает напечатать что-то шутливое, вроде «Мой муж горячее всех ваших», и даже если это чистая правда, звучит как-то дешево. В конце концов, он публикует эту чертову фотографию с единственными тремя словами, которые действительно имеют значение. Я тебя люблю. — Когда он возвращается с пробежки, Илья уже проснулся и готовит завтрак. Шейн обхватывает его со спины в крепком объятии и спрашивает: — Через сколько будет готово? Илья оценивающе смотрит на яйца на сковородке, склоняет голову и прикидывает: — Минут через пять? — Ладно, мне нужно в душ, — говорит Шейн, дотягиваясь и выключая конфорку, на которой готовит Илья. — Зачем ты это сделал? — сонно и непонимающе моргает Илья. Шейн оттаскивает его от плиты. — Потому что нам понадобится гораздо больше пяти минут в душе. Илья улыбается — легкой, потрясающе красивой улыбкой. Качает головой, послушно следуя за Шейном в ванную. — Я люблю тебя. Шейн перехватывает его руку и выдыхает: — Я тоже тебя люблю.