Чёрная серёжка

— Джисони, принеси маме помаду из косметички, пожалуйста. Мама стояла перед зеркалом в коридоре — в новом платье, с волосами, уложенными так тщательно, как бывало только в особые дни. Сегодня они с папой уходили на важную встречу, и она собиралась с той серьёзной сосредоточенностью, которую Джисон давно научился не перебивать лишними вопросами. — Хорошо, мам, — сказал он и пошёл в спальню. Понятия не имел, где искать. Он методично обыскал прикроватную тумбочку, потом ящик комода — ничего. Потом нашёл косметичку из чёрной кожи, спрятанную на дальней полке, и начал перебирать содержимое: тюбики, карандаши, маленькие флаконы с непонятными названиями. Помады не было. Он уже хотел крикнуть маме, что не может найти, — и тут краем глаза заметил её. Не в косметичке. В стороне, на той же полке, почти спрятанная за стопкой сложенных платков — коробочка. Совсем небольшая, тёмно-синяя, перевязанная чёрной лентой, которая давно уже потеряла форму от времени. Джисон взял её в руки. Внутри лежала серёжка. Одна — не две, как обычно бывает, а именно одна. Она была чёрной, в форме маленького креста, и выглядела так, словно сделана не из металла, а из чего-то более тяжёлого. Более старого. Джисон повертел её в пальцах, и ему показалось, что от неё исходит какое-то едва уловимое тепло — хотя такая мысль казалась глупостью. Металл же не бывает тёплым. — Джисон-а, нашёл? Голос мамы донёсся из коридора, и мальчик торопливо положил серёжку обратно, захлопнул коробочку и сунул её на место. — Иду! — крикнул он и схватил помаду, которая лежала прямо на виду. Через пару минут мама нашла его смотрящим на что-то — он сидел на краю кровати и смотрел на одну из полок возле косметички — На что смотришь? — спросила она, присаживаясь рядом. От неё пахло парфюмом и чем-то цветочным. Джисон любил этот запах. — На коробку, — признался он. — Там, в коробочке сережка. Она чёрная и странная. Мама помолчала секунду, потом улыбнулась — той улыбкой, которая появлялась у неё только когда она говорила о чём-то важном. — Это семейная реликвия, — сказала она тихо. — Она переходит от родителей к детям. Давно-давно, ещё до твоего дедушки. — А она волшебная? — спросил Джисон, потому что именно это он думал с того момента, как взял её в руки. Мама засмеялась — тихо, ласково — и потрепала его по щеке. — Еще как. Она защищает. Так говорила прабабушка. Символ удачи и защиты для нашей семьи. — А мне можно её? — Тебе — можно. — Мама убрала прядь волос с его лба. — Но не сейчас. Когда тебе исполнится тринадцать, мы подарим её тебе по-настоящему. Это будет твой подарок на день рождения. Договорились? Джисон кивнул серьёзно, как умеют кивать только десятилетние мальчики, когда чувствуют, что разговор взрослый. — Договорились, — сказал он, улыбаясь по-детски, так что щеки казались немного полнее.

♱ ♱ ♱

Три года — это очень много, когда тебе десять. Это целых три дня рождения, три лета, три первых сентября. Это новые тетради, новые друзья, новые мультики и шрамы на коленях от велосипеда. Это время, за которое успеваешь вырасти на несколько сантиметров и разучиться бояться темноты. Джисон ждал. Иногда, когда дома никого не было, он тихонько брал коробочку с полки и открывал — просто посмотреть. Серёжка каждый раз лежала на месте, неподвижная и тёмная. Он клал её обратно и уходил, как будто ничего не было. Он не знал, что ждать осталось совсем немного. И что встреча с подарком случится совсем не так, как он себе представлял. До тринадцатилетия Хана Джисона оставалась ровно одна неделя. Именно в этот день — в обычный четверг, ничем не примечательный — раздался звонок на домашний телефон. Трубку взяла бабушка. Джисон в это время делал уроки на кухне и слышал только, как она говорит — сначала обычно, потом тише, потом совсем тихо. Потом она вошла в кухню. Джисон поднял голову от тетради и увидел её лицо. После этого всё стало очень медленным и очень громким одновременно. Слова «авария» и «мгновенно» и «не мучились» падали куда-то в пустоту внутри него, где раньше было что-то тёплое. Он не плакал. Ведь значение этих слов он не знал. Он просто сидел и смотрел на незаконченное домашнее задание по математике, и почему-то думал о том, что не успел сказать маме, что она оставила на плите кастрюлю. Полицейские приехали позже. Они говорили тихо и осторожно, как говорят с людьми, которых боятся сломать. Джисон смотрел в окно. Дедушка пришёл через два дня. Он был маленьким и молчаливым, и у него тряслись руки — Джисон только сейчас заметил это. Они сидели в гостиной, и за окном шёл дождь, и никто не знал, что говорить. Потом дедушка встал, вышел в коридор и вернулся с небольшой коробкой — деревянной, потемневшей от времени. Поставил её на стол перед Джисоном. — Твои родители хотели подарить тебе это сами, — сказал он. Голос у него был тихий и ровный, как у человека, который давно отплакал своё. — Видимо, не успели. — Дедушка, а где папа и мама? — спросил Джисон тихо. Дедушка и бабушка переглянулись. Потом дедушка осторожно сказал: — Они оберегают тебя и смотрят на тебя с неба. Ночью они — как луна и звёзды, а днём — как яркое солнце. И хоть они не смогут прийти на твоё тринадцатилетие, они очень хотели вручить тебе этот подарок — который будет оберегать тебя, защищать тебя и дарить тебе удачу. Запомни внучок мой: они всегда с тобой, даже если ты их не видишь. Они всегда в твоём сердце. И в наших сердцах тоже. Джисон понимал — даже если родители не придут, они точно с ним навсегда. Он понял, что дедушка имеет в виду. И посмотрел на коробку — ту самую, которую мама обещала подарить ему на тринадцатилетие. Джисон открыл коробку. Внутри, на потёртом бархате, лежала она. Чёрная. В форме креста. Та самая, которую он на протяжении три года доставал тайком и клал обратно. Он смотрел на неё долго. Дедушка не торопил. — Спасибо, — сказал Джисон наконец. Голос получился маленьким. Совсем не таким, каким он представлял его в день, когда мечтал о подарке. Дедушка только кивнул и положил руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую, молчаливую. Ночью, когда бабушка уже спала и в доме стояла такая тишина, от которой закладывает уши, Джисон лежал в темноте и держал коробку на груди. Он думал: вот она. Та самая серёжка. Символ защиты и удачи для нашей семьи. Он подумал об этом — и что-то болезненное и горькое поднялось откуда-то снизу, потому что если это и правда была защита, то она явно опоздала. Но потом — не зная почему — он открыл коробку в темноте, нашёл серёжку на ощупь и медленно, неловко, вдел её в ухо. Просто так. Потому что мама говорила, что она его. Потому что больше ничего от них не осталось. Металл был холодным секунду — а потом стал тёплым. Джисон закрыл глаза. Он не знал, что сделал только что. Он не знал, что где-то глубоко внутри чёрного крестика что-то — или кто-то — медленно открыл глаза в первый раз за много сотен лет.