Чёрная серёжка

Школа — это такое место, где сразу становится понятно, кто ты есть. Хан Джисон был тихоней. Он сидел на предпоследней парте у окна, не поднимал руку без крайней необходимости и во время перемен предпочитал коридор с библиотекой — там было меньше людей и никто не смотрел на тебя так, будто ты что-то им должен. У него были пухлые щёки, которые он ненавидел, и родинка на левой щеке, которую он не замечал, и привычка кусать нижнюю губу всякий раз, когда становилось некомфортно — а некомфортно ему было почти всегда. После смерти родителей стало хуже. Не то чтобы раньше было легко — просто раньше он был невидимым. Обычным. Никем. А теперь про него знали. Про аварию, про бабушку, про то, что он сирота и живёт теперь в чужом районе и ездит в школу на автобусе, а не на машине. И ещё — что у бабушки готовят много и вкусно, и Джисон за полгода немного округлился, что немедленно было замечено теми, кому положено замечать такие вещи. Ким Сону было четырнадцать, он был на голову выше Джисона и ходил всегда с тремя одинаковыми приятелями — будто они были одним существом, разделённым на четыре тела. — Эй, сирота несчастная, — сказал он однажды в коридоре, как будто это было имя. — Тебя что, бабка пирогами перекормила? Смотри, щёки лопнут. Джисон не ответил. Он умел не отвечать — это был его главный навык выживания. Смотреть в пол, кусать губу, ждать пока пройдёт. Но это не прошло. Это становилось хуже с каждой неделей.

♱ ♱ ♱

Сначала это были мелочи. Подножки в коридоре. Тетради, которые исчезали со стола и находились потом в мусорном ведре или разорванными в раздевалке. Кто-то написал маркером на его пенале что-то, что Джисон молча закрасил замазкой. Он не говорил бабушке. Она и так слишком много плакала по ночам — он слышал сквозь стену. Не хотел добавлять. Потом стало серьёзнее. Это случилось в конце октября, после уроков. Джисон задержался — сдавал реферат учителю — и вышел из школы позже всех. Коридор был почти пустым, только где-то гудели лампы дневного света. Он дошёл до туалета в конце крыла, толкнул дверь — и сразу понял, что зря. Их было четверо. Сон и его люди. — О, — сказал Сон. — А мы тебя ждали. Джисон хотел развернуться, но не успел. Его схватили за плечи и втолкнули внутрь. Дверь закрылась. Он не будет вспоминать всё подробно — это та часть памяти, которую тело хранит отдельно от слов, в форме боли и запаха дешёвого дезодоранта и звука кафельного пола под коленями. Его били — не страшно сначала, как будто проверяли. Потом серьёзнее. Потом кто-то схватил его за шею и пригнул лицом вниз над унитазом, и Джисон успел зажмуриться за секунду до того, как вода сомкнулась над головой. Он задержал дыхание. Потом ещё. Потом лёгкие начали гореть. Его выдернули обратно, и он закашлялся, хватая воздух, и упал на пол — и они снова начали бить, все четверо, и мир начал плыть и терять края. Джисон лежал на холодном кафеле и думал — совершенно ясно, как думают только люди, которым очень плохо: пожалуйста. Кто-нибудь. Пожалуйста, помогите. Он не знал, что думает это вслух. Он не знал, что кричит это куда-то внутрь — туда, где у него в ухе холодным крестом висела серёжка. Он просто закрыл глаза. Джисон потом почти ничего не помнил. Смутно — что боль вдруг остановилась. Что стало тихо, но как-то иначе, не так, как бывает когда просто перестают. А как будто что-то вошло в комнату и воздух изменился — стал тяжелее, холоднее, как перед грозой. Он с трудом приоткрыл один глаз. Тёмный силуэт стоял между ним и Соном. Высокий — намного выше, чем должен быть любой человек в школьном туалете. Чёрные волосы. И за плечами — Джисон моргнул, решив, что это от удара по голове — огромные чёрные крылья, которые почти касались стен с обеих сторон. Сон смотрел на это и не двигался. Все четверо не двигались. Лица у них стали одинаковыми — белыми, пустыми, как у людей, которые только что поняли, что мир устроен не так, как им казалось. Силуэт сделал шаг вперёд. Джисон не видел его лица — только спину, только крылья, только то, как он двигался — медленно, спокойно, как человек, которому совершенно не нужно торопиться, потому что никуда ты не денешься. Он не сказал ни слова. Просто поднял руку — и Сон отлетел к стене так, как будто его ударил не человек, а что-то гораздо большее. Остальные трое бросились к двери одновременно, сбивая друг друга. Дверь ударила о стену. Топот в коридоре. Тишина. Джисон попытался что-то сказать — не вышло. Попытался встать — тоже не вышло. Последнее, что он почувствовал перед тем как провалиться окончательно — что кто-то наклонился над ним, и от этого кого-то веяло чем-то древним и странным, как запах старых книг и дальней грозы. Потом — темнота.

♱ ♱ ♱

Он проснулся в своей кровати. Утро было обычным — серым, октябрьским, с запахом готовящегося завтрака из кухни. Птица кричала за окном. Где-то на улице сигналила машина. Джисон полежал секунду, глядя в потолок, и попробовал пошевелиться — всё тело отозвалось тупой ноющей болью, как бывает на следующий день после того, как тебя бьют четверо. Это было знакомо и ожидаемо. Не ожидаемо было другое. Он встал и дошёл до ванной. В зеркале на него смотрело лицо с аккуратно обработанными ссадинами. Не просто промытыми — именно обработанными: пластырь на скуле, чистые бинты там, где вчера была кровь. Кто-то перевязал его ночью — аккуратно, почти профессионально. Бабушка, — подумал он сразу. Конечно, бабушка. Кто же ещё. Он вышел на кухню. Бабушка стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Запах был хорошим — рисовая каша с чем-то сладким. — Хальмони, — сказал Джисон. — Спасибо, что перевязала меня ночью. Бабушка обернулась. И по её лицу Джисон сразу понял, что сказал что-то не то. — Что? — она опустила ложку. — Что значит «перевязала»? Джисон-а, что с твоим лицом?! Она подошла быстро, взяла его лицо в ладони, повернула к свету — и Джисон увидел в её глазах настоящий испуг, не наигранный. Она не знала. Она действительно не знала. — Кто это сделал? — голос у неё стал другим — тихим и очень серьёзным. — Кто тебя так? Но её слова уже плохо доходили до Джисона. Он стоял и чувствовал, как в голове медленно собирается что-то — картинка, которую он почти не помнил. Тёмный силуэт. Высокий. Очень высокий. Чёрные волосы. Крылья. Он машинально поднял руку и коснулся мочки уха — туда, где холодным крестом висела серёжка. Та самая. Семейная реликвия. Символ защиты. Бабушка всё ещё что-то спрашивала. Джисон смотрел в окно и думал. Если это не бабушка — то кто?