Чёрная серёжка

Годы умеют идти тихо — так тихо, что не замечаешь, пока не оглянешься. После школы Джисон поступил в университет. Не сразу — сначала был год подготовки, курсы, репетиторы по математике, которую он всё ещё ненавидел всей душой. Минхо помогал — нехотя, с руганью, но помогал. Экзамены сдал. Поступил на факультет менеджмента — не потому что мечтал, а потому что казалось разумным выбором. В восемнадцать он съехал от бабушки с дедушкой. Не сразу — сначала общежитие, потом съёмная комната с соседом, который храпел по ночам. Через два года накопил на собственную квартиру — маленькую, однокомнатную, на окраине, но свою. Бабушка плакала, когда он уезжал. Дедушка просто обнял его и сказал: "Звони каждую неделю". Джисон звонил. Каждую неделю. Иногда приезжал — два часа в одну сторону на автобусе, но приезжал. Минхо всё это время был рядом. Ворчал, обзывался, иногда молчал по несколько дней. Но был. Джисон привык к этому так же, как привык к собственному отражению в зеркале — раздражающе знакомо, но без этого уже невозможно представить жизнь. Шли годы. Тихо. Незаметно.

♱ ♱ ♱

Хану Джисону исполнилось двадцать два. Он жил один в небольшой квартире — не роскошной, но своей, купленной на деньги которые копил с подработок ещё со старшей школы. Машина тоже была своя — подержанная, но надёжная, серая, пахнущая кофе и старыми учебниками. Взрослая жизнь была именно такой, какой он её себе представлял — только намного утомительнее. — Слушай, — сказал Минхо однажды утром, пока Джисон стоял в очереди за кофе. — Как тебя вообще туда приняли? Ты же в математике — полный ноль. Джисон поднёс руку к наушнику — для окружающих он всегда говорил по телефону, это было удобное объяснение — и пробормотал: — Я не такой тупой, как ты считаешь. Я поумнел за эти годы. — Это называется «поумнел»? — Замолчи. Я стою в очереди. Минхо замолчал — на три минуты, пока Джисон не отошёл с кофе в руке. Потом снова заговорил о чём-то другом, потому что Минхо всегда заговаривал снова. Ему было скучно. Ему всегда было скучно, и единственным собеседником на несколько тысяч лет вокруг был Джисон — что само по себе говорило о многом. Джисон давно с этим смирился. Жизнь была занятой. Универ, домашние задания, два раза в неделю — дорога к бабушке с дедушкой, два часа в одну сторону. Бабушка всегда готовила слишком много и смотрела на него тем взглядом, которым смотрят на людей, которых подозревают в том что те плохо едят. Дедушка просил помочь с дровами или починить что-нибудь в доме — и Джисон помогал, потому что не мог не помочь, даже когда после пар едва стоял на ногах. Он старался не жаловаться. Готовить он учился сам — по видео, по инструкциям на упаковках. Это был обычный вечер. Вторник, кажется. Или среда — Джисон уже не помнил точно, все дни сливались в одну размазанную линию. Он пришёл домой после пар, бросил рюкзак у двери, разделся и пошёл на кухню. В холодильнике было немного: рис в упаковке, яйца, овощи. Достаточно для ужина. Он достал доску, нож, начал резать морковь. Нож был новый. Острый. Джисон это знал, но как-то не подумал — просто взял морковь и начал резать быстро, как показывали в видео. Нож соскользнул. Боль пришла не сразу. Сначала — холод. Потом жжение. Джисон посмотрел на палец и увидел тонкую красную линию, которая медленно начала наливаться кровью. Маленький порез. Совсем крошечный. А потом он увидел, как капля крови стекает по пальцу вниз, к ладони, и мир вдруг стал слишком ярким и слишком громким одновременно. — Чёрт, — выдохнул он. Голос дрожал. — Чёрт, чёрт, чёрт. Кровь. Он видел кровь. Свою кровь. Красную, тёплую, живую — она капала на разделочную доску, на морковь, и желудок вдруг подкатил к горлу так резко, что Джисон зажмурился. Не смотреть. Не смотреть на это. Он развернулся к раковине — резко, слишком резко — и рука задела край стола. Ящик с аптечкой, который стоял на столе, качнулся, упал. Крышка распахнулась. Всё содержимое высыпалось на пол — бинты, пластыри, ватные диски, пузырьки с перекисью. — Блин, — прошептал Джисон. Руки тряслись. — Блин, блин, блин. Он опустился на колени перед рассыпанной аптечкой. Пальцы не слушались — скользили, дрожали, хватали не то. Бинт. Нет, не бинт. Вата. Нет, не вата. Пластырь. Где пластырь?! Кровь продолжала течь. Джисон видел её краем глаза — красное пятно на пальце, которое росло, и дышать стало труднее. Воздух застревал где-то в горле, сердце билось слишком быстро, слишком громко. — Где, блин, пластырь?! — он смахнул половину содержимого в сторону, схватил маленькую зелёную коробочку. Пластыри. Наконец-то. Пальцы не слушались. Он пытался открыть коробку — крышка не поддавалась. Он дёрнул сильнее, и коробка выскользнула из рук, упала на пол. Пластыри рассыпались. Джисон замер. Смотрел на пол. На рассыпанные пластыри, на бинты, на перекись, на свою руку — окровавленный палец дрожал. Дыши. Просто дыши. Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Потом медленно — очень медленно — наклонился и взял один пластырь. Пальцами левой руки развернул упаковку. Получилось не сразу — пришлось надорвать зубами. Достал пластырь. Поднёс к пальцу. Кровь всё ещё текла. Не сильно, но текла. Джисон зажмурился, быстро прижал пластырь к порезу и заклеил. Всё. Готово. Он сидел на полу кухни, прислонившись спиной к шкафу, и смотрел на заклеенный палец. Сердце всё ещё билось быстро. Руки дрожали. На полу валялись бинты и пластыри. Маленький порез. Совсем крошечный. А он устроил панику, как будто отрезал себе руку. Джисон выдохнул — долго, устало — и медленно начал собирать всё обратно в аптечку. Когда всё было убрано, он вернулся к доске, доделал ужин одной рукой — медленно, осторожно, не касаясь ножа больше, чем нужно. Палец ныл под пластырем. Он сварил рис, пожарил яйцо, добавил нарезанные овощи. Получилось хорошо. Неожиданно хорошо. Джисон сидел один за столом и ел, и это было немного странное чувство — гордость за тарелку риса с яйцом, которую он приготовил сам, несмотря на порезанный палец и панику. — Неплохо выглядит, — сказал Минхо откуда-то из тишины. Джисон почти поперхнулся. — Замолчи. — сказал Джисон и продолжил есть. Он доел молча — не потому что было не о чём говорить, а потому что не хотел. Убрал тарелку в раковину, сполоснул. Пошёл в ванную. Зубная щётка. Паста. Привычные движения, привычное отражение в зеркале. Серёжка чуть блестела у мочки уха — он давно перестал замечать её. Он смотрел на своё отражение и думал — ни о чём конкретном, как думают усталые люди перед сном. О незаконченном задании. О котёнке, которого надо показать ветеринару. О том, что в холодильнике пусто и надо бы в магазин. Про Ёнмина он старался не думать. Но иногда — в тихие вечера, когда некуда было деться от собственных мыслей — воспоминания всплывали сами. Это случилось в последний год школы. Обычный день, ничем не примечательный. Джисон шёл по коридору после урока — медленно, как всегда, сторонясь толпы. Хотел зайти в библиотеку, взять книгу по истории. И вдруг услышал голос. Знакомый голос. Джисон остановился у поворота. За углом, в коридоре который вёл к запасному выходу, стояли несколько человек. Он не видел их, но слышал. — ...да ладно, — говорил кто-то незнакомый. — Ты с ним уже полгода общаешься. Он тебе хоть нравится? — Да блять, мне на него вообще похуй, — ответил Ёнмин, тупо пожав плечами. — Он для меня никто, нахуй. Зато этот дурень даёт мне списать всё домашнее дерьмо и на тестах мне, помогает, блять. Просто, нахуй, удобный лох под рукой, который за меня всю домашку делает. Мне с этого дебила больше и ничего не надо , блять. Пусть, сука, и дальше думает, что я хороший друг, нахуй. Джисон замер. Кровь отхлынула от лица. — В смысле? — переспросил кто-то другой. — То есть ты не... То есть ты серьёзно даже не хочешь с ним дальше общаться? — Нахуй он мне надо, — Ёнмин засмеялся. — Он только для работы способен. Смех. Несколько голосов одновременно. — Ну молодец, — сказал первый голос. — Выиграл этот спор, хорош. Вот тебе бабки. Джисон слышал шорох купюр, снова смех. Потом шаги — они шли в его сторону. Он развернулся и пошёл прочь. Быстро. Почти бегом. Не оглядываясь. Мир вокруг был слишком ярким, слишком громким. Коридор плыл перед глазами. В ушах звенело. В груди было пусто — так пусто, что казалось, там ничего не осталось. Он дошёл до туалета, зашёл в кабинку, закрыл дверь. Прислонился лбом к холодной стене. Спор. Это был спор. Ёнмин подружился с ним ради спора. Ради денег. Всё это время. Все эти месяцы. Все разговоры, все прогулки, все сообщения — всё было ложью. Джисон стоял у стены и чувствовал, как что-то внутри медленно трескается. Не ломается сразу — трескается, по кусочкам, тихо. Это было хуже, чем когда его били в том туалете три года назад. Хуже, чем удары, чем боль, чем страх. Потому что тогда он знал, что они враги. А сейчас — сейчас оказалось, что друга никогда не было. Совсем. С самого начала. Он вернулся домой как в тумане. Не помнил дороги. Зашёл в свою комнату, закрыл дверь. Лёг на кровать лицом в подушку. И заплакал. Тихо. Без звука. Просто лежал и плакал, и слёзы мокрой тёплой дорожкой стекали по щекам в подушку. Минхо молчал. Долго. Весь вечер — молчал. А потом — когда Джисон уже почти перестал плакать, только лежал и смотрел в темноту — голос наконец появился. Тихий. Без издёвки. — А я говорил. Джисон не ответил. — Эй, — сказал Минхо. Голос стал чуть громче. — Не надо плакать из-за этого мудака. Он реально мудак просто. Тишина. — Такие мудаки в жизни часто встречаются, — продолжал Минхо. — Они... блять, они думают только о себе. Этот конченый баран ничего не знает. Ни о тебе, ни о том, что такое настоящая дружба. Джисон закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли, но медленнее. — Ты лучше его, — сказал Минхо. — Слышишь? Ты в тысячу раз лучше этого ублюдка. — Ты говорил, — прошептал Джисон в подушку. — Ты говорил, что он ненастоящий. А я не послушал. — Ну и что, — Минхо помолчал. — Бывает. Люди... люди иногда верят не тем. Это нормально. — Я просто хотел друга. Они помолчали. Долго. За окном шумел ветер. — Спи, — сказал Минхо наконец. — Завтра будет легче. Джисон не ответил. Просто лежал в темноте, и слёзы медленно высыхали на щеках, и где-то глубоко внутри что-то болело — тупо, тяжело, безнадёжно. Но Минхо был рядом. И это — странно — помогало. Джисон больше никогда не разговаривал с Ёнмином. Тот пытался подойти пару раз — после того случая, в коридоре, с обычной улыбкой — но Джисон просто проходил мимо. Молча. Не глядя. Ёнмин перестал пытаться через неделю. Джисон ни с кем не подружился после этого. Просто решил, что так проще. Безопаснее. А Минхо не возражал.

♱ ♱ ♱

В один день в магазине Джисон засмотрелся на полку с мягкими игрушками. Это была почти что привычка — покупать что-нибудь большое и мягкое, чтобы было что обнимать ночью. Звучало глупо для двадцатидвухлетнего мужчины, он понимал. Но кошмары возвращались последние недели — те, которые он думал, что давно забыл. Авария. Родители. Он снова видел их каждую вторую ночь и просыпался в холодном поту, и Минхо обычно в это время спал и не отзывался, и квартира была пустой и тихой. Мягкая игрушка не решала проблему. Но с ней было чуть менее пусто. Джисон стоял перед полкой и смотрел на верхний ряд. Там, в самом конце, стоял большой плюшевый медведь. Тёмно-синий — его любимый цвет. Мягкий, пушистый, с круглыми ушами и чёрными глазами-бусинами. Он выглядел... идеально. Именно то, что нужно. Джисон потянулся. Пальцы коснулись мягкого меха — тёплого, приятного. Он сжал ткань и почувствовал, как что-то внутри чуть отпустило. Вот оно. Это то самое. Он уже почти взял медведя, когда услышал всхлип. Резкий, громкий, детский. Джисон обернулся. Внизу, у той же полки, стояла маленькая девочка. Лет пяти, может шести. Она смотрела на медведя — на того самого, которого Джисон держал в руках — огромными глазами, полными слёз. А рядом с ней — мама. Она стояла чуть в стороне, говорила по телефону и не обращала внимания. Девочка всхлипнула громче. Смотрела на Джисона. Потом на медведя. Потом снова на Джисона. — Хочу этого мишку, — сказала она тонким голосом. — Хочу! Джисон замер. Медведь был в его руках. Последний на полке. Тёмно-синий, мягкий, пушистый — именно то, что ему нужно. Те самые цвета. Та самая пушистость, которая былла прям идеальна. Он посмотрел на девочку. Она смотрела на него снизу вверх — и вдруг её лицо изменилось. Губы задрожали сильнее, глаза наполнились слезами, и она зарыдала. Громко. Пронзительно. — Хочу мииишкуууу! — завыла она. Мама обернулась. Посмотрела на девочку. Потом на Джисона. Потом на медведя в его руках. Лицо у неё стало холодным. Джисон почувствовал, как уши начинают гореть. Девочка рыдала. Мама начала приближаться — медленно, с тем выражением лица, которое обещало скандал. — Хочу! Хочу! Хочу! — кричала девочка, топая ногами. Джисон испуганно посмотрел на неё. Потом на маму, которая подходила всё ближе. Сердце ударило быстрее. Он выдохнул — коротко, резко — и быстро протянул медведя вниз. — Держи, — сказал он девочке. Девочка мгновенно замолчала. Схватила медведя обеими руками, прижала к себе. Слёзы исчезли, как будто их и не было. Мама остановилась, посмотрела на Джисона — оценивающе, с лёгким презрением. — Ужас, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы он услышал. — Уже вроде пацан, ещё в мишке играет. Стыд и позор. Она развернулась и пошла прочь, таща за собой девочку. Девочка оглянулась через плечо и показала ему язык. Он стоял у пустой полки и смотрел им вслед. Потом развернулся и пошёл к выходу. — Хули ты разнылся? — сказал Минхо в наушнике, когда Джисон вышел из магазина. — Ты взрослый мужик, блять. Тебе медведь ни к чему. — Замолчи, — сказал Джисон без выражения. — Нет, серьёзно, что, блять, происходит в последнее время? — голос Минхо стал другим — не мягким, но без обычной иронии. — Ты, блять, сам не свой уже несколько дней. — Забей. — Я не собираюсь забивать. — Тебе лишь бы насмеяться. Назвать меня неженкой и дебилом одновременно. Пауза. Долгая. — Слушай, — сказал Минхо наконец. Медленно, как человек который подбирает слова аккуратнее обычного. — Я извиняюсь. За все свои противные слова. Правда. Если тебя что-то беспокоит — расскажи. Не стесняйся. Джисон шёл по улице и молчал. — Сам справлюсь, — сказал он наконец. — Хан — — Сам. Справлюсь. Минхо не ответил. Джисон шёл домой, и небо над городом было серым, и ветер дул в лицо, и он думал ни о чём конкретном — просто шёл и чувствовал ту тупую усталость, которая бывает не от физической нагрузки а от чего-то другого, у чего нет точного названия. Дома он сделал часть домашнего задания — то что успел — посмотрел на часы. 21:56. Подумал секунду: поесть или спать. Решил спать. Быстрый холодный душ. Пижама и кровать. Сон пришёл быстро — и сразу плохой. Он стоял на пустой дороге. Большой, широкой, уходящей вдаль — как хайвей, по которому днём мчатся машины одна за другой. Но сейчас было тихо. Пусто. Асфальт тянулся до горизонта, чёрный и мокрый от дождя, который недавно прошёл. И посреди этой пустоты — машина. Их машина. Она лежала на боку, перевёрнутая, разбитая. Стёкла были выбиты, двери смяты, капот разорван пополам. Из-под капота шёл дым — серый, густой, медленно клубящийся в воздухе. Где-то внутри мерцал огонь — маленький, оранжевый, тихий. Джисон смотрел на машину и не мог пошевелиться. А потом увидел их. Маму и папу. Они были внутри. Мама со стороны пассажирского сиденья, папа — за рулём. Они тянули руки через разбитое стекло — к нему, к Джисону, пальцы растопырены, лица бледные, в крови. — Джисон... — прозвучал голос мамы. Хриплый, задыхающийся. — Джисон, помоги нам... — Хани, пожалуйста, — папа кашлянул, и изо рта полетели капли крови. — Помоги нам... Джисон смотрел на них и не мог двинуться. Он был маленьким. Таким же, каким был тогда — в тринадцать лет, когда они умерли. Маленький, худой, с пухлыми щеками и круглыми глазами. Он смотрел на родителей, и ужас сковывал тело, как ледяная вода. Слёзы потекли по щекам. Медленно, горячо. Он не вытирал их. Просто стоял и плакал. — Мама... — выдохнул он. Голос был тихим, вздрагивающим. — Папа... — Джисончик, — мама протянула руку ещё дальше, пальцы дрожали. — Джисона, спаси нас... помоги нам, пожалуйста... — Ты наше всё, — добавил папа, и голос его ломался от боли. — Пожалуйста... иди сюда... помоги нам, пожалуйста... Джисон сделал шаг вперёд. Один. Ноги не слушались. Он попробовал ещё раз. — Мама! — закричал он. Громче. Отчаянно. — Папа! Не уходите от меня, пожалуйста! Мама! Папа! Он побежал. Неловко, спотыкаясь, но побежал — к машине, к ним, к протянутым рукам. — Джисон! — кричала мама. — Помоги нам! Помоги нам! Ты наше спасение! Он почти добежал. Ещё немного. Ещё несколько шагов. И вдруг огонь внутри машины вспыхнул. Ярко. Ослепительно. Пламя вырвалось из-под капота, охватило салон, взметнулось вверх. Взрыв. Ударная волна швырнула Джисона назад. Жар ударил в лицо — обжигающий, нестерпимый, как будто кожа плавилась. Он чувствовал огонь. Чувствовал тепло, которое обжигало щёки, лоб, губы. Он кричал. Мама и папа исчезли в пламени. Джисон проснулся. Сел резко. Так резко, что голова закружилась. Сердце колотилось — быстро, болезненно, так что было слышно каждый удар. Он смотрел на стену напротив и не понимал, где он. Комната. Его комната. Стена. Окно. Стол. Не дорога. Не машина. Не огонь. Дыхание вырывалось рвано. Глубокие, судорожные вдохи, как будто он тонул и только что вынырнул. Руки. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Сильно. Пальцы мелко тряслись, и он не мог их остановить. Он поднёс руки ближе к лицу — проверить. Проверить, что на них нет крови. Чистые. Руки были чистыми. Джисон выдохнул — долго, с хрипом — и обхватил себя руками за плечи. Холодный пот стекал по спине, по шее. Пижама прилипла к телу. Он сидел так — пять минут, может десять, не знал точно — и просто дышал. Смотрел в темноту и дышал. Приходил в себя. — Ну и что за хуйня. Джисон вздрогнул — резко, всем телом. Голос был тихим. Без издёвки. — Ты полчаса говорил во сне, — продолжил Минхо. — Что тебе, блять там снилось, что ты так плакал? Джисон медленно повернул голову — как будто искал его взглядом, хотя смотреть было не на что. Серёжка чуть теплела у мочки уха. — Ты не спал? — спросил он хрипло. — Стало интересно что, блять, с тобой происходит в последние дни. Джисон смотрел в темноту и молчал секунду. — Родители, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти беззвучным. — Они мне снова снятся. Минхо не ответил. Но и не ушёл — Джисон чувствовал это, то особое присутствие которое трудно описать словами, просто знаешь что не один. Спать он больше не мог. Встал, пошёл на кухню, поставил воду. Сварил рамен — по инструкции, с сыром, быстро. Сел за стол и ел молча, смотря в одну точку. Половину не доел — подташнивало. Вернулся за стол с учебником истории. Открыл на нужной странице. Даты смотрели на него как старые знакомые — и он вдруг вспомнил, как Минхо поправлял его на тестах, на экзаменах, когда он решал уравнения у доски. Тихий голос в левом ухе — Блять, не тот ответ, дурак. Б, это же очевидно. Он написал двадцать дат. На двадцать первой начал путаться. — Я могу помочь, если хочешь, — сказал Минхо. — Не нужно. — Да не буду я орать и обзывать. Обещаю. — Спасибо. Не нужно. Пауза. — Хан, — сказал Минхо. Джисон вздрогнул — снова, как будто от неожиданности. Голос Минхо был ровным. Слишком ровным. В этой ровности было что-то непривычное. — Блять, мы начали не с той ноги, — продолжил Минхо. — Я тогда думал, что ты ни на что не способен, нахуй. Но теперь — вижу. Ты, сука, вырос. У тебя всё получается. Я... рад за тебя. Правда. Джисон смотрел на учебник. Буквы расплывались перед глазами. Удивление. Чистое, неподдельное удивление — потому что Минхо никогда так не говорил. Никогда. Ему всегда было пофиг на всё, что делал Джисон. Или не пофиг — тогда он орал и обзывал: неправильно, дурак, долбоёб. А сейчас — сейчас он говорил это. Серьёзно, без иронии. — Мне приятно, — сказал Джисон тихо. — Но в помощи не нуждаюсь. — Ну и ладно, — сказал Минхо. И добавил — уже с привычной язвительностью, как будто серьёзный тон ему давался с трудом: — Вот будет у тебя какой-нибудь пиздец в жизни — сам, нахуй, придёшь и будешь молить о помощи, блять. — Никогда в жизни. — Никогда не говори никогда. Джисон закрыл учебник. За окном светало — тонкая серая полоска над крышами соседних домов. Он сидел за столом с недоеденным раменом и открытой тетрадью, и было тихо, и он думал — ни о чём конкретном, просто думал. Демон молчал рядом. И это, как ни странно, было почти нормально.