Чёрная серёжка

Ёнмин появился в жизни Хана Джисона в середине сентября — в один из тех обычных дней, когда ничто не предвещает перемен. Это была пятница. Обеденный перерыв. Джисон сидел за своим обычным столом — в углу столовой, у окна, подальше от шумных групп и смеха, который всегда казался ему каким-то чужим и непонятным. Перед ним лежали бутерброды, которые приготовила бабушка — с ветчиной и огурцом, аккуратно завёрнутые в пергамент. Он ел медленно, глядя в окно, и думал о том, что после школы нужно зайти в магазин за молоком. — Привет. Джисон вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял незнакомый парень. Не совсем незнакомый — Джисон видел его иногда в коридоре, знал, что он из параллельного класса, — но никогда не разговаривал. У парня было открытое лицо, чёрные волосы и улыбка, которая, казалось, никуда не девалась даже когда он не говорил. Он держал поднос с едой и смотрел на Джисона с каким-то дружелюбным любопытством. — Привет, — осторожно ответил Джисон. — Можно сяду? — спросил парень, уже опускаясь на стул напротив. — Э... да. Конечно. Парень сел, поставил поднос на стол и протянул руку через весь стол. — Ян Ёнмин. Из 9, первой группы. Джисон посмотрел на протянутую руку секунду — как будто не понимая, что с ней делать — потом неловко пожал её. — Хан Джисон. Из 9, второй группы. — Знаю, — сказал Ёнмин и улыбнулся шире. — Ты всегда один сидишь. Почему? Джисон моргнул. Вопрос был прямым — не злым, не насмешливым, просто прямым. Он не знал, как на такое отвечать. — Просто так, — сказал он наконец. — Просто так — это скучно, — заявил Ёнмин, разворачивая свой бутерброд. — Давай дружить. Джисон замер. Он смотрел на Ёнмина — на его улыбку, на то, как легко и естественно он сидел напротив, как будто они знали друг друга сто лет, — и не понимал, что происходит. Люди так не делают. Люди не подходят просто так и не предлагают дружить, как будто это самая обычная вещь на свете. — Э... — начал Джисон. — Что «э»? — Ёнмин откусил кусок бутерброда и посмотрел на него с любопытством. — Ты не хочешь? — Нет, я... — Джисон закусил губу. — Хорошо. Давай. — Отлично! — Ёнмин просиял. — Тогда после школы пойдём куда-нибудь. Согласен? — Куда? — Не знаю. Придумаем. Главное — не сидеть дома в пятницу, это не круто, сидеть и ничего не делать, или не дай бог за домашку сесть. Джисон не знал, что ответить на это, поэтому просто кивнул. Остаток обеда прошёл в каком-то странном, нереальном тумане. Ёнмин говорил — много, легко, перескакивая с темы на тему — а Джисон слушал и иногда кивал, и где-то глубоко внутри чувствовал что-то тёплое и непривычное. Что-то похожее на надежду. Может, у него наконец появится друг. Настоящий. Живой. Не голос в голове, а человек. Он не заметил, что Минхо всё это время молчал.

♱ ♱ ♱

Первые две недели были хорошими. Нет — не хорошими. Прекрасными. Ёнмин писал ему сообщения. Просто так — без повода. Утром: «Доброе утро, лентяй!», вечером: «Как дела? Сделал математику?». Джисон отвечал быстро, иногда слишком быстро, и перечитывал свои сообщения по три раза, боясь написать что-то не то. Они встречались на переменах. Ёнмин приходил к нему в класс или ждал у дверей, и они шли в коридор, к окну на втором этаже, где было тихо и можно было говорить, не перекрикивая толпу. Ёнмин рассказывал про футбол, про новый фильм, про то, как его младшая сестра разбила вазу и свалила всё на кота. Джисон слушал и думал, что вот так, наверное, и должна выглядеть дружба. Иногда Ёнмин просил о помощи. «Джисон-а, можешь объяснить эту задачу? Я вообще не врубаюсь.» «Джисон, у тебя есть конспект по истории за прошлую неделю? Я тогда болел.» «Слушай, а ты не мог бы...» И Джисон помогал. Всегда. Объяснял задачи, давал конспекты, переписывал их заново, если Ёнмин говорил, что почерк непонятный. Он делал это с какой-то тихой радостью — потому что наконец-то был кому-то нужен. Потому что это и есть дружба, правда? Помогать друг другу. Минхо молчал. Когда Джисон был с Ёнмином — молчал почти всегда. Джисон привык думать, что тот просто не обращает внимания, дремлет где-то в глубине серёжки. Он ошибался.

♱ ♱ ♱

Кафе, в которое привёл его Ёнмин в конце второй недели, было из тех, которые Джисон видел только в интернете. Пастельные стены — нежно-розовые, почти кремовые. Белые столики с круглыми ножками. На каждом столе — маленькая ваза с искусственными цветами. На стенах — фотографии десертов, такие красивые и глянцевые, что казались нарисованными. Люди сидели парами и группами, смеялись, делали селфи с напитками в высоких стаканах. Джисон остановился в дверях. — Ну что встал? — Ёнмин обернулся и улыбнулся. — Заходи, тут классно. Джисон зашёл. Неловко, как человек, который не понимает, куда деть руки. Он сел за столик, который выбрал Ёнмин — у окна, на мягком диванчике — и почувствовал, как сразу стало не по себе. Диван был слишком мягким, слишком низким. Джисон сел на самый край, выпрямив спину, и положил руки на колени. — Расслабься, — засмеялся Ёнмин. — Ты как на экзамене сидишь. — Я расслаблен, — соврал Джисон. Ёнмин заказал что-то сладкое — пирожное с кремом и клубникой, капучино с карамелью. Джисон заказал просто чай. Ёнмин посмотрел на него удивлённо, но ничего не сказал. Они сидели, и Ёнмин говорил — про школу, про то, как он хочет поехать на море летом, про новую игру, которую скачал на телефон. Джисон кивал и иногда отвечал коротко, и всё время чувствовал, как неловко держит чашку. Слишком крепко. Пальцы побелели. Он сидел на краю дивана. Спина прямая, плечи напряжены. Он не понимал, почему так — просто не мог расслабиться. Всё вокруг было слишком ярким, слишком чужим. Люди за соседними столиками смеялись громко, и Джисон каждый раз вздрагивал. Минхо молчал. Но Джисон не знал, что тот видит всё — каждое движение, каждый сбившийся вдох, каждый раз, когда Джисон закусывал губу. — Тебе нравится? — спросил Ёнмин, доедая пирожное. — Да, — сказал Джисон. — Очень. Это была ложь. Но он не знал, как сказать правду. Они вышли из кафе через полчаса, и Джисон почувствовал облегчение, когда дверь закрылась за спиной. Свежий воздух. Тишина улицы. Он выдохнул и расправил плечи. — Спасибо, что пошёл, — сказал Ёнмин, улыбаясь. — В следующий раз пойдём ещё куда-нибудь, да? — Да, — сказал Джисон. Они разошлись на остановке. Ёнмин помахал рукой и ушёл в сторону своего дома, а Джисон сел в автобус и всю дорогу смотрел в окно. В голове было тихо. Минхо молчал. Джисон думал, что это хорошо.

♱ ♱ ♱

Через неделю Ёнмин попросил его принести конспект по литературе. — Я болел три дня, ничего не записывал, — сказал он на перемене. — Ты же записываешь всё, да? Можешь дать? — Конечно, — сказал Джисон. Он принёс конспект на следующий день — аккуратный, с подчёркиваниями и пометками на полях. Ёнмин полистал его и поморщился. — Слушай, а ты не мог бы переписать? Я просто... твой почерк немного мелкий, мне сложно читать. Джисон моргнул. — Переписать? — Ну да. Если можешь, конечно. Если не сложно. — Нет, не сложно, — сказал Джисон быстро. — Я перепишу. Он переписывал три вечера. Старался писать крупнее, разборчивее. Рука уставала, но он не останавливался. Это же для друга. Друзья так делают, правда? Когда он отдал переписанный конспект, Ёнмин просиял. — Спасибо, ты лучший! Я тебе должен. — Не должен, — сказал Джисон и улыбнулся. Вечером, когда он вернулся домой, Минхо наконец заговорил. — Ты в курсе, что он мог сам переписать? — произнёс голос. Спокойно. Почти лениво. — Ему было сложно, — ответил Джисон, разбирая рюкзак. — Ага. Настолько сложно, что он три вечера, блять, в телефон залипал, пока ты горбатился над этой ебучей тетрадкой. Джисон замер. — Откуда ты знаешь? — Потому что я, сука, вижу всё, что видишь ты, тупица. Ты ему писал сообщения. Он присылал скриншоты из игры. Три вечера подряд. Джисон медленно опустил рюкзак на пол. — Может, он просто отдыхал после болезни. — Конечно, — протянул Минхо. — Отдыхал, блять. Джисон не ответил. Он просто лёг на кровать и уставился в потолок. — Я не хочу об этом говорить, — сказал он. — Действительно, — согласился Минхо. — Нахуй надо. Но тишина после этих слов была тяжёлой.

♱ ♱ ♱

Ещё через неделю они шли из школы вместе. Ёнмин нёс свой рюкзак в одной руке, а в другой — спортивную сумку. — Блин, тяжеловато, — сказал он, перекладывая сумку из руки в руку. — Кроссовки забыл вытащить, теперь тащу всё это. — Давай помогу, — предложил Джисон. — Серьёзно? — Да. Давай. Ёнмин без возражений отдал ему сумку. Джисон взял её — тяжёлая, набитая — и повесил на плечо. Свой рюкзак на другое. Вес давил на плечи, лямки врезались в кожу, но Джисон шёл и молчал. Ёнмин шёл рядом, засунув руки в карманы, и рассказывал что-то про тренировку. Джисон слушал вполуха. Плечи начали ныть где-то на середине пути. Он перехватил сумку поудобнее, но легче не стало. — Эй, Джисон, ты чего такой грустный? — спросил Ёнмин. — Не грустный. Просто устал. — Ну ничего, скоро дойдём. Они дошли до перекрёстка, где Ёнмину нужно было сворачивать. Он забрал сумку — легко, одной рукой, как будто она ничего не весила. — Спасибо, выручил, — сказал он и улыбнулся. — Увидимся завтра! — Увидимся, — ответил Джисон. Ёнмин ушёл. Джисон остался стоять на перекрёстке, массируя плечо. — Ты что, его, блять, вьючное животное? — произнёс Минхо. Джисон не ответил. Просто пошёл дальше. Плечи ныли всю дорогу до дома.

♱ ♱ ♱

В тот вечер Джисон вернулся домой, поужинал с бабушкой и дедушкой, помог помыть посуду и ушёл в свою комнату. Лёг на кровать, уставился в потолок и думал о том, что сегодня было неплохо. Даже хорошо, пожалуй. У него есть друг. Настоящий друг. Это же главное, правда? — Ты дурак, — произнёс голос, — или притворяешься? Джисон закрыл глаза. — И тебе добрый вечер, — сказал он устало. — Ты издеваешься?! Я же серьёзно спрашиваю! — воскликнул Минхо. В голосе была не издёвка — а какое-то ровное, холодное раздражение. — Ты сегодня тащил его грёбаный портфель полквартала. Зачем-то переписал ему конспект за прошлую неделю. Какого хрена ты вообще пошёл в это ебучее кафе, если тебе там было настолько некомфортно?! Я же, блять, видел, ты всё время сидел на самом краю стула. Это, по-твоему, нормально вообще?! Джисон открыл глаза. — Так делают все друзья, — сказал он. — Ты уверен? — Да. — Потому что мне это больше похоже на то, — произнёс Минхо медленно, почти задумчиво, — что ты его, блять, собачка. Джисон сел на кровати. — Я не собачка, — сказал он резко. — Я просто хочу быть хорошим другом. — Хороший друг и тряпка — разные вещи. — А что тогда признак хорошего друга? Пауза. Минхо помолчал — не так, как молчит человек, которому нечего сказать, а так, как молчит человек, который выбирает слова. Но быстро сменил тему: — Я заметил кое-что, — сказал он наконец. — То, что ты, придурок, не заметил. Этот твой дебильный Ёнмин, блять, улыбается только тогда, когда ты, дурак, на него смотришь. — И что с того? — Ничего. Просто говорю. Джисон нахмурился — не понимая до конца, что именно Минхо имеет в виду, и не желая понимать. — Ты ничего не знаешь о человеческой жизни, — сказал он. — Это я, блять, не знаю? — В голосе Минхо появилась насмешка. — Я, который существую восемьсот лет? Я, который видел столько людей и смертей, что ты в жизни, сука, не увидишь? — Да, ты, — Джисон почувствовал, как что-то накатывает — то знакомое раздражение, которое копилось весь день и теперь нашло выход. — Ты только делаешь вид, что знаешь всё на свете. А сам — без друзей. Вообще. Никогда. Тишина стала другой. Не просто тихой — тяжёлой, плотной, как будто воздух сгустился. Джисон не подумал — просто рука сама потянулась к мочке уха. Он сжал серёжку пальцами и дёрнул. Не снялась. Он дёрнул сильнее. Кожа мочки натянулась, больно, почти до слёз. Ничего. — Да почему она не снимается?! — Джисон уже стоял посреди комнаты, тянул серёжку обеими руками, и это было и больно, и унизительно, и злость от этого только росла. Мочка покраснела, пальцы соскальзывали. — Да что за — почему?! — Потому что не снимается, — сказал Минхо спокойно. Слишком спокойно. — Объясни! — Как только ты надел её — оно твоё. Навсегда. Снять можно только одним способом. — Каким?! — Джисон всё ещё держался за серёжку, пальцы дрожали. — Когда умрёшь, — сказал Минхо. Ровно. Без эмоций. — Сам. По случайности. Я убить тебя, к сожалению, не могу — такое условие. Но серёжка слезет только после твоей сладкой смерти. Джисон опустил руки. Дыхание сбилось. Мочка уха горела. — Это ты придумал? — сказал он тихо. — Это ты сам придумал такое заклинание? — Да, — сказал Минхо. — Я. — Тогда сними. Прямо сейчас. Что сложного. — Я, нахуй, пытаюсь снять их уже несколько столетий, — произнёс Минхо. В голосе не было злости — только та усталость, которая бывает у людей, долго бившихся об одну и ту же стену. — Думаешь, я сам бы не снял это чёртово заклинание, если бы, блять, мог? Какой же ты наивный, блять. Я всемогущий демон, но на чудо не способен. Эти грёбаные чары я, сука, сам не могу разрушить. Пробовал всё, нахуй, абсолютно всё. Пауза. Джисон стоял посреди комнаты, тяжело дышал и смотрел в пол. Мочка уха пульсировала от боли. — Бесполезный ты демон, — пробубнил он себе под нос. — Что ты там вякнул? — Говорю, — Джисон поднял голову, — ты бесполезный. — Это я бесполезный?! — Да. — Я, блять, который вытащил тебя из этого грёбаного школьного туалета, пока ты там, блять, собственной блевотиной захлёбывался?! Я, который три года, нахуй — — Три года обзывал меня и портил настроение — да, именно ты! Они орали ещё минут пять. Слова летели одно за другим — злые, больные, те, которые копились и молчали. Джисон кричал, и голос срывался, и где-то в горле стояло что-то горькое и жгучее. Минхо кричал в ответ — голос звучал прямо в голове, громко, почти оглушительно. Потом Джисон сел на пол прямо посреди комнаты, потому что ноги подкосились, и замолчал. Минхо тоже замолчал — но иначе, с тем характерным напряжённым молчанием, которое хуже любых слов. Джисон сидел на полу, обхватив колени руками, и дышал — тяжело, рвано. Мочка уха всё ещё болела. В груди было пусто. Потом Минхо ушёл в себя. Серёжка стала холодной — резко, как будто её окунули в ледяную воду. Джисон коснулся её пальцами и вздрогнул. Тишина. Полная, абсолютная тишина. Джисон так и сидел на полу — долго, не знал сколько. Потом встал, лёг на кровать и уставился в потолок. Он не плакал. Просто лежал и смотрел в темноту. За окном шумел ветер. Где-то вдалеке лаяла собака. Джисон закрыл глаза.

♱ ♱ ♱

Дни шли. Минхо молчал. Серёжка оставалась холодной — не ледяной, просто холодной, как обычный металл. Джисон несколько раз пытался заговорить — тихо, перед сном, когда никого не было рядом. — Минхо? Тишина. — Минхо, ты здесь? Тишина. Он не отвечал. Джисон не знал, слышит ли тот его вообще, или ушёл так глубоко, что не может или не хочет выходить. Первый день после ссоры был самым тяжёлым. Джисон проснулся утром и первым делом — по привычке, не подумав — мысленно сказал: «Доброе утро». Как делал каждый день последние три года. Тишина. Он оделся, позавтракал, собрал рюкзак — и всё это время в голове была пустота. Непривычная, давящая. Как будто чего-то не хватало. В школе было не легче. Джисон сидел на уроках и ловил себя на том, что прислушивается — к тишине, к пустоте там, где раньше всегда был голос. Минхо обычно комментировал всё — учителей, одноклассников, задачи на доске. «Этот препод несёт хрень, блять». «Да она сама не знает ответа, тупица, видишь?». «Ты опять неправильно решаешь, балбес». Джисон привык. Раздражался, но привык. Сейчас было тихо. Слишком тихо. Ёнмин подошёл на перемене — весёлый, как всегда. — Джисон-а! Ты чего такой грустный? — Не грустный. Просто устал. — Да ладно, с кем не бывает. Слушай, у меня к тебе просьба... Джисон помогал. По привычке. Дал конспект, объяснил задачу, согласился пойти в библиотеку после уроков. Делал всё так же, как раньше. Но что-то изменилось. Он заметил это сам — как Ёнмин улыбается только когда Джисон смотрит на него. Как улыбка исчезает, когда он отворачивается. Как он берёт конспект — не «спасибо», а «о, спасибо», и сразу убирает в рюкзак, даже не листая. Джисон увидел это и почувствовал что-то неприятное в груди. Что-то похожее на стыд. Минхо был прав? Он шёл домой один — Ёнмин ушёл в другую сторону — и думал об этом. Серёжка была холодной и молчаливой. Джисон коснулся её пальцами. — Минхо, — сказал он тихо. — Извини. Тишина. — Я не хотел так говорить. Я был зол. Прости. Тишина. Джисон выдохнул и пошёл дальше.

♱ ♱ ♱

Прошла неделя. Потом ещё одна. Минхо так и не ответил. Серёжка оставалась холодной. Джисон продолжал встречаться с Ёнмином — в школе, иногда после. Продолжал помогать, соглашаться, нести чужой портфель. Но что-то внутри изменилось. Он стал замечать вещи, которых раньше не видел. Как Ёнмин всегда просит, но никогда не предлагает помощь в ответ. Как он улыбается, но в глазах — пусто. Как он говорит «ты лучший», но при этом смотрит в телефон. Джисон заметил — и не мог развидеть. Но он молчал. Потому что не знал, как это исправить. Потому что боялся остаться один снова. Минхо молчал тоже. Иногда — в редкие тихие вечера — Джисон лежал в темноте и говорил в пустоту: — Минхо, я знаю, ты слышишь. Я знаю, ты здесь. Тишина. — Мне не хватает тебя. Серёжка чуть потеплела — на секунду, совсем чуть-чуть. Джисон замер, задержал дыхание. Потом снова холод. Джисон закрыл глаза. — Спокойной ночи, Минхо. Тишина. Но он знал — тот слышит.

♱ ♱ ♱

Прошло три недели с той ссоры. Хан продолжал встречаться с Ёнмином — в школе, иногда после. Продолжал помогать, соглашаться, тащить чужой портфель. Минхо молчал при нём всегда — и только потом, когда Джисон оставался один, не говорил ничего. Просто молчал. Хан перестал спорить. Просто лежал в темноте и слушал тишину. Это было невыносимо. Джисон лежал ночью в темноте и думал: до конца жизни. Вот сколько это будет продолжаться. До конца его жизни — голос в голове, серёжка которую не снять, демон которого не выгнать. Он кусал губу и смотрел в потолок. До конца жизни. Это было очень, очень долго. Он думал о Минхо — о том, как тот обзывал его, раздражался, комментировал всё подряд. Как иногда, в редкие моменты, говорил что-то настоящее. Как помог ему тогда, в туалете. Как был рядом три года — пусть и ворчащий, пусть и злой, но рядом. Джисон коснулся серёжки. — Минхо, — сказал он в темноту. — Пожалуйста. Вернись. Тишина. Долгая. Потом — едва слышно, как будто издалека: — Конченый придурок, ты заснуть собираешься или всю ночь ныть будешь? Джисон замер. Сердце ударило сильнее. — Минхо? — Кто же ещё, балбес. Голос был тихим. Не таким, как раньше — не таким злым, не таким насмешливым. Просто тихим. Усталым. Джисон выдохнул — долго, облегчённо. — Ты вернулся. — Я никуда не уходил, блять. Просто молчал. — Три недели. — Три недели, — согласился Минхо. — Ты заслужил, сука. Джисон усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Наверное. Пауза. — Прости, — сказал Джисон. — За то, что наговорил. — За то, что извинился, молодец — сказал Минхо. — А теперь будь добр. Забудь, нахуй, Они помолчали. Но тишина была уже другой. Не давящей. Почти уютной. — Спокойной ночи, Минхо, — сказал Джисон. — Ага, тебе тоже, балбес. Джисон закрыл глаза и почти сразу провалился в сон. Впервые за три недели — спокойный.