Стандартное отклонение от одиночества

В квартире было тихо. Горел только торшер в углу, и его свет делал стены желтыми, теплыми, такими же, как кухня. Чимин прошел в комнату, и Чонгук пошел за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Садись, — сказал Чимин, кивнув на кровать. — Я чай сделаю. Чонгук покачал головой и опустился на пол, прислонившись спиной к кровати. Он обхватил колени руками и уставился в одну точку на стене. — Я здесь посижу, — сказал он. Чимин замер на секунду, глядя на него, потом кивнул и ушел на кухню. Чонгук слышал, как зашумел чайник, как звякнули кружки. Все это было таким знакомым, домашним, что от этого становилось и легче, и тяжелее одновременно. Чимин вернулся через несколько минут, держа две кружки. Он поставил одну рядом с Чонгуком, потом сел рядом — на пол, прислонившись спиной к кровати, плечом к плечу. — Ты замерз? — спросил он. — Плед принести? — Не надо, — Чонгук взял кружку, но не пил. Просто держал, грея ладони. Чимин сжал свою кружку обеими руками, почти спрятав в них лицо, и смотрел куда-то в сторону, на стену. — Я заметил, — начал он тихо. — Что ты в последние дни... не такой. Чонгук молчал. — Я думал, что это из-за меня, — Чимин говорил, и голос его был ровным, но в нем чувствовалось напряжение. — Думал, что я сделал что-то не так. Или что ты... устал от меня. От того, что я постоянно рядом. — Чимин... — Подожди, — Чимин не смотрел на него. — Я знаю, как тебе тяжело впускать новых людей. А я... я пришел в твою жизнь, сижу в твоей квартире, хожу с тобой к друзьям. И я подумал, что, может, ты начал чувствовать себя некомфортно. Что я слишком много места занял. И ты отстранился, потому что не знал, как сказать. Он замолчал. Кружка в его руках чуть дрожала. Чонгук смотрел прямо перед собой, на его профиль, на опущенные плечи, на то, как он сжимает кружку своими руками. — Это не так, — сказал он тихо. Чимин не ответил. Чонгук медленно протянул руку и коснулся его запястья. Пальцы скользнули по теплой коже, задержались на пульсе, который бился быстро-быстро. Чимин вздрогнул, повернул голову. В глазах его стояли слезы. — Все совсем не так, — сказал Чонгук. — И мне жаль, что я заставил тебя даже думать о таком. Он осторожно забрал кружку из рук Чимина, поставил на пол рядом со своей. Потом взял его ладонь в свою, обхватил крепко-крепко, как самое ценное. — Это мне для уверенности, — сказал он, глядя прямо в глаза Чимину. — Если ты не против. Чимин посмотрел на их соединенные руки, которые лежали на уровне колен, потом на лицо Чонгука. Улыбнулся — чуть-чуть, уголками губ, и слезы, которые стояли в глазах, стали другими. — Не против, — прошептал он. Чонгук сжал его ладонь чуть крепче. — Я хочу рассказать тебе кое-что, — сказал он. — Прошлое. То, о чем я раньше никогда не говорил. Чимин кивнул, не отводя взгляда. — У меня были отношения. Два раза. Первый — в универе. Я тогда был популярным. Все знали меня, все хотели быть рядом. Я думал, что это круто, пока не понял, что меня используют. Как вещь, которую можно показать друзьям, а потом выбросить. Голос его был ровным, но внутри все дрожало. — Он говорил, что я слишком много внимания требую. Что я странный, что со мной тяжело. А потом, когда я попытался быть собой — не тем, кем он хотел, — он сказал, что я все испортил. Что это я виноват, что мы расстаемся. Чимин хотел что-то сказать, но Чонгук мягко сжал его руку. — Второй раз было хуже. Он был старше, опытнее. Я думал, что он знает, как надо. А он... — Чонгук замолчал, подбирая слова. — Он говорил, что я все делаю не так. Что я слишком много думаю, слишком много чувствую. Что я утомляю. И когда мы расставались, он сказал, что проблема во мне. Что со мной что-то не так. И я поверил. — Чонгук... — голос Чимина дрогнул. — Я не снимаю с себя вины, — быстро сказал Чонгук. — Я тоже делал глупости. Я был наивным, доверчивым. Я не умел говорить о том, что мне не нравится. Я просто терпел, пока не становилось невыносимо. Но после этого... я зарекся. Он посмотрел на их соединенные руки, на свои пальцы, обхватывающие ладонь Чимина. Опустил голову вперед и положил лоб на их сплетенные руки. — Я решил, что больше никого не впущу. Что я буду один. Мне так было проще. Безопаснее. А моя популярность в универе, которая сначала меня радовала, стала раздражать. Все хотели быть рядом с тем самым Чонгуком с тату и пирсингом, а мне нужно было, чтобы кто-то был рядом со мной. Просто со мной. Чимин слушал, не перебивая, но его пальцы чуть сжимались в ответ. Чонгук поднял голову и продолжил смотреть куда-то вперед. — Я закрылся. Перестал общаться с новыми людьми. Даже со старыми было сложно. Юнги и Хосок — исключение. А остальных я просто не подпускал. И тревога... она осталась. Каждый раз, когда я знакомлюсь с кем-то новым, я прокручиваю в голове сотни вариантов, как это закончится. Что я скажу не то, сделаю не так, и меня снова бросят. Он выдохнул. Слова давались тяжело, но он продолжал. — Я думал, что так и буду жить. В тишине, в своей квартире, с работой. Мне было нормально. Не хорошо, не плохо — нормально. А потом в коридоре появился ты. Чимин замер. — И я не знаю, как это произошло. Просто... с тобой все было по-другому. Я не думал, что сказать. Не боялся, что ты меня осудишь. Просто... был собой. И ты не уходил. Ты остался. И я начал... привыкать. Он повернул голову и посмотрел прямо на Чимина. — А потом я понял, что мне мало просто быть рядом. Что я хочу большего. И это меня напугало. — Напугало? — тихо переспросил Чимин. — Я вспомнил прошлое. Подумал, что если я снова откроюсь, ты тоже уйдешь. Как те. Что я снова буду недостаточно хорош. Поэтому я отстранился. Потому что легче было сделать это самому, чем ждать, пока это сделаешь ты. В комнате стало очень тихо. Чимин смотрел на него, и слезы в его глазах наконец покатились по щекам. — Чонгук, — прошептал он. — Ты... — Я не знаю, что будет дальше, — перебил Чонгук. — Я не знаю, получится ли у меня быть тем, кого можно не бояться потерять. Но я знаю одно. Он сжал его руку так крепко, как только мог, не причиняя боли. — Я влюбился в тебя. И я не хочу потерять то, что у нас уже есть. Даже если ты не чувствуешь того же. Даже если захочешь остаться просто друзьями. Я просто... не могу больше молчать. Мне нужно, чтобы ты знал. Чимин не отвечал. Он смотрел на Чонгука, и слезы текли по его щекам, но в глазах было что-то совсем другое — теплота, нежность, что-то огромное, что не помещалось в словах. — Можно я... — голос Чимина сорвался. Он сделал глубокий вдох. — Можно я скажу сейчас что-то глупое? Чонгук кивнул, боясь дышать. — Ты идиот, — прошептал Чимин и улыбнулся сквозь слезы. — Самый большой идиот, которого я знаю. Потому что я тоже. Тоже влюбился. Еще тогда, когда ты пригласил меня на ужин. Или, может, когда ты поддержал меня в трудный день. Я не знаю. Но я знаю, что с тобой я не боюсь быть собой. И что ты не такой, как те, кто тебя обижал. Ты хороший. Самый хороший человек, которого я знаю. Чонгук не помнил, когда в последний раз плакал. Сейчас слезы подступили к горлу, но он сдержался. Вместо этого он отпустил руку Чимина и сделал то, чего так боялся всю жизнь, — он потянулся к нему. Обнял. Крепко, как будто от этого зависело все. Чимин обнял в ответ, уткнулся лицом в его плечо, и они сидели так на полу, прижавшись друг к другу, и это было правильнее всего, что могло случиться. — Я никуда не уйду, — прошептал Чимин. — Слышишь? Никуда. И ты никуда не денешься. Даже если захочешь. Чонгук не ответил. Только обнял крепче. Чимин чувствовал, как дыхание Чонгука выравнивается, как напряжение постепенно уходит из его плеч. Где-то за окном зашумел ветер, в квартире было тепло и тихо. Чимин первым отстранился. Медленно, нехотя. Он поднял голову и посмотрел на Чонгука. В свете торшера его глаза блестели — не от слез уже, а от чего-то другого. От того, что не помещалось в слова. — Можно? — спросил он тихо. Чонгук не понял сначала. Просто смотрел на него, на то, как Чимин смотрит на его губы, и сердце снова забилось где-то в горле. А потом Чимин наклонился и поцеловал его. Коротко. Осторожно. Словно пробуя — можно ли, не оттолкнет ли, не испугается ли. Губы были мягкими, теплыми, пахли чаем и чем-то еще, чем-то очень Чиминовым, и Чонгук почувствовал, как внутри все переворачивается — но на этот раз не от страха. Чимин отстранился, чуть-чуть, и посмотрел ему в глаза. Спросить, все ли в порядке. Чонгук не дал ему договорить. Он потянулся сам, накрыл его губы своими, и этот поцелуй был уже другим — не робким, не пробующим. Он был долгим, тягучим, как тот вечер, когда они впервые поужинали вместе. Нежным, как прикосновения Чимина, которые Чонгук так боялся потерять. Чимин выдохнул ему в губы, и это дыхание смешалось с его, и они сидели на полу, обнявшись, целуясь, и время перестало существовать. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба были красными, со сбившимся дыханием, но в глазах Чимина было столько света, что Чонгук не мог на него смотреть — и не мог отвести взгляд. — Вау, — выдохнул Чимин. — Вау, — согласился Чонгук. Они помолчали. Потом Чимин улыбнулся, и Чонгук не выдержал — улыбнулся в ответ. — Остаться. — сказал Чонгук. Голос его был хриплым, но твердым. — На ночь. Можно? Чимин посмотрел на него внимательно, и в его глазах была такая нежность, что у Чонгука защемило в груди. — Можно, — просто ответил Чимин. Они поднялись с пола. Чонгук чувствовал, что ноги немного дрожат, но это было неважно. Чимин пошел в ванную, обернулся: — Иди за щеткой. Я пока полотенце найду. Чонгук кивнул и выскочил в коридор. Свою дверь открыл, прошел в ванную, схватил зубную щетку и замер. Надо ли взять что-то еще? Он вернулся к Чимину с щеткой в руке и пустыми руками. — Я ничего не взял, — сказал он, чувствуя себя немного глупо. — А что ты хотел взять? — Чимин уже стоял в ванной, протягивая ему чистое полотенце. — Футболку? Штаны? — Ну, это было бы логично... — Бери мои, — сказал Чимин так просто, будто это было само собой разумеющимся. Вопрос о том, что он мог бы сбегать к себе и переодеться, не поднял никто. Они встали перед раковиной, и Чонгук заметил, как это странно — чистить зубы вместе. Два отражения бок о бок в зеркале, две щетки, одна зубная паста. Чимин, не глядя, подвинул ему стакан с водой, и Чонгук поймал себя на мысли, что ему нравится эта обыденность. Эта тихая, новая, своя обыденность. Когда они закончили, Чимин полез в шкаф, достал мягкую футболку и свободные спортивные штаны. — Держи. Должно быть нормально. Мы почти одного роста. Чонгук взял одежду. Футболка пахла Чимином — тем же, чем пахли его губы, его волосы, его подушка. Он надел ее, и хоть она была немного меньше привычного размера, от того, что она Чимина, было уютно. Чимин надел свою — почти такую же, только с другим принтом. Посмотрел на Чонгука, улыбнулся. — Тебе идет. — Мне идет твоя футболка? — Чонгук приподнял бровь. — Тебе идет быть здесь, — тихо сказал Чимин. Они погасили свет и легли в кровать. Ту самую, на которой уже спали однажды — Чонгук у стены, Чимин на краю, с целым морем между ними. Сейчас Чимин забрался под одеяло и посмотрел на Чонгука: — Иди сюда. Чонгук лег рядом. На этот раз не на краю. Ближе. Так, что они касались коленками. Чимин погасил торшер, и комната погрузилась в темноту. Но через минуту Чонгук почувствовал, как его руки коснулись — теплые пальцы нашли его ладонь, сжали, переплелись. — Не бойся, — прошептал Чимин в темноте. — Я здесь. Чонгук сжал его руку в ответ. Он не знал, получится ли у него быть тем, кого можно не бояться потерять. Но сейчас, лежа рядом с Чимином, слушая его дыхание, чувствуя тепло его ладони в своей, он понял: он готов попробовать. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — ответил Чимин. И Чонгук почувствовал, как его целуют в уголок губ — легко, почти невесомо. Он улыбнулся в темноту и закрыл глаза.

***

Чонгук проснулся оттого, что стало светло. Он не помнил, когда в последний раз просыпался от света — обычно шторы в его комнате были задёрнуты всегда, даже днём. Здесь же они остались открытыми, и утреннее солнце заливало комнату мягким, тёплым светом. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Рядом, под боком, спал Чимин. Голова его лежала на подушке, волосы разметались, руки все еще были сплетены. Чонгук смотрел на него. На длинные ресницы, которые отбрасывали тени на щеки. На губы, чуть приоткрытые, и дыхание, ровное, спокойное. На нос, который казался во сне ещё мягче, чем обычно. На то, как свет падает на его лицо, делая его таким настоящим — мягким, уязвимым, просто Чимином, который спит рядом и держит его за руку. Чонгук не мог отвести взгляд. Ему хотелось запомнить это — каждую деталь, каждую морщинку от подушки, каждую прядь волос, которая упала на лоб. Он протянул свободную руку, чтобы поправить эту прядь, но в последний момент остановился. Не захотел будить. И тут зазвонил будильник. Резко, громко, врываясь в тишину, разбивая идиллию вдребезги. Чонгук вздрогнул, Чимин дёрнулся, и их руки разжались. Чимин вслепую потянулся к телефону, нащупал, выключил. — Чёртов будильник, — пробормотал он в подушку. Чонгук замер, глядя, как Чимин потягивается — медленно, сладко, выгибаясь всем телом, как кот, который только что проснулся. Потом Чимин повернулся к нему, открыл глаза и расплылся в улыбке. В ней было всё: и утренняя нежность, и память о вчерашнем вечере, и какая-то детская, беззащитная радость. — Ты здесь, — сказал он. — Я здесь, — ответил Чонгук. Чимин потянулся к нему, обхватил его лицо ладонями. Пальцы были тёплыми, мягкими, и Чонгук почувствовал, как внутри разливается что-то огромное, невыразимое. Чимин поцеловал его в нос. Коротко, легко. Потом в лоб — чуть дольше, будто желая спокойного дня. Потом в веки — сначала левый, потом правый, с такой нежностью, что у Чонгука перехватило дыхание. Он лежал, закрыв глаза, и чувствовал эти поцелуи, каждый, как подарок. Когда Чимин отстранился, Чонгук всё ещё не открывал глаза — боялся, что это сон. — Эй, — прошептал Чимин, и его дыхание коснулось лица. — Чонгук, ты тут? Чонгук открыл глаза и увидел улыбающегося Чимина совсем близко. Тот всё ещё держал его лицо в ладонях, и в его глазах была такая нежность, что слова казались лишними. — Мне нужно на работу, — сказал Чимин. Голос его был хриплым, утренним. — Я отдал бы все деньги мира, если бы мог остаться. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько сожаления, что Чонгук невольно улыбнулся в ответ. — Я тоже, — сказал он. Чимин вздохнул и отстранился. — Надо вставать, — сказал он решительно. — Иначе мы так и пролежим до вечера. Они сели на кровати, и Чонгук заметил, как Чимин старается не смотреть на него, потому что иначе они действительно никуда не уйдут. Чимин встал первым, потянулся ещё раз и скрылся в ванной. Чонгук остался сидеть на кровати, чувствуя, как тепло ещё не отпускает его, но, приложив усилие, пошел на кухню, чтобы приготовить завтрак. Холодильник Чимина был почти пуст — но Чонгук знал это. Знал, что яйца лежат на второй полке, хлеб — в хлебнице, масло — на дверце. Потому что это он сам всё это купил, зная, что Чимин снова не будет нормально есть, если о нём не позаботятся. Он разогрел сковороду, взбил яйца, нарезал хлеб. Заварил кофе. Всё делал быстро, но аккуратно, так, чтобы успеть до того, как Чимин выйдет. Через десять минут в ванной звук льющейся воды сменился попеременным открыванием и закрыванием баночек и шкафчиков, шорохом одежды, а потом послышались шаги. Чонгук обернулся. Чимин стоял в дверях кухни, и это был уже не тот Чимин, который двадцать минут назад целовал его веки и говорил про отданные за утро деньги. Это был преподаватель. Тот самый, который каждое утро собирается и идёт читать лекции студентам, которые его обожают. Белая рубашка, заправленная в строгие брюки. Волосы уложены, но небрежно — так, чтобы казалось, что он просто провёл рукой, хотя на самом деле потратил минут пять. В руке — портфель, на лице — спокойная, уверенная улыбка. Чонгук смотрел на него, не отрываясь. — Что? — спросил Чимин, заметив его взгляд. — Ничего, — Чонгук поставил перед ним тарелку с яичницей и тостами. — Просто... я не знаю, какой твой вид я люблю больше. — Какой вид? — Чимин сел за стол, приподняв бровь. — Ну, — Чонгук сел напротив, чувствуя, как щеки начинают теплеть. — Есть Чимин — преподаватель теории вероятности. Сексуальный, уверенный, тот, перед которым студенты трепещут. Чимин поперхнулся кофе. — А есть Чимин, который только что проснулся, — продолжил Чонгук, глядя в свою тарелку, потому что смотреть на Чимина было слишком. — С растрепанными волосами, опухшими глазами, который говорит, что отдал бы все деньги мира, чтобы остаться. Он замолчал. Чимин не отвечал. — И я не знаю, какой мне нравится больше, — закончил Чонгук. Тишина затянулась. Чонгук поднял глаза и увидел, что Чимин смотрит на него с выражением, которое сложно было описать. В его глазах была нежность, удивление и что-то ещё, очень большое, что не помещалось в улыбку. — Чонгук, — сказал Чимин. — М? — Ты сейчас пытаешься меня убить, да? Чонгук не понял. Чимин отложил вилку, наклонился через стол и поцеловал его в уголок губ. — Я опаздываю, — сказал он. — И если ты скажешь ещё что-то такое, я никуда не пойду. Чонгук улыбнулся. — Ешь, — сказал он. — А то остынет. Чимин доел за три минуты, тосты проглотил, не жуя, кофе допил на ходу. У двери он обернулся, и Чонгук заметил, как он колеблется. — Я сегодня задержусь, — сказал Чимин. — Студенты сдают курсовые. Но вечером... — Вечером заходи, — сказал Чонгук. — Я приготовлю ужин. Чимин улыбнулся, и в этой улыбке было всё: и утро, и вчерашний вечер, и обещание того, что будет дальше. — Тогда до вечера, — сказал он и быстро приподнялся к Чонгуку, чтобы оставить на его губах легкий поцелуй. — До вечера, — ответил Чонгук, чувствуя что его сердце вот-вот взорвется от счастья. Дверь закрылась. Чонгук остался на кухне один, посреди двух тарелок и двух чашек, и чувствовал себя так, будто всё только начинается. Он убрал со стола, вымыл посуду и только потом пошел в ванную. В зеркале отражался он сам — в чужой футболке, с растрепанными волосами, с припухшими после сна глазами. И с улыбкой, которую он не мог спрятать.