Двое на одного... Я выиграл!

×××

Поляна, на которой притаился цирк, встретила вечер неласково. Небо над ней затянуло густой свинцовой пеленой, не просто облаками, а какой-то омерзительной жирной дымкой, будто кто-то вылил туда несколько вёдер старого масла и перемешал с пеплом. Солнце, которое ещё час назад робко просвечивало сквозь тучи, окончательно сдалось и уползло за горизонт, оставив после себя лишь грязную полосу цвета запёкшейся крови. Та быстро почернела, и небо превратилось в одну сплошную давящую тяжесть. Ветер, холодный, пронизывающий до костей, налетал порывами, словно кто-то невидимый бил по земле огромным веслом. Он гнул чахлые деревья, росшие на границе пустыря, заставлял их полугнившие ветви скрежетать друг о друга, издавая звуки, похожие на старческий кашель. Казалось, деревья пытались что-то сказать, но забыли слова и теперь только хрипели и стонали. Влажная земля под ногами проминалась, как пережёванная жвачка. Капли редкого противного дождя, не первого, а какого-то вязкого, неохотного, падали с неба и разбивались о ткань шатров с тихим неприятным шипением. Ткань эта, когда-то яркая, сейчас выглядела так, будто её выварили в грязи и высушили на сквозняке: блёклая, кое-где порванная, с пятнами, которые могли быть и старыми чернилами, и чём-то похуже. Воздух был наполнен запахом сырости, железа ещё чего-то сладковатого, приторного, отчего начинало сосать под ложечкой. Это пахло из чёрного шатра, где пировали особые гости. Джестер стоял у входа в свой шатёр, чёрно-фиолетовый, с серебряной вышивкой над входом, изображающей перевёрнутую луну-улыбку. Маска на его лице, всегда неизменная, насмешливая, с прищуренными глазами и кривой ухмылкой, сейчас казалась не весёлой, а какой-то потусторонней, как у языческого идола, которого забыли на капище. Он скрестил руки на груди и смотрел на небо. Погода не радовала. Такое затишье перед бурей он чуял нутром, старым звериным чутьём, которое не раз спасало и его, и цирк. «Будто зверь перед прыжком», — подумал Джестер, и от этой мысли его пальцы сжались в кулаки. Он уже хотел вернуться внутрь, когда заметил движение сбоку, у шатра Доктора. Ткань бирюзового шатра колыхнулась, но не от ветра. Из-за угла показалась фигура, высокая, закутанная в поношенное пальто и длинный шарф, который волочился по земле, собирая грязь. Шарф был когда-то бордовым, но теперь его цвет напоминал засохшую бруснику. Мужчина, а это был мужчина, хотя лицо скрывал воротник, а руки длинные перчатки, приближался к Джестеру быстро, насколько мог, но с той странной, дёрганой походкой, которая бывает у тех, кто не привык ходить на двух ногах. Его глаза, сине-серые, с вертикальными зрачками, блеснули в сумерках, как лунные блики. Шут не сдвинулся с места. Он ждал. — Доброго дня, гость — произнёс он, когда монстр остановился в нескольких шагах. Голос артиста был вежливым, как у хорошего метрдотеля, а острый взгляд не бил в глаза, смотря чуть мимо, на кончик шарфа. — Хотите что-то спросить? — Здравствуй, Джестер, — ответил тот. Голос его был скрипучим, как будто вилкой водили по стеклу, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он привык не говорить, а щёлкать клювом или рычать. — Хотел поблагодарить тебя за прекрасный обед. Куколка была… нежная. Давно я не ел такой вкусной. — Рад, что угодил. Монстр переступил с ноги на ногу, и Джестер заметил, как его длинные?неестественно тонкие пальцы сжались в кулак и разжались. Жест выдавал волнение. — А ещё, — продолжил гость, наклоняя голову к плечу, — я в очереди учуял некий приятный запах. Он исходил от одного человека. Молодой, с тёмными волосами. Вкусный, очень вкусный. Я даже… — Он запнулся, будто стыдясь того, что собирался сказать, но всё же договорил: — …я даже слюной захлёбывался, когда он проходил мимо. Сдерживался, как мог. Джестер внутренне напрягся, но внешне не подал виду. — Этот человек был на представлении? — спросил он как можно равнодушнее. — Да. У него был красный билет в кармане. Я видел. — Глаза монстра расширились. — К сожалению, я не смог увидеть его на обеде. Видимо, вы решили оставить самое вкусное себе, а? — Он залился клокочущим смехом, коротким, отрывистым, как лай больной собаки. — Я понимаю, хозяин - барин. Себе тоже хочется забрать кусок послаще. Но тогда, — он вдруг стал серьёзным, и его жёлтые глаза сузились до щёлочек, — тогда не стоит выпускать этот лакомый кусочек на прогулку. Потому что в следующий раз его может учуять не приличный монстр, а тот, кому плевать на то, что это чужая добыча. И тогда… тогда ваш цирк лишится не только сладкого, но и, возможно, посетителей. Ибо в давке и панике — кто знает? Он поклонился, неловко, угловато, и, не дожидаясь ответа, развернулся и потопал в тьму парка. Шарф волочился за ним, как длинный язык. Джестер остался стоять, впаянный в сырую землю. Его руки сжались в кулаки так, что когти впились в ладони, и из-под перчаток проступили тонкие струйки крови, алой, густой, почти не пахнущей. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только холод, поднимающийся изнутри. «Красный билет. Красный, значит, его ему дал Пьеро. И почему я до сих пор не знаю о нём?» Шут отогнал тревогу и повернулся к шатру Доктора. Ткань колыхалась на ветру, и в образовавшуюся щель пробивался тусклый свет, не масляный, не свечной, а какой-то болезненно-красный, как у аварийных ламп. Внутри что-то мерно гудело, может быть, приборы, а может быть, сам Доктор напевал под нос старые песни о кровопусканиях и том, что происходило в больницах прошлого века. Джестер шагнул внутрь. Шатёр Доктора был самым страшным местом во всём цирке не потому, что там пытали, а потому, что там изучали. Тьма внутри казалась почти осязаемой, плотной, как желе, и такой же липкой. Стены, затянутые тканью с тёмно-бурыми пятнами возле сцены (кровь — отмыть можно, но не хотелось), скрывали очертания странных приборов: стеклянные колбы, наполненные мутными жидкостями; металлические крюки, свисающие с потолка; цепи, вмурованные в пол, с кандалами, в которых когда-то бились люди. Теперь кандалы были пусты, но следы зубов на коже, на той, что оставалась на стальных браслетах, говорили о многом. И куклы. Большое множество марионеток неизвестного назначения. В центре, за столом из нержавеющей стали (который Доктор называл «операционным», а остальные — «пыточным»), стоял сам хозяин шатра. Чёрный плащ, расшитый изнутри циановым, свисал с его широких плеч почти до пола. На лице маска с двумя круглыми линзами, похожими на глаза стрекозы, и длинным клювом, как у чумных докторов прошлого. Из-под маски доносилось шелестящее дыхание и тихое бормотание, перечисление химических формул, частей тела, названий ферментов. Перед Доктором, в специальном зажиме, стояла пробирка с тёмно-красной, почти бронзовой жидкостью. — Доктор, — сказал Шут, и его голос прозвучал глухо в этом царстве стерильного безумия. — Ты давно не показывался. Тебя что-то тревожит? Доктор поднял голову, медленно, как танк, разворачивающий башню. Его линзы блеснули. — Нет, — ответил он, и его голос был ровным, бесстрастным, как у машины, что шло в разрез с произносимым. — Скорее я воодушевлён. Заинтересован. Ошарашен. — Чем? — Этим. — Доктор протянул руку в перчатке к пробирке и бережно, как драгоценность, поднял её. — Погляди. Это кровь человека. Но она отличается от всего, что я видел за все годы практики. Его лейкоциты реагируют на наш яд так, будто пытаются его… отторгнуть. Проигнорировать. Но при этом его феромоны действуют на таких, как мы, как на мартовских котов. Понимаешь, о чём я? — Понимаю, — Джестер сделал шаг вперёд, и его ботинок хрустнул по сухой корке, оставшейся на полу. — Где ты взял эту кровь? Доктор пожал плечами, костлявыми, острыми, как лопатки. — Молодой человек. Темноволосый. С красным билетом. Он пришёл на представление два дня назад. Прикатился мне под ноги, когда споткнулся на склоне. Я… не удержался. Рана на его плече не заживала, а яд скопился на внешнем слое эпидермиса, не проникая глубже. — И ты его отпустил? — Конечно. — В голосе Доктора прозвучало удивление, будто вопрос был глупым. — Не сразу, конечно. Я обработал рану, вколол слабое успокоительное. Он ушёл. Скорее всего за территорию цирка, потому что я его больше не встречал. Джестер почувствовал, как холод внутри него становится плотнее. — Когда это было? — Два дня назад, — повторил Доктор, не отрывая взгляда от пробирки. — Может, чуть больше. Я не слежу за временем, когда работаю. — Его имя? — спросил Джестер, хотя уже знал ответ. Такие совпадения не случайны. — Гарри, — тихо сказал Доктор, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на благоговение или маниакальный интерес. — Слишком простое имя для такого интересного экземпляра. Ты не находишь? Шут не ответил. Он развернулся и вышел из шатра, не попрощавшись. Ткань полога захлопнулась за ним, и на миг Джестеру показалось, что он унёс на одежде запах формалина и железа. Он направился к выходу с территории цирка, туда, где Билетёр уже закрывал ворота после последних посетителей. Вечерний воздух стал ещё холоднее, и первые капли дождя, не редкие, а настоящие, хлёсткие, начали барабанить по ткани шатров. Ветер завывал в ржавых конструкциях, и звук этот напоминал плач. Билетёр стоял у входа, утончённый, элегантный, в идеально сидящем на нём синем костюме. Его лицо, обычно нейтрально-приветливое для гостей, сейчас было сосредоточенным и усталым. Он запирал огромный висячий замок. — Билл, — окликнул его Джестер, подходя. — Мне нужно собрать всех. Билетёр обернулся, и его глаз, белый, как шаровая молния, внимательно оглядел главу цирка. — Что-то случилось? Арлекин и Пьеро снова подрались? — спросил он с лёгкой усмешкой, но усмешка была дежурной. Он видел напряжение в каждом жесте Джестера, в том, как тот сжимал кулаки, как его плечи были отведены назад, как он слегка наклонял голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего другие не слышали. — Нет. Хуже. — Джестер кивнул в сторону общего шатра. — Собираемся через час. Предупреди этих двоих. Я позову Дока и провожу гостей. — А о чём… — О посетителе. С красным билетом. Который, оказывается, уже который день ходит по нашему цирку и в итоге привлёк внимание «особых» посетителей. — Джестер помолчал, глядя на Билла в упор. — И у которого Доктор взял кровь для экспериментов без моего ведома. Этот человек пахнет на весь парк как кусок свежего мяса. Билл присвистнул тихо, беззвучно, только губами. Кажется, он знал о этом Гарри. Не удивительно, ведь именно половинчатый встречал прихожан. — Понял, — сказал он. — Через час. Я всё сделаю. Он повернулся и направился к шатру Арлекина, а Джестер остался у ворот, провожая взглядом последние огни города, видневшиеся вдалеке. Где-то там, среди этих огней, жил или ночевал человек по имени Гарри. Тот самый, который не знал, что его кровь — это сокровище, а его запах — смертный приговор. Джестер поднял руку, посмотрел на свои ладони, на тонкие перчатки, под которыми скрывались когти. Он сжал пальцы в кулак и медленно, с усилием разжал. — Будь что будет, — сказал он ветру. Ветер не ответил. Только лизнул его маску холодным влажным порывом. --- Ночь опустилась на цирк, словно тяжёлый саван, сотканный из чужих сожалений и чьей-то давно забытой агонии. Тьма не просто наступила, она приползла из низин, обтекла шатры липкими языками, заползла под полог и затаилась там, где её никто не ждал. Небо над парком превратилось в спёкшийся рубец, густой, багрово-чёрный, с редкими звёздами, похожими на гнойные прыщи на больной коже. Луны почти не было видно, лишь бледная призрачная дуга, тусклый полумесяц, который тонул в мареве, как старый серебряный нож, забытый на дне болота. Свет, который он источал, был стерильным, мёртвым, похожим на фосфоресценцию гниющих костей. Он не освещал, он высвечивал, делая каждый изъян, каждую трещину, каждое пятно на ткани шатров болезненно очевидным. Тени под этим светом росли неестественно, тянулись из-под каждого камня, каждой складки, будто кто-то разлил чернила по земле, и они ещё не успели впитаться. Ветер пришёл с востока, принося с собой запах сырой земли, прелых листьев и чего-то сладковато-приторного, отчего ныли зубы. Он не дул, он скрёбся, как бездомный пёс, пытающийся открыть дверь. Шатры вздрагивали, издавая звуки, похожие на вздохи, длинные, надрывные, словно под их ветхой тканью кто-то медленно умирал и не мог испустить дух до конца. Трава под ногами мягко и беззвучно прогибалась. Каждый шаг оставлял ямку. Где-то ухала сова, охотящаяся на грызунов. Воздух был плотным, невидимой плёнкой оседал на коже, на одежде, на ресницах. Хотелось стряхнуть его, но он возвращался, цепкий, как паутина, и колол горло где-то внутри, не давая дышать полной грудью. Тишина, воцарившаяся после заката, была не просто отсутствием звуков. Это была тишина ожидания. Тишина зверя перед прыжком. Даже старые доски под ногами перестали скрипеть, боялись спугнуть то, что должно случиться. И в этой тишине каждый звук, кашель, шорох ткани, стук собственного сердца, казался неприличным, громким, как выстрел в храме. --- В общем шатре, оранжевом, одном из самых старых, прошитом грубыми нитками, горел единственный фонарь. Масло в нём было необычным: оно давало не жёлтый, а мутно-зелёный свет, похожий на мерцание болотных огней. Тени под этим светом вели себя странно, не слушались законов физики, ползли вверх по стенам, закручивались спиралями и иногда, если долго смотреть, складывались в лица, те, которых здесь не было, но которые помнили все. Джестер сидел во главе длинного стола, сколоченного из корабельных досок, откуда они взялись никто не спрашивал. Его маска, вечно насмешливая, сейчас казалась невесёлой, тонкая улыбка искривилась в гримасу, а тёмные глазницы с фиолетовыми искрами зрачков смотрели куда-то вглубь шатра, туда, где темнота была такой плотной, что её можно было резать ножом. Пальцы хозяина цирка, длинные лежали на столе сложенной пирамидкой. Они не двигались. По правую руку от Джестера сидел Билл, единственный из всех, кто не носил полностью белой или чёрной маски. Он смотрел прямо перед собой, на мятую карту цирка, расстеленную на столе, но видел не её, видел будущее. То будущее, где порядок, за которым он следил много лет, дал трещину. Его руки лежали на коленях, и только указательный палец правой руки выстукивал неслышный ритм: раз-два, раз-два, раз-два, как секундомер, отсчитывающий последние минуты чьей-то жизни. По левую руку, но чуть поодаль, потому что никто не хотел сидеть слишком близко к нему, пристроился Доктор. Его бирюзовый плащ, расшитый каббалистическими знаками у воротника, свисал до самого пола, скрывая то, что делали его руки. Но запах, сладковатый, химический, с нотками формальдегида и металла, выдавал его присутствие даже раньше, чем скрип его кожаных перчаток. Маска Пятого, с двумя круглыми линзами, похожими на два фонарика, слабо поблёскивала в зелёном свете. Время от времени из-под неё доносилось бормотание, обрывки фраз, формулы и определения, которые никто из присутствующих не понимал в должной мере. Арлекин стоял, облокотившись на стену холодильника. Он всегда стоял, говорил, что так «лучше видно их всех». Его разноцветный костюм сейчас казался не весёлым, а диким, как чешуя особо ядовитой змеи. Швы на костюме местами расходились в узоре сердец и ромбов. Маска же, с нарисованной улыбкой во весь рот и острыми зелёными росчерками на щеках. Он переминался с ноги на ногу, и каждый его шаг звенел бубенцами на концах хвостов шапки, надрывно, как звук разбитого стекла. Пьеро сидел на пустом ящике из-под провизии, его принесли сюда после того, как он сломал стул на одном из собраний во время перепалки с Арлекином. Беловолосый сжался в комок, обхватив руками колени, и медленно раскачивался вперёд-назад, как маятник старых часов. Его алый костюм, усыпанный полосами и бубнами, казался одним большим кровавым пятном. Трёххвостая шапка с белых волос съехала набок, открывая вид на парочку белоснежных рогов. Лицо Пьеро, обычно задумчивое и отстранённое, сейчас было искажено страданием. Губы его шевелились, но не издавали звуков, он разговаривал с кем-то, кого здесь не было. — Я собрал вас, — начал Джестер, и голос его прозвучал как похоронный звон, — не для игры. Не для праздного любопытства. Наш цирк, наша крепость, наше убежище, стоит на грани. Не снаружи, изнутри. — Он обвёл всех взглядом, задержавшись на Пьеро чуть дольше, чем на остальных. — Сегодня ко мне подошёл один из «особых гостей». Он не назвал своего имени, но вы его знаете по неизменному бордовому шарфу. Он сказал, что учуял добычу. Сочную, мягкую, особенную. Такую, от которой у него навострились инстинкты. Арлекин фыркнул, звук получился похожим на предсмертный хрип. — Добыча, значит. И много кто мог учуять? — Достаточно, — холодно ответил Джестер. — Чтобы растерзать толпу людей. — Мы не можем этого допустить, — подал голос Билл. Впервые за всё время с начала собрания. Голос его был низким, спокойным, как вода в мёртвом озере. — Мы даём убежище и питание отчаявшимся. И никого не следовало подпускать к чёрному шатру. — А если он сам решил умереть? — встрял Арлекин, и в его голосе проскользнула язвительная нотка. — Может, ему будет даже приятно стать чьим-то ужином? Говорят, у некоторых такие фетиши. — Замолчи, — тихо, но весомо сказал Джестер. Арлекин скрестил руки на груди, но замолчал. Только бубенцы на его шапке тихонько звякнули, коротко, как дрожь. — Доктор, — Джестер повернулся к учёному. — Ты что-то знаешь об этом человеке. Ты брал его кровь и не сказал мне. Расскажи сейчас. И не смей врать. Доктор встрепенулся, как паук, которого тронули за край паутины. Его линзы блеснули. — Я взял пробник, — произнёс он голосом, похожим на шорох осенних листьев по асфальту. — Да. Совсем немного, просто безобидный анализ. Я хотел убедиться, что гость здоров. Он выглядел бледным, знаете ли. — Не уходи от темы, — осадил его Билл. Доктор вздохнул, скрипуче, с лёгким шипением. — Хорошо. Его зовут Гарри. Он пришёл на представление день или два назад. Бежал со стороны синего шатра и споткнулся о корягу. Скатился мне под ноги и я привёл его на приём. Он выглядел напуганным и напряженным. Он… любопытный. Задаёт вопросы и дерзит. И его кровь… — Он достал из складок плаща ту самую пробирку, узкую, из тёмного стекла, с корковой пробкой. Внутри плескалась жидкость, не алая, как нормальная кровь, а густая, цвета старой бронзы, с крошечными золотистыми вкраплениями, которые мерцали, даже когда пробирка стояла неподвижно. Похоже, Пятый уже успел с чем-то её смешать, и это выявило свои результаты — Это кровь Гарри, — сказал Доктор, и имя прозвучало в тишине шатра как приговор. — Взгляните. Его эритроциты содержат микроэлемент, которого нет ни у одного человека, с которым я работал. А я работал со многими, вы знаете. Пьеро поёжился, он знал. Все знали. — Его лейкоциты реагируют на наш яд не как защитная система, — продолжал Доктор, и в его голосе появилась одержимость. — Они пытаются отторгнуть его. Переработать. Использовать. Вы понимаете? Этот человек не простой. Он имеет другое ДНК. Это может быть ключом. — Ключом к чему? — спросил Арлекин, и в его голосе впервые прозвучало не притворное равнодушие, а живое, жадное любопытство. — К бессмертию? — Доктор рассмеялся, коротко, сухо, как треск сухой ветки. — К силе? К независимости от количества дураков? Его тельца восстанавливаются без закономерного для человеческих клеток итога. Я не знаю, как это работает. Но я должен узнать. Я должен изучить его, понять, как устроены его сосуды, из чего состоят его кости, как реагирует его мозг на нас. — Он сжал пробирку так, что стекло жалобно скрипнуло. — Он мой. Я выяснил эту информацию первым. — Ты взял кровь без спроса! — выкрикнул Пьеро. Голос его сорвался, высокий, отчаянный, как крик чайки над штормовым морем. Он поднялся с ящика, и все увидели, как он дрожит, мелко, по-звериному, всем телом. — Ты не имел права! Он мой! Использует мой билет, я первым отметил его. — Как трогательно, — прошептал Доктор. — Пьеро защищает свою игрушку. И нет, согласие пациента было получено. — Он не игрушка! — Пьеро шагнул вперёд, и в его глазах, золотых, текучих, словно расплавленный мёд, зажглись искры. — Он мой. Милорд не боится так, как другие. Ему интересно. Я ему... Голос его пресёкся. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись в беззвучной истерике. Как у ребенка. Арлекин сделал шаг к нему и тут же замер, словно обжёгшись. Его рука, протянутая было к Пьеро, повисла в воздухе, пальцы сжались в кулак и медленно опустились. — Это всего лишь человек, — сказал Арлекин, и его голос прозвучал деревянно, неестественно. — Всего лишь кусок мяса, который слишком долго пробыл на солнце. Забудь о нём, Пьеро. Их много, таких Гарри. Найдёшь кого-то поинтереснее. — Ты врёшь, — выдохнул Пьеро, не отнимая рук от лица. — Ты сам чувствуешь его запах. Я видел, как ты крутил головой, когда он проходил мимо. Арлекин резко отпрянул, будто его ударили. — Ничего подобного! — Тихо! — рявкнул Джестер, и в его голосе зазвучала древняя звериная сила, заставившая даже тени на стенах сжаться. — Хватит. Я не для того собрал вас, чтобы вы грызли друг другу глотки. Он встал, медленно, опираясь на стол костяшками пальцев. Зелёный свет фонаря упал на его маску, и та на миг ожила: нарисованная улыбка стала шире, фиалковые глаза зажглись насмешкой. — Билл, — сказал он. — Ты видел его поведение ближе всех, раз он посетил твой шатёр. Что ты думаешь об этом Гарри? Билл вздохнул, глубоко, как перед нырком в ледяную воду. — Я думаю, — начал он, — что этот человек… опасен. Не потому, что он сильный или умный. А потому, что он разный. Он не вписывается. У него слишком понимающий взгляд, как будто он видит дальше, чем ему показывают. Всё представление он вёл себя так, будто видел что-то похуже. Но на последнем зеркале его состояние внезапно изменилось, став напуганным... У него запах, который сводит с ума наших особых гостей, но сам он при этом человек, а не монстр. Он чужой среди своих и чужой среди нас. И такие всегда катализаторы. Они разрушают системы, даже не желая того. Просто своим существованием. Он обвёл взглядом присутствующих. — Наш цирк — это система. Хрупкая, равновесная, выстроенная десятилетиями. Любой новый элемент, особенно такой яркий, такой заметный, может сместить баланс. Я не хочу рисковать. Ни ради чьих бы то ни было сантиментов, ни ради научного любопытства, ни ради… — он взглянул на Пьеро, — ни ради иллюзии любви. — Это не иллюзия! — прошептал Пьеро. — Для нас любая любовь к человеку - иллюзия, — жёстко сказал Билл. — Они живут в среднем семьдесят лет. Мы — вечность. Или почти вечность. Ты готов похоронить его через пятьдесят лет? Или раньше, если другие доберутся до него из-за запаха? Пьеро не ответил. — Если приписать его к розовому шатру, тогда всё вернётся в колею. Если оставить здесь, он будет маяком, который притягивает беду. У меня есть только одно решение, которое гарантирует безопасность цирка: отдать его Доктору. Доктор проведёт исследования, и после этого… после этого Гарри не станет. Проблема исчезнет. — Что значит «не станет»? — спросил Арлекин, и в его голосе не было насмешки. Только любопытство, холодное, хирургическое. — То и значит, — ответил Билл, не моргнув глазом. — После исследования тело будет съедено или выброшено. Никаких проблем. Наступила тишина. Такая, что слышно было, как где-то далеко, за пределами пустыря, лает собака, равнодушно, будто лает на ветер. — А если я не позволю? — сказал Пьеро, и голос его стал низким, чужим, похожим на звук натягиваемой тетивы. — в конце концов, никто не почуял его раньше, а милорд приходил не один раз. — Ты не сможешь нас остановить, — ответил Билл без жестокости, просто констатируя факт и игнорируя последнюю фразу. — Ты самый сильный из нас, но не непобедимый, Пьеро. Ты знаешь это. Твоя эмоциональность и нестабильность - слабое место. — Билл, — мягко сказал Джестер, точно выбрав момент, когда стоит надеть на железную руку бархатную перчатку. — Не надо давить на больное. Он встал из-за стола и подошёл к Пьеро со спины, положил ладони ему на плечи, сжав в властном, но не жестоком захвате. — Я понимаю тебя, — сказал он тихо. — Я помню, каково это, когда тебе кажется, что ты нашёл что-то светлое. Но этот свет — он для нас ядовит. Понимаешь? Мы порождение тьмы. Нам не место рядом с фонарём. Если мы попытаемся удержать его, сгорим сами и сожжём его. — Но он… он смотрел на меня… — Пьеро поднял искажённое противоречиями лицо. — Он смотрел на меня, и в его глазах не было страха. Только… только удивление. Как будто я был… человеком. — Ты не человек, — сказал Джестер, и в его голосе прозвучала печаль, которую он так долго прятал. — И никогда им не был. Но это не делает тебя хуже. Просто… другим. Он отнял руку и вернулся на своё место. — Арлекин. — Джестер взглянул на разноцветного шута. — Ты до сих пор не высказался по существу. Только остроты точишь. Что ты думаешь? Арлекин долго молчал. Он смотрел на свои руки, на длинные когтистые пальцы. Потом поднял глаза, изумруды зрачков сверкнули. — Я думаю, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова, — что этот Гарри… он и правда особенный. Я чувствовал его вкус. Сладкий, чуть горький, как… как апельсиновая мякоть с кровью. Я хотел… я хотел его себе. Запятнать. Увидеть настоящий страх, который может прятаться за бравадой. — Брюнет сжал кулаки так, что костяшки захрустели. — Но если он так не вписывается, мне всё равно. — Значит, ты за то, чтобы отдать его Доктору? — спросил Джестер. Арлекин кивнул. Один раз. Резко, словно отрубил. Пьеро ещё на моменте про вкус человека метнул в него разъяренный взгляд цвета плавленного золота, но был вынужден сдерживать себя. Сейчас же его руки сжали край одежд так, что ткань затрещала. Арлекин же задумчиво, словно позабыв, что находится не в одиночестве, — а может намеренно — продолжил. — Потому что другой вариант, оставить его на свободе, означает, что я, быть может, попытаюсь его украсть. Для себя. А я… я не хочу становиться Пьеро-вторым. Один одержимый на цирк — это уже много. Пьеро не произнёс ни слова. Он, кажется, вообще перестал реагировать на слова. Он просто сидел, уставившись в одну точку на полу, и его уста беззвучно шевелились. Зрачки менялись с узких щелочек на круги и обратно, не в силах подстроиться под эмоции хозяина. — Доктор, — Джестер повернулся к учёному, меняя вектор разговора. — Ты готов начать в ближайшее время? — Я готов с момента нашей с ним встречи, — ответил Доктор, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на нетерпение. — Нужно только поймать его. И желательно тихо, чтобы не привлекать внимание. Мы можем перехватить его на обратном пути, когда он будет уходить с представления. — Нет! — внезапно выкрикнул Пьеро, вскакивая. Словно только очнулся от той пелены, в которую его загоняли. — Нет, вы не можете! Он не сделал нам ничего плохого! Он просто… он просто пришёл посмотреть на цирк! — Пьеро, сядь, — устало сказал Джестер, возвращая себе устойчивое положение после такого резкого движения. — Нет! — Пьеро отступил на шаг, прижимая руки к груди. В его глазах зажглось что-то опасное, не гнев, не ненависть, а отчаяние, готовое на всё. — Я не дам вам его забрать. Я спрячу его. Я уведу его далеко, где вы не найдёте. Или… или я останусь с ним. Если милорд умрёт, я умру тоже. — Не говори глупостей, — бросил Арлекин, и в его голосе прозвучала язвительность — он не стоит твоей жизни. — А кто стоит? — Пьеро засмеялся, неестественно, надрывно, как сломанный музыкальный ящик. — Стоите вы? Вы, кто решает чужие судьбы, как карты в колоде? Вы, кто смотрит на человека и видит только пробирку с кровью? Вы, кто боится собственных чувств и прячет их за маской? — Он ткнул пальцем в Арлекина, на волне эмоций стараясь ужалить как можно больнее. — Ты хочешь его не меньше моего. Я видел, как ты лез к нему! Ты просто трус! — А ты дурак! — рявкнул Арлекин, делая шаг вперёд. — Влюбиться в человека, который появился всего на несколько часов! Который даже не знает, кто ты такой на самом деле! Он увидит твоё настоящее лицо и убежит быстрее, чем ты откроешь рот! — Молчать! — Голос Джестера перекрыл всё, как удар грома. Он встал, и его тень, освещённая зелёным фонарём, выросла до потолка, нависла над спорщиками, как крыло хищной птицы. — Я принял решение. — Он обвёл всех тяжёлым взглядом. — Мы прикрепляем его к розовому шатру. Доктор, ты получишь его для исследований после того, как я подавлю его волю. Но без летального исхода, пока я не скажу. Ты будешь изучать его организм, его реакции, его пределы. Но жив он останется. Возможно, он даже сможет стать чем-то полезным. Пьеро замер, не веря своим ушам. — Ты… ты не убьёшь его? — Не сразу, — ответил Джестер. И в этом «не сразу» было больше жестокости, чем в любом другом приговоре. — Но ты, Пьеро, будешь за ним присматривать. Ты будешь его тенью. Ты не дашь ему сбежать, если он вдруг сорвётся с поводка. И ты не спасёшь его. За этим проследит Билл. А когда придёт час… мы решим вместе. Может быть, он окажется ценнее живым. Или, может быть, ты сам попросишь нас убить его. Время покажет. — Начнём завтра. А сегодня — все по шатрам. Пьеро, ты не покидаешь цирк до обратного распоряжения. Арлекин, ты следишь за гостями, смотри за тем, чтобы они не заходили дальше положенного. Доктор, приготовь всё нужное. Билл, завтра утром ты составишь план поимки. Без шума, без крови. Живым. Он обвёл всех взглядом. — Вопросы? Вопросов не было. Пьеро медленно поднялся, шатаясь, как сломанная кукла. Уголки его глаз были опущены, но в них впервые за этот вечер затеплился слабый огонёк надежды. Гарри пока жив. Милорд может остаться с ним. Он может... стать его. У них есть всё оставшееся время человеческой жизни, и милорд никуда не уйдёт, не бросит его. Джестер погасил фонарь. Зелёный свет угас, и шатёр погрузился во тьму. Только луна, бледная рана на небе, светила сквозь дыры в ткани, отбрасывая на пол причудливые узоры, похожие на клетки, на цепи, на оскаленные рты. Один за другим они выходили из шатра. Пьеро последним, низко опустив голову. На пороге он замер, обернулся, и его золотые глаза блеснули в лунном свете. — Вы не знаете его, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Он не такой, как вы думаете. Он… он как утреннее солнце. Не фонарь. И если вы попытаетесь погасить его, вы обожжётесь. Все. Он ушёл. Полог упал. Джестер остался один в тёмном шатре. Он достал монету, поднёс к глазам, но в темноте не видел ни орла, ни решки. Тем не менее, он подбросил её, после ловя. Несколько шагов, и Луна осветила очертания рисунка. Решка. Выбор сделан.