Двое на одного... Я выиграл!

×××

Ночь в Норе пахла яблочным пирогом и старым деревом. Пахла детством, которого у Гарри никогда не было, и домом, который никогда не был его — но готов был принять в любую минуту, без вопросов и условий. Где ещё мог отсидеться человек, чья личная жизнь рассыпалась, как карточный домик от одного неосторожного движения? Поттер лежал с открытыми глазами, считая трещины на потолке. Семнадцатая тянулась от люстры к углу, напоминая русло пересохшей реки. Восемнадцатая пряталась за балкой, коварная и незаметная. На девятнадцатой он сбился окончательно, потому что наручи под одеялом пульсировали — глухо, настойчиво, как второй сердечный ритм, который никто не должен слышать. Но Гарри слышал. Чувствовал каждой клеткой, каждой каплей крови, каждым нервным окончанием. Накопительные камни подошли к пределу. Он ощущал это так же отчётливо, как за час до грозы — то давящее, густое напряжение в воздухе, когда природа замирает перед ударом. Магия внутри клокотала, сворачивалась тугими узлами, искала выход, давила на рёбра изнутри. Если не сменить сейчас — она начнёт вырываться неконтролируемо. А это — взрыв в лучшем случае. Или хуже. Гарри не хотел думать о «хуже». Не сегодня, когда в доме спали дети Виктуар и Доминик, которых Молли оставила на выходные, а где-то в мансарде посапывала Роза, приехавшая погостить. Слишком много невинных жизней под одной крышей. Он бесшумно скатился с кровати — движение отработанное, привычное, как у солдата, который годами не спит спокойно. Даже после семи послевоенных лет и отсутствия регулярных нагрузок аврора Поттер не стал дряхлой развалиной. Магия поддерживала его в отличной форме, подтягивала мышцы, не давала заплывать жиром и терять реакцию. Казалось, тело помнило каждую тяжёлую тренировку с командой квиддичистов в школьные годы — резкие манёвры на метле, внезапные ускорения, перехваты снижением в крутом пике. Рон храпел, разметавшись по соседней кровати в позе морской звезды. Одна рука свесилась с одеяла, пальцы касались половиц; вторая покоилась на животе, вздымавшемся в такт богатырскому дыханию. На полу валялись обёртки от «Шоколадных лягушек» — три штуки, все смятые, — и чей-то носок оранжевого цвета, потерявший пару несколько дней назад и теперь обречённо дожидавшийся участи быть съеденным Коростой-лунной. Сегодня Рон решил переночевать здесь, в общей гостиной комнате для гостей, оставив Гермиону в их личной спальне на втором этаже. Гарри не хотел задумываться о причинах такого решения — может, супруги поссорились, может, Рон просто храпел слишком сильно, а может, Гермиона в очередной раз работала над каким-то сложным делом в министерстве допоздна. Гарри просто принял это как знак своеобразной дружеской заботы. Или привязанности. Или того, что Уизли считал его нуждающимся в компании. Гарри потянулся к своей мантии, висевшей на спинке стула у окна, — старой, поношенной, но надёжной, как и всё в этом доме. И в этот момент Рон заворочался. — М-м-м… Гарри? — пробормотал он спросонья, даже не открывая глаз. Голос был хриплым, сонным, в нём не было и тени подозрительности. — Ты куда? Опять на кухню? Там пирог в шкафчике слева, если мама не спрятала под заклинание. Она иногда прячет, когда думает, что мы слишком много едим на ночь. — Спи, Рон. — Гарри говорил шёпотом, но твёрдо. — Я просто в туалет. — Ага. — Уизли перевернулся на другой бок с грацией молодого гиппогрифа, зацепив подушку локтём и сбросив её на пол. — Только долго не сиди там. А то я помню, как ты в прошлый раз — сказал «на минутку», а пропал на два часа. Роза потом полдня гадала, не засосало ли тебя в унитаз. И тут же захрапел снова, даже не усомнившись в правдивости ответа. Наивно с его стороны, учитывая, что он Рон — аврор, который за годы службы должен был научиться распознавать ложь и отговорки. С другой стороны, а не знак ли это абсолютного доверия? Когда близкий человек готов поверить без вопросов и объяснений, не требуя отчёта за каждый шаг. Когда он просто принимает твои слова как данность, потому что уверен: ты не станешь обманывать без крайней необходимости. Гарри вдруг остро осознал, как мало в его жизни осталось таких людей. Как много он потерял или… от кого отдалился сам. Поттер встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли, и накинул пальто. Сунул ноги в ботинки, даже не завязав шнурки, и на цыпочках вышел из комнаты. Дверь пришлось придерживать рукой, чтобы она не скрипнула, — старые петли, верные слуги семейства Уизли, требовали смазки вот уже лет десять, но до них всё никак не доходили руки. Лестница, старая карга, мстительно скрипнула под его весом на третьей ступеньке. Поттер замер, прислушиваясь. Но хриплый, раскатистый храп Рона даже не изменил тональности. В гостиной было темно и прохладно — Молли экономила дрова и топила камин только в самые лютые морозы. Луна, полная и бледная, словно выцветшая от времени монета, светила в окно, отбрасывая на старые половицы серебряные дорожки. В этом призрачном свете фотографии на стенах казались живыми людьми, застывшими в рамке на мгновение, — ведь они действительно двигались без остановки, улыбались, махали руками, проживали свои застывшие моменты снова и снова. — Куда собрался на ночь глядя? — раздался тихий голос слева. Гарри вздрогнул так сильно, что чуть не наступил на какого-то игрушечного дракона, валявшегося на ковре. Обернулся. Гермиона сидела в кресле у окна, том самом, которое Артур называл «своим любимым», закутанная в длинный халат цвета спелой вишни. В руках она держала чашку остывшего чая — Гарри заметил, что даже самый слабый пар не поднимается с тёмной глади, а значит напиток давно потерял температуру. Другая рука сжимала несколько листов пергамента, исписанных её мелким, убористым почерком — каллиграфическим, но таким, что не разобрать ни слова с расстояния в три фута. Она явно не спала всю ночь: это выдавали красноватые глаза с тёмными кругами под ними и усталая, горькая складка у губ, которая появлялась только когда Гермиона считала себя побеждённой в чём-то важном. На коленях у неё лежала раскрытая книга в кожаном переплёте, заложенная на середине парой пожелтевших закладок. — Гермиона… — Гарри растерянно моргнул. — Ты чего не спишь? — А ты? — Она поставила чашку на подлокотник, и подставка тихо звякнула от соприкосновения с керамикой. Взгляд её был цепким, изучающим, как у следователя, который уже знает ответ на свой вопрос, но хочет услышать его из уст подозреваемого. — Блокираторы? Гарри замер, будто его поймали с поличным. От неё невозможно было ничего скрыть — он усвоил этот урок ещё на первом курсе, когда она раскусила их с Роном попытку пробраться к философскому камню и вместо того, чтобы остановить, пошла с ними, потому что «вы без меня разобьётесь по дороге». — Камни нужно сменить, — признал он тихо, поправляя очки на переносице - нервный жест, от которого он так и не смог избавиться за все эти годы. — У Малфоя? — В её голосе не было удивления. Только усталая констатация факта, как у врача, который в сотый раз ставит один и тот же диагноз. — У него. Она вздохнула — глубоко и протяжно, как человек, который давно перестал спорить, потому что понял бесполезность этого занятия. Не стала говорить, что он давно мог разобраться с артефактом сам, если бы приложил бы больше стараний. Она уже давно перестала произносить эти слова, осознав, что переспорить упрямца Поттера не выйдет даже ей. С её-то эрудицией, логикой и семью степенями защиты в каждом аргументе. — Не задерживайся, — сказала она вместо нотаций. — И чтобы к завтраку был здесь. Иначе я сама наведаюсь к вам. — Она помолчала, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Мне хватило и того раза, когда ты подбил Малфоя на вечер в обнимку с огневиски. Я тогда полдня выводила из себя Рона, который решил, что я ревную. Представляешь? Ревную к Малфою. Как будто. — Буду. Гарри подошёл к камину — старому, почерневшему от копоти, с решёткой, которую Молли чистила каждое воскресенье, но успех от этого был минимальным. Зелёный огонь лизнул его щёку, когда он бросил щепотку летучего пороха из жестяной баночки, стоявшей на полке рядом с потрёпанным экземпляром «Пророка» недельной давности. И внятно, почти шёпотом произнёс в самое пламя, стараясь не разбудить спящий дом: — Малфой-мэнор. Гермиона проводила его взглядом, в котором смешались тревога и горечь. И бессилие — то самое, которое она ненавидела больше всего на свете. Она не смогла найти решение проблемы друга, как бы ни искала. В доступных ей материалах (а их было собрано столько, что хватило бы на небольшую библиотеку) не было ни слова о способах стабилизации магии, даже намёки на это приводили в тупик. А недоступные знания, хранившиеся в частных коллекциях древних семей, как понятно, достать не получалось. Аристократы не горели желанием делиться фамильными секретами с Грейнджер-Уизли, как бы вежливо она ни спрашивала. Да и не факт, что там найдётся нужное. К тому же, работы в министерстве было слишком много. И Розе с Хьюго нужна была мать, а не исследователь, пропадающий в архивах. И Рон… с Роном тоже было не всё просто, слишком уж он привык находиться рядом. Поэтому Гермиона откладывала дополнительные поиски, убеждая себя, что раз камни существуют — значит, есть и решение. Должно быть. Обязательно. --- Вынырнул Поттер в библиотеке Малфой-мэнора. Той самой, где они с Драко периодически собирались, когда необходимость требовала участия одного из них. Здесь пахло старым пергаментом — терпким, чуть сладковатым запахом веков, — сушёной лавандой, разложенной по полотняным мешочкам между книгами для защиты от книжных червей, и чем-то сладковато-древесным. Сандалом, может быть, или старым воском, которым натирали полки, или тем особым ароматом, который остаётся в домах, где веками живут маги, впитывая магию в стены, в мебель, в каждый дюйм пространства. Свечи не горели, но тусклый свет лился от стеклянных шаров, плавающих под высоким потолком, как медузы в ночном океане. С десяток их было, разных размеров: одни излучали молочное сияние, другие — голубоватое, как свет далёких звёзд, третьи мерцали тёплым янтарём. Они медленно вращались, описывая плавные круги, подчиняясь неведомой гравитации, и в их неровном свечении тени на стенах шевелились, будто живые. Будто старые портреты предков Малфоев, нарисованные когда-то неизвестными мастерами, ворочались в своих рамах, недовольные ночным вторжением. — Ты всегда приходишь без предупреждения? — раздался негромкий голос слева. Гарри обернулся. Драко Малфой сидел в кресле у камина — высоком, с резной спинкой, обитом тёмно-зелёным бархатом. Огонь в камине давно погас, осталась только серая зола, остывшая и безжизненная, и слабый запах дыма, смешанного с чем-то пряным — можжевельником, кажется. В одной руке блондин держал бокал с янтарным напитком, похожим на выдержанный виски, другой лениво перебирал страницы книги, которую даже не читал — всё равно не разобрать ни слова в таком призрачном освещении. Просто жест, чтобы занять руки. Или показать, что он чем-то занят, что приход Гарри — не главное событие его ночи, а так, мелкая неприятность, на которую он едва удостаивает вниманием. В тусклом сиянии плавающих шаров Гарри разглядел его профиль — более острый, чем в Хогвартсе, словно время не просто прошло над этим лицом, а прошлось по нему наждаком, счищая юношескую мягкость. Скулы выделялись резче, подбородок приобрёл волевые очертания, под глазами залегли легкие тени, которые можно принять за флёр от полумрака. Он казался выточенным из слоновой кости — той самой, из которой делают старинные шахматные фигуры, хрупкие и опасные одновременно. Изысканные, дорогие, не предназначенные для грубых прикосновений. Волосы, светлые до белизны, словно впитавшие в себя весь холод северных зим, были стянуты в низкий конский хвост, открывающий тонкую, жилистую, с выступающим кадыком шею. Одна непослушная прядь выбилась и падала на лоб, почти касаясь переносицы, и это единственная асимметрия во всём его облике делала его почти… человечным. Почему-то Гарри вдруг подумал: а ведь раньше Драко никогда не носил хвост. Прилизанные волосы, гель, идеальная укладка — это было его визитной карточкой, броней, за которой он прятал неуверенность. Ну, до старших курсов. Теперь он позволял себе небрежность. Или ему просто стало всё равно, что о нём думают другие. — Я мог бы послать сову, — сказал Гарри, подходя ближе. Ботинки глухо ступали по мягкому, толстому, заглушающему шаги персидскому ковру, — и каждый шаг отдавался в тишине библиотеки, как удар сердца. — Но она бы летела всю ночь. А мне некогда ждать. — Письмо требовало бы ответа. — Драко потянулся к бокалу, сделал маленький, почти гипнотически медленный глоток. Кадык его дрогнул. — А так — ты просто появляешься, берёшь своё и исчезаешь. Минимальный урон для моих нервов, которые, между прочим, и так расшатаны, потому что какой-то идиот решил, что являться в поместье без предупреждения — это норма. — Ты же знал, что я приду на этой неделе. — Гарри остановился напротив кресла, скрестив руки на груди. — Камни. Малфой кивнул. Не резко, как в юности, когда каждое его движение было нервным, рубленым, будто он постоянно ожидал удара с любой стороны, а с ленивой, почти кошачьей грацией, выработанной годами. Тогда, в Хогвартсе, он двигался иначе: дёргано, напряжённо, словно каждая мышца была натянута как струна. Теперь его жесты стали плавными, экономными, рассчитанными ровно настолько, насколько нужно для достижения цели, и ни сантиметром больше. Человек, который научился не тратить силы на лишнее. Или человек, которому просто надоело притворяться в собственном доме. Потянулся — и Гарри заметил, как изменилась его фигура под свободной чёрной рубашкой с расстёгнутыми верхними пуговицами. Не широкий, как Крэбб или Гойл, не угловатый и тощий, как в шестнадцать. Теперь Драко был поджарым, жилистым, с длинными пальцами аристократа, которые когда-то всегда сжимались в кулак — от злости, от страха, от желания ударить первым, чтобы не ударили его. Теперь они держались расслабленно, почти театрально, будто он репетировал роль перед зеркалом и уже добился идеала. — Садись, Поттер. — Драко указал бокалом на пуф. — Не стой истуканом. Твоя поза действует мне на нервы. Ты вечно нависаешь, как ожившая статуя. Давай, расслабься. Не кусаюсь. Во всяком случае, проще просто пережить твой визит, и после не видеть ещё парочку месяцев. Гарри присел на край пуфа — неудобного, низкого, обито выцветшим шёлком, явно выбранного специально для гостей, которым не хотят предлагать полноценное кресло. Как всегда, бывший однокурсник был изобретателен в проявлении своего «я». Или просто не выносил, когда кто-то смотрел на него сверху вниз. Комплексы детства, до которых Гарри не было никакого дела. Поттер покосился на бокал в руке Драко, на янтарную жидкость, поблёскивавшую в отражённом свете шаров. — Пьёшь в одиночестве? — спросил он негромко. — Невесело. — Пью потому, что могу себе позволить. — Малфой ответил холодно, но в его серых глазах — тех самых, что когда-то смотрели на Гарри с младшей школотой на перроне с таким презрением, что хотелось стереть эту улыбку с его холёного лица, — мелькнуло что-то вроде усмешки. Или усталости. Или того и другого вместе. — И не тебе меня судить, Поттер. Ты приполз ко мне посреди ночи, потому что больше не к кому. Давай перечислим? Миссис Уизли, что одна, что вторая, не умеют делать рунные наручи, а Грейнджер, если и пробует, перегружает схемы — у неё талант вливать слишком много магии в слишком маленькие артефакты, получится мощно, недолговечно и с вероятностью сто процентов — с побочными эффектами. А шестой Уизли, если ему показать накопительный камень, попробует его на зуб. Как в детстве. Я прав? — Рон не такой идиот, каким ты его считаешь. — Гарри почувствовал, как в груди поднимается глухое раздражение. Он защищал друзей автоматически, даже когда знал, что Драко, по сути, прав. — О, я ни секунды не считаю Уизли идиотом. — Драко отставил бокал на низкий столик из чёрного дерева с инкрустацией из перламутра — эбеновое дерево, герб Малфоев, павлины. — Уизли, мм, обычный человек. Друг, муж, отец. Я уверен, он прекрасно разбирается в шахматах, в квиддиче и в том, как сделать так, чтобы его жена улыбалась, даже когда министерство достало до печёнок. — Он сделал паузу, саркастически изогнул бровь. — Но с рунами он дружит ровно настолько, насколько пингвин дружит с полётом. Я прав или я прав? Гарри хотел возразить. Он нашёл бы десяток аргументов, от военных навыков Рона до его тактического мышления, но промолчал. Потому что Драко был прав. Был абсолютно, беспощадно, неудобно прав. Рон Уизли, лучший друг, верный товарищ и человек, который порой спасал ему жизнь, в рунной магии не разбирался от слова «совсем». И это не делало его глупее — просто у каждого своя специализация. Как и в том, что Гарри не мог пойти с этой проблемой ни к кому, кроме Малфоя. Тоже правда. Обидная, колючая, но правда. Малфой поднялся с кресла — плавно, как поднимается волна, без лишних движений. Взял с низкого столика бархатный тёмно-зелёный, почти чёрный, с серебряной вышивкой в виде змеи, кусающей свой хвост мешочек и небрежно развязал шнурок длинными, тонкими пальцами. Внутри тускло, но богато замерцали камни: чёрные, с рунами, вырезанными так мелко и искусно, что их можно было разглядеть только вблизи, прищурившись, как древнюю карту, на которой спрятана тайна. Драко высыпал их на ладонь — с десяток, не меньше, — перебрал с видом ювелира, оценивающего бриллианты, выбрал три, остальные вернул в мешочек и затянул шнурок. — Откуда ты вообще их берёшь? — спросил Гарри, склонив голову к плечу. Он исподтишка разглядывал изменения старого знакомого, пытаясь сопоставить этого спокойного, выдержанного мужчину с тем мальчишкой, который когда-то насмехался над ним, тренируя язвительность. — Это же не продаётся в Косом переулке. Даже Боргин и Беркс ничего подобного не держат на витринах. Да и в Британии в целом. Я искал, честно. Облазил все чёрные рынки, какие знал. Никто не знает о таких артефактах. Или не хотят говорить. — Я знаю людей. — Драко не поднял глаз, сосредоточенно изучая грани камней на свет - прозрачные? С бирюзовым отсветом? С алыми прожилками, похожими на кровеносные сосуды? — Точнее, одного человека. Старая семья из Германии, они артефактами занимались ещё до того, как твой прадедушка, который, кстати, торговал драконьей кровью налево, научился держать палочку ровно. Деньги плюс молчание — и вот они у меня. Тебя не касается остальное. Это мои заботы, Поттер. Мои риски. Мои связи. — Касается, если я ношу их на себе, — возразил Гарри. — Если эти камни бракованные или проклятые, кто ответит? — Ты носишь их на себе, потому что они работают. — Драко наконец поднял взгляд, и в его серых глазах блеснуло что-то язвительное, колючее, присущее ему-первокурснику с прилизанными гелем волосами до зубного скрежета, а не ему-лорду, спокойному и насмешливому. — А не потому, что знаешь их происхождение или одобряешь мою дилерскую сеть. Если хочешь, можешь вернуться к старым камням. Тем чёрным, шестигранным. Они тоже работают. Просто сжимают магию более грубо, как тисками, — она дерётся, ты это чувствуешь, и это похоже на медленное удушение. Мои — мягче. Намного. — Твои? — Гарри нахмурился, уловив тонкую деталь. — Ты сказал «мои». Драко чуть помедлил, будто взвешивая, стоит ли говорить следующее. Будто стоял на краю обрыва и решал, прыгать или нет. — Да, — произнёс он наконец. — Я попросил сделать другие камни. С более щадящим оттоком. Чтобы твоё ядро не сдавливало полностью, а перенаправляло поток в кольцевую структуру. Подумал, раз уж ты мой единственный постоянный клиент, имеющий наглость являться без приглашения, то можно и инвестировать в твоё долголетие. В двух словах не объясню — ты как был профаном в рунологии, так им и остался, — а возиться с тобой дольше необходимого нет ни малейшего желания. Меня ждёт постель и десятый сон, который я пропускаю из-за тебя. Я не высплюсь, завтра буду злым, и кто от этого пострадает? Мои эльфы. А они ни в чём не виноваты. Повисла тишина — густая, плотная, как патока. Гарри смотрел на него, не зная, что сказать. Смотрел на этого человека, с которым они семь лет ненавидели друг друга от всей души, который, возможно, желал ему смерти, который стоял по ту сторону баррикад из-за выбора отца. И который теперь заказывал для него особые артефакты, вкладывал деньги и связи в то, чтобы Гарри Поттер не взорвался от переизбытка собственной магии. — Спасибо, — выдавил он наконец, отводя глаза в сторону окна, за которым чернела непроглядная ночь. Поттер никак не мог привыкнуть к подобным вспышкам заботы от бывшего соперника. Врагами их было трудно назвать — слишком по-детски это звучит с учётом их общей истории. Были ли они врагами? Или просто двумя мальчишками, которых столкнули лбами обстоятельства и родительские предрассудки? — Не смей. Мне это выгодно, ты и сам знаешь, на что идёт накопленная в этих камнях магия. — Драко резко отвернулся к столу, и в этом движении Гарри почудилось что-то похожее на нежелание продолжать тему. — Снимай наручи. И прекрати на меня так смотреть. У меня мурашки по коже, и не в хорошем смысле. Они работали молча. Гарри протянул руки — запястья вверх, как на приёме у мадам Помфри после встречи с кусачим вьюном на травологии, — и Драко аккуратно, почти невесомо надрезал кожу с внутренней стороны маленьким ритуальным ножом с рукоятью из слоновой кости. Алые капли выступили на бледной коже, и артефакты, почувствовав кровь, раскрылись — старые камни выпали, новые ждали своего часа. Волна магии прилила к коже с внутренней стороны, заискрилась на кончиках пальцев крошечными искажениями, и почти сорвалась, но шатен удержал её, размеренно дыша и отвлекая себя от этого чувства лёгкости и свободы от оков. Мерлин, как же он хотел снять их окончательно, чтобы не чувствовать себя отрезанным от того мира, в котором родился. Но пока что это были только мечты. Гарри заставил себя перевести внимание на что-либо другое, чтобы эмоции не сподвигли ту волну, которую он старался удерживать. Ногти Драко были коротко острижены, но покрыты бесцветным лаком, который тускло блестел в полумраке, и это почему-то удивило Гарри. Он ожидал увидеть ухоженные руки аристократа, но лак... лак казался чем-то слишком... женским? Или просто ещё одной деталью, которая не вписывалась в образ «злого Малфоя». — Лак? — не удержался Поттер, разглядывая чужую ладонь, лежащую на его запястье. — Лак, — подтвердил Драко без тени смущения, не поднимая глаз. — У моей матери с детства привита хорошая привычка ухаживать за руками, а у меня осталось достаточно воспитания, чтобы её перенять. Тебе что-то не нравится, Поттер? — Нет, просто… не ожидал. — Многие вещи во мне тебя удивят, если ты дашь себе труд присмотреться. — Драко достал из ящика стола маленькую стеклянную банку с мутной жидкостью и ватными дисками. — Что ты, конечно, не сделаешь. Мы оба знаем, что ты так и остался гриффиндорцем, который никого не замечает дальше своего носа. Привычка героя — видеть только угрозы, а не людей. Отработанные камни выпали в подставленную ладонь — сухую, тёплую, — после чего перекочевали в бархатную коробочку, где им предстояло ждать следующей замены. Драко вставил новые Один за другим, аккуратно, методично, тихо шепча руны на языке, которого Гарри не знал и не хотел знать. Его пальцы касались запястий Поттера с хирургической точностью, ни одного лишнего движения, ни одного ненужного прикосновения. Только дело, только работа. Гарри почувствовал горечь — ту самую, что поднималась каждый раз, когда он замечал, как все вокруг меняются. Растут, взрослеют, обзаводятся семьями, морщинами, новыми привычками. А он остался в том самом дне, когда впервые ступил на белоснежный перрон и увидел там уже почившего Дамблдора. Рон обзавёлся мускулами и детьми. Невил отрастил бородку и стал уверенным в себе. Джинни… о Джинни он старался не думать. Драко Малфой покрывал ногти бесцветным лаком и заказывал особые артефакты для врага детства. А Гарри Поттер всё ещё носил очки в круглой оправе, всё ещё мотался по Британии в поиске то ли тишины, то ли себя, и всё ещё не знал, чего хочет от жизни. Блокираторы защелкнулись на запястьях, и рунические контуры снова связали магию, не давая ей выйти за пределы тела. Поттер задержал дыхание, чувствуя какое-то опустошение и скованность. Как будто крылья птицы перехватили верёвкой, не давая двинуться. — Не больно? — спросил Драко, не поднимая глаз от наручей. Голос его звучал ровно, но в интонации сквозило что-то внимательное, почти участливое. — Нет. — Врёшь. — Он всё же взглянул на собеседника, и в этом взгляде было слишком много того, к чему Поттер не хотел подбирать определения. Слишком много понимания. Слишком много знания. Слишком много чего-то, что не влезало в рамки их отношений «бывшие враги — сейчас союзники с обстоятельствами». — Я знаю, что это неприятно. Новые камни всегда давят первые несколько часов. Как чужие ботинки — кажется, что никогда не разносишь. Потом привыкнешь. Или не привыкнешь. Это зависит от того, насколько ты вообще способен к чему-то привыкать. Но по крайней мере не взорвёшься. А это уже достижение для тебя, Поттер. Вспомни свою репутацию. — Трогательная забота. — Умеренная и строго лимитированная. — Драко застегнул последний артефакт, одёрнул рукав мантии Гарри и отдёрнул пальцы, будто обжёгся. — Готово. Хватит на три месяца. Если не будешь перенапрягаться. Хотя я знаю, что будешь, потому что ты Поттер и у тебя в крови этот идиотский героизм. Спасать мир, спасать кошек на деревьях, спасать всех, кто попросит, даже если это во вред себе. Ты не умеешь иначе, не так ли? — Три месяца — это много, — сказал Гарри, разглядывая чёрные, почти прозрачные камни с тонкой синевой внутри, похожей на северное сияние, застывшее в смоле. — Раньше давали на два. — Раньше ты использовал другие камни. Другие схемы. Другие руны. — А теперь? Драко встал — неспешно, даже грациозно, — взял бокал, который так и стоял нетронутым, и откинулся обратно в кресло, положив длинные ноги на пуф, только что освободившийся гостем. Бокал снова оказался в его руке, будто он не выпускал его ни на секунду, будто этот жест — держать что-то — был единственной защитой от мира. — А теперь я решил, что ты слишком часто появляешься на пороге, чтобы экономить на тебе материалы. Это вызывает ненужные вопросы у соседей. — Он сделал глоток. — У тебя нет соседей. — Гарри не удержался от лёгкой усмешки. — У тебя нет чувства такта, Поттер, но я же не жалуюсь. — В голосе Драко звучала прежняя язвительность, но без прежнего яда. Только привычная маска, которую он надевает — как театральный грим, как доспехи, — перед каждым выходом на сцену по имени «жизнь». Гарри усмехнулся. Негромко, почти беззвучно, краешком губ. Усталость последних дней отступила, сменившись странным, почти тёплым облегчением. Воздух между ними давно перестал искрить тем соперничеством и ненавистью, что заполняли каждую их встречу в Хогвартсе. Он стал тягучим, как растопленный мёд. Слишком много общего было позади, чтобы враждовать, и слишком разное было сейчас, чтобы быть друзьями. Битва за Хогвартс. Бегство из Малфой-мэнора, когда Гарри, Рон и Гермиона едва не попались в руки Беллатрисы. Адские годы после войны, когда оба не знали, кем быть, и оба искали ответы в темноте — каждый по-своему, каждый в одиночку, пока однажды их пути не пересеклись снова в этой самой библиотеке. — Ты сегодня какой-то… — Гарри запнулся, подбирая слово, которое не было бы ни слишком мягким, ни слишком грубым. — …не такой. — Обаятельный? — подсказал Драко, приподняв бокал. — Умный? Невыносимо красивый? Утончённый? Интеллектуальный? Могу продолжить, список длинный. — Сговорчивый. Драко поморщился, как от зубной боли, как будто Гарри ударил его по больному месту. — Это оскорбление. Я предпочитаю слово «великодушный». Или даже «милосердный». — Как скажешь. — Я так и говорю. — Драко сделал ещё глоток, и кадык его снова дрогнул. — А теперь возвращайся, пока твоя рыжая банда не подняла тревогу. И передай Грейнджер, что она должна мне сову. Срочную. Я ей книгу вернул ещё две недели назад, а она до сих пор не подтвердила получение. У меня от этого тики. Моя библиотека потеряла учёт, я не могу спать спокойно. — Какую книгу? — Гарри нахмурился, пытаясь представить себе их переписку. Гермиона ему ничего не рассказывала. — Не твоё дело, Поттер. — Драко отмахнулся с видом оскорблённого достоинства. — И не смотри на меня так подозрительно. Мы с ней обмениваемся материалами на темы, в которых ты не разбираешься и никогда не разберёшься. Всё, от чего у тебя начнётся мигрень через три минуты. Гарри покачал головой, но спорить не стал. — Спокойной ночи, Драко. В голосе Малфоя, когда он ответил, звучала тень старого высокомерия, но без яда. Только маска — привычная, натренированная, надёжная. И всё же сквозь неё проступило что-то живое, настоящее, как свет сквозь полупрозрачный пергамент: — Сладких снов, Поттер. Надеюсь, не увидимся раньше назначенного срока. Зелёное пламя поглотило Гарри. Он вынырнул в гостиной Норы — неуклюже, едва не споткнувшись о чугунную решётку, — тихо закрыл заслонку и скользнул обратно в кровать. Гермиона, как и обещала, не спала. Он увидел её силуэт в дверях. Не вошла, просто убедилась, что он вернулся, и кивнула сама себе. Молча ушла к себе наверх, оставив после себя запах корицы и остывшего чая. Рон что-то пробормотал во сне, перевернулся на живот, одеяло сползло на пол, обнажив его ноги в полосатых носках. Поттер накрыл друга, даже не думая об этом — машинально, как делал это сотни раз в Хогвартсе. — Гарри? — пробормотал Рон снова, не открывая глаз. — Ты долго… Пирог принёс? — Без пирога. — Жаль… — Рон вздохнул, повозился и захрапел с новой силой. Гарри улыбнулся в темноте и закрыл глаза. Новые камни на запястьях пульсировали — глухо, едва ощутимо, почти ласково. И в этой тихой, размеренной пульсации было что-то успокаивающее. Что-то, что позволяло дышать ровно и не ждать удара. --- Утром его разбудил запах бекона. Не просто запах, настоящая атака на обоняние: солёный, копчёный, с пряными нотками тимьяна, который Молли всегда добавляла в яичницу, и сладковатым оттенком поджаренного хлеба. Гарри открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, вспоминая, где находится и как сюда попал. Трещины на потолке, всё те же, старые знакомые, лениво тянулись к люстре, и на девятнадцатой он остановился, так и не досчитав до конца. Спускаясь по скрипучей лестнице, где каждая ступенька пела свою песню: одна стонала, другая вздыхала, третья издавала звук, похожий на сдавленный писк, Гарри сразу понял по виду рыжеволосой женщины: Молли знает. Она всегда всё знала. Каким-то шестым чувством, которое сильнее любой магии, острее любого легиллименции, она угадывала, когда кто-то из «её мальчиков» — а Гарри был её мальчиком с четырнадцати или с одиннадцати лет, — в беде. Даже когда они не хотели этого показывать. — Какао? — спросила она, помешивая что-то в кастрюльке, не оборачиваясь. Спина её была напряжённой, как тетива перед выстрелом. — Или хочешь кофе? Хотя кофе тебе нельзя на голодный желудок, Артур как-то выпил натощак и потом полдня мучился. — Какао, спасибо. — Гарри сел за стол. На плите шкворчала яичница на три яйца, с помидорами и зеленью, а масло шипело. На столе уже стояла тарелка с тостами — румяными, золотистыми, так и манящими взяться за них, — и масло в маслёнке начинало подтаивать. Дом жил своей обычной утренней жизнью, и эта нормальность резала Гарри больше, чем любые расспросы. — Где все? — спросил он, чтобы нарушить тишину. — Артур с Роном в сарае. — Молли помешивала что-то в кастрюльке, и пар поднимался вверх, оседая на её руках с первыми морщинками мелкими каплями. — Чинят тот идиотский агрегат, который он притащил с помойки на прошлой неделе. Говорит, что это старинная машина для запечатывания конвертов, но я думаю, это просто груда металла. Гермиона повела детей на прогулку, пока совсем не стемнело. Джордж ушёл вчера вечером, сказал, что в магазине срочные дела. Молли вытерла руки о фартук — тот самый, в цветочек, что помнил ещё первого курса, — и наконец повернулась. В её глазах была не злость, не осуждение. Усталость. И что-то ещё, более глубокое, от чего у Гарри сжалось сердце. — Гарри, милый, — начала она осторожно, как наступают на тонкий лёд. — Можно тебя спросить? — Конечно. — Ты вчера… — она запнулась, и голос её стал тише. — Ты ходил к нему? К Малфою? Гарри не стал врать. — Да. Молли кивнула — медленно, будто переваривая информацию. Села напротив, сложив руки на столе. — Я не буду говорить, что это опасно. Ты и сам знаешь. — Она помолчала. — Я просто хочу понять, милый. Почему именно он? Почему не мы? Мы бы нашли способ. Гермиона бы нашла. — Молли… — Я знаю, знаю. — Она подняла ладонь, останавливая его. — Ты скажешь, что Малфой разбирается в рунах лучше всех, что у него есть доступ к старинным артефактам, что его семья веками копила знания. Я это всё понимаю. — Она помолчала, покрутив кольцо на пальце. — Но он же… он же Малфой. — Он изменился, — тихо сказал Гарри. — Изменился? — Молли переспросила, и в её голосе прозвучало сомнение — не сильное, скорее формальное. — Может быть. Я не знаю. Я его не видела много лет. — Она вздохнула, провела рукой по лицу. — Но Гарри, дорогой… я просто боюсь за тебя. Ты всегда был слишком доверчивым с теми, кто хоть раз сказал тебе доброе слово. Гарри опустил взгляд, не показывая, на сколько его покоробила последняя фраза. — Мне нужно это, Молли, — сказал он, поднимая глаза. — Нужно, чтобы кто-то понимал, что со мной происходит. И он понимает. Может быть, потому что у него самого слишком много секретов. Миссис Уизли долго смотрела на него. Потом вздохнула — тяжело, со всхлипом, — и отпустила его руку. — Ладно, — сказала она, вставая. — Ты взрослый мужчина. Я не имею права указывать. Но если он сделает тебе больно — мне всё равно, кто он. Малфой, принц, король. Я превращу его в лягушку и отправлю на самое дно Чёрного озера. Гарри не удержался от слабой, горьковатой улыбки. — Обещаю, что не дам вам такого повода. — Хорошо. — Молли налила ему полную кружку какао — ту самую, с трещиной и надписью «Сияй». — Пей, пока горячее. И не думай о плохом. По крайней мере, за завтраком. Она хотела отойти, но замерла на полуслове. Повернулась, помедлила, и в её глазах появилось что-то ещё. — Гарри, — начала она осторожно, опускаясь на стул напротив, — я не хотела сегодня об этом говорить, но… ты знаешь, она моя дочь. Джинни, сейчас в Испании на тренировках. — Молли запнулась, и её голос дрогнул, — она не та девочка, которая сделала тебе больно после войны. Люди меняются, Гарри. Иногда не в ту сторону, но меняются. И она… она жалеет. Очень жалеет. Просто не умеет говорить об этом. Никогда не умела. Гарри медленно опустил кружку. Руки его сжались под столом — не в кулаки, а так, будто он пытался удержать что-то невидимое, что вот-вот вырвется. Он смотрел в столешницу, на потёртую клеёнку, на коричневое пятно от чая, которое въелось в дерево много лет назад. В горле стоял комок, который он не решался проглотить. Всё, что сейчас скажет Молли, будет построено на лжи. На красивой, удобной лжи, которую он сам придумал и сам же распространил, потому что правда была слишком страшной. Потому что правда звучала бы так: «Я не могу видеть вашу дочь, потому что каждую ночь она приходила ко мне в кошмарах с горящими глазами и тянула ко мне руки, душа, пока её голосом говорил Волан-де-Морт. Потому что однажды, когда я вынырнул из очередного ужаса и увидел её лицо в темноте, я чуть не убил её. Моя рука уже тянулась к палочке, заклинание сорвалось с губ раньше, чем я понял, где нахожусь. А она, испуганная, не понявшая спросонья, почему её любимый человек вдруг направил на неё палочку, бросила в ответ первое, что пришло в голову — какое-то проклятие, случайное, может быть, даже не сильное, но попавшее точно в цель. И с тех пор я мучаюсь, Молли. С тех пор каждый раз, когда вижу рыжие волосы, у меня начинает дергаться веко, а ладонь вспоминает тот вечер. «Я не держу на неё зла», — так я вам сказал. И это правда. Она не виновата. Она просто оказалась не в том месте не в то время, а я оказался сломанным человеком, который не умеет просыпаться без крика. Но я не могу её видеть, Молли. Потому что она — триггер. Потому что после той ночи я дал себе слово: никогда больше не поднимать палочку на того, кто не заслужил. Даже случайно. Даже во сне. Джинни тогда поддержала легенду и быстро собралась. Уехала в спорт, пробралась на все возможные соревнования по квиддичу, лишь бы не возвращаться в Англию. А может, ей было неприятно. А может, страшно. Я не знаю. И знать не хочу». Гарри был уверен: ничего не изменилось. Если бы она вернулась сегодня, его рука снова потянулась бы к палочке. Сердце снова пропустило бы удар. И кто знает, чем бы это кончилось в следующий раз. — Молли, — выдавил он наконец. Голос сел, и пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Я не держу на неё зла. Правда. Я не злюсь. Я просто… не могу быть рядом. Пока не могу. — Я знаю, — тихо сказала Молли, накрывая его руку своей. Ладонь у неё была тёплая, шершавая от домашней работы, и Гарри с внезапной остротой понял, как сильно он по ней скучал. — Я знаю, милый. Я не прошу тебя её простить. Я просто хочу, чтобы ты знал: она изменилась. И если когда-нибудь ты захочешь дать ей шанс — она будет здесь. Она всегда будет здесь. Потому что ты — часть этой семьи. И она это понимает. Гарри посмотрел на неё. В её глазах была надежда — та самая, материнская, которая не угасает, даже когда все факты говорят против. Он чувствовал себя ублюдком. Потому что не мог сказать ей правду. Не мог объяснить, что дело не в обиде, не в гордости, не в разбитом сердце. Дело в его собственном сдвиге психики, который до сих пор отзывается в висках глухой болью каждый раз, когда он видит рыжие волосы и иллюзию малиновых глаз. Дело в нём самом. «Ты не виновата, — мысленно обратился он к Джинни, которая была за тысячу миль отсюда, на драконьей скорости разрезая небо над Средиземным морем. — Ты просто защищалась. Я бы на твоём месте сделал то же самое. Но я не могу тебя видеть. И ты не можешь видеть меня. Так лучше для нас обоих». — Дай мне время, Молли, — сказал он вслух, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Пожалуйста. Я не говорю «нет». Я говорю «не сейчас». Молли помолчала, поглаживая его руку большим пальцем. В тишине кухни слышно было, как на плите тихонько булькает кастрюля, как где-то наверху Рон гремит инструментами, помогая Артуру с очередной безумной конструкцией. — А что случилось на самом деле, Гарри? — спросила она вдруг. — Между вами, я имею в виду. Ты всегда говорил, что вы разругались. Что она сказала ту жестокую фразу про...не важно. Но я знаю свою дочь. Она могла наговорить глупостей со злости, да. Но чтобы ты, после всего, что прошёл, не мог даже смотреть на неё... тут что-то другое. Или я ошибаюсь? У Гарри перехватило дыхание. Молли смотрела на него — спокойно, без нажима, но твёрдо. Она не требовала ответа. Она просто давала понять, что не купилась на сказку про обиду. — Молли… — начал он. — Не отвечай, если не хочешь, — перебила она мягко. — Я просто хочу, чтобы ты знал: если когда-нибудь решишь рассказать — я не буду судить. Ни тебя. Ни её. Я слишком стара для осуждений. Я просто хочу, чтобы мои дети были живы и, по возможности, счастливы. И я не говорю, что вам нужно быть вместе, ты волен выбирать сам, как хочешь жить. Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он опустил глаза, чувствуя, как жжёт под веками. Молли отпустила его руку, поднялась и снова взялась за ложку, мешая бульон в кастрюльке. — Время у нас есть, Гарри, — сказала она ровным голосом, в котором, однако, слышалась дрожь. — Много времени. Только не делай глупостей. Договорились? — Договорились, — ответил он хрипло. Он не стал допивать какао. Вкус вдруг показался горьким, хотя Молли всегда клала три ложки сахара. Он поднялся, убрал кружку в раковину, чувствуя на себе её взгляд — внимательный, встревоженный, любящий. — Я ненадолго отойду, — сказал он. — В Косой переулок. Надо кое-что забрать у Невила. — Возвращайся к ужину, — велела Молли. — Я пирог испекла. Не с патокой, но ты не ворчи. — Не буду, — пообещал Поттер и снова ушёл в камин, не оставаясь на завтрак. Есть не хотелось. --- Магазин Невила находился в переулке за Косым — маленькая, неприметная лавка, которую легко было пропустить, если не знаешь, куда смотреть. Вывеска, выцветшая от времени, гласила: «Долгопупс и травы» — и ниже, мелкими буквами, «Зелья, коренья, снотворные настои. Работаем без выходных». На витрине стояли банки с подписанными цветами на неизвестных языках, пузырьки с зельями «от мигрени» и «для чёткости снов», связки сушёных кореньев, свисающих с потолка, как водоросли. Колокольчик над дверью звякнул, когда Гарри вошёл. Внутри пахло тысячей трав сразу: мятой, ромашкой, сладкой древесной смолой, острыми нотками гвоздики и ещё чем-то землистым, сырым, как лесная подстилка после дождя. — Сейчас, одну минуту! — донёсся откуда-то из глубины знакомый голос. — Несу, несу, только коренья уберу, а то они упадут, и тогда я их уже ни за что не разберу! Гарри усмехнулся и принялся рассматривать товары на полках. Невил появился из задней комнаты через пару минут — вытирая руки о фартук, заляпанный чем-то зелёным. За прошедшие годы он изменился до неузнаваемости и в то же время остался тем же Невилом, которого Гарри помнил с первого курса. Он подрос, обзавёлся аккуратной русой бородкой с проседью у подбородка, и ходил по магазину в жилете с множеством карманов. В каждом кармане что-то хранилось: секаторы, маркеры, маленькие баночки с образцами, увеличительное стекло, блокнот для записей и — Гарри заметил с удивлением — детская погремушка, розовая, с бантиком. Он больше не был тем неуклюжим мальчиком, которого дразнили в Хогвартсе. Теперь это был уверенный в себе мужчина, знающий цену каждому растению на своих полках. Но улыбка осталась прежней — мягкой, немного застенчивой, согревающей. — Гарри! — Невил просиял. — Как сам? Выглядишь… ну, ты выглядишь. Живой — и ладно. А живой — это уже хорошо. Бабушка всегда говорила: выжить — половина победы. — Спасибо, Невил. — Гарри потрогал стеклянную баночку с голубым пламенем внутри. Огонь реагировал на прикосновение, вспыхивая ярче, и в глубине его проступали силуэты танцующих людей. — Что это? — А, новинка из УУУ— Невил подошёл ближе, и его лицо осветила гордость — не хвастливая, а спокойная, уверенная. — «Сны на заказ». Заказываешь воспоминание — хорошее, конечно, — и засыпаешь с ним. Я, например, заказал воспоминание, как бабушка впервые похвалила меня за вытянутую мандрагору. Сплю как младенец уже третий месяц. Пока только экспериментальная партия, но пара клиентов уже довольны, насколько я знаю. — А если нет хороших воспоминаний? — спросил Гарри, не глядя на Невила. Он спрашивал не для себя, просто как-то вспомнились слова Тома из дневника. Про то, что он мог освоить патронус из-за отсутствия настолько светлых воспоминаний. Невил помолчал — долго, тяжело, так, что в тишине стало слышно, как тикают часы на стене. — Тогда заказываешь у тех, у кого они есть, — ответил он тихо. — У друзей. У семьи. У людей, которым ты не безразличен. — Он помолчал ещё немного, потом тряхнул головой. — Ладно. Садись. Я тебе настой сделаю от старых шрамов. Бесплатно, даже не спорь. Это не обсуждается. — Невил, не надо… — Я сказал — не спорь. — В голосе Невила прорезались командные нотки. Гарри опустился на стул у прилавка. — И не смотри на меня так, мне твои галлеоны не нужны. Их у меня и так полно. Мне нужно, чтобы ты был в порядке. А ты не в порядке. Ты ходишь как привидение, Гарри. Ты даже не споришь со мной, а это первый признак. — Какой ещё признак? — Что ты выдохся. — Невил аккуратно снял с полки ступку и пестик. — Нормальный Гарри Поттер сказал бы: «Невил, ты сошёл с ума, у меня всё отлично». А ты сидишь и молчишь. Это страшно. Гарри хотел возразить, но Невил уже отвернулся к своему столу, стоящему у окна. — Я Малфоя сегодня видел, — сказал Невил между делом, засыпая сухие корни в ступку. — Не младшего павлиныша, а нашего бывшего однокурсника. Заходил за листьями ивианны для зелья сна. Представляешь? Я ему руку подал — он пожал. Без гримас. Без этих его «научись уже пользоваться очищающими чарами». Просто пожал, как нормальный человек. — Ты уже рассказывал нечто подобное, — заметил Гарри, но уголки губ дрогнули. — А я повторю. — Невил взглянул на него с хитринкой, и в глазах его зажёгся тот самый огонь, что Гарри помнил с битвы за Хогвартс. — Потому что это важно. Потому что если Малфой может измениться — а он изменился, Гарри, я своими глазами видел, он мне улыбнулся, представляешь? — то и у всех остальных есть надежда. Даже у тебя, Гарри. Даже у тебя. Особенно у тебя. Он замолчал, энергично растирая корни, а потом добавил уже тише, будто сам с собой: — Знаешь, бабушка всегда говорила: «Невил, даже самая ядовитая бегония может дать целебный цветок, если за ней правильно ухаживать». Я тогда не понимал. А теперь — понимаю. Гарри не нашёлся, что ответить. Сидел и смотрел, как Невил колдует над зельем — янтарная жидкость в пузырьке переливалась, становилась прозрачной, как слеза. И думал о том, что этот парень, которого дразнили все семь лет, стал, наверное, самым мудрым из них. — Заберу настой через час, — сказал Гарри, вставая. — Заберёшь через два, — поправил Невил, не отрываясь от работы. — Ему нужно настояться, иначе выпьешь и будешь пахнуть мятой неделю. Или хуже — полынью. И тогда все твои друзья решат, что ты в депрессии. Хочешь, чтобы вокруг тебя хороводы водили с колокольчиками? Гарри не удержался и усмехнулся — коротко, горьковато. Невил услышал и довольно кивнул. — Вот так-то лучше, — сказал он. — Беги, беги. К вечеру приходи. И возьми с собой того, кто тебя отвлекает. Рона приведи, он любит нюхать мои зелья и строить рожи. Всё причитает о том, что на первых курсах я варил только взрывоопасное, и поэтому он обязан проводить проверки на пригодность моего варева. Как был нахалом, так и остался. Гарри положил галлеон на прилавок — золотой блеснул в воздухе и звякнул о дерево. — Я сказал бесплатно, Гарри, — напомнил Невил, нахмурившись. — А я сказал — не спорь, — ответил Гарри, уже открывая дверь, так что колокольчик снова звякнул. Невил вздохнул, покачал головой, но гнаться не стал. Только крикнул вдогонку: — К вечеру забери! И не забудь взять кого-нибудь! Одному скучно пить настои! И Гарри! — добавил он уже почти шёпотом. — Береги себя, ладно? --- Гриммо 12 встретил его привычной сыростью и недовольным ворчанием портрета Вальбурги Блэк. — Бродяги! Грязнокровки! Позор роду Блэков! — голосила она за своей занавеской. — Вон из моего дома! Вы оскверняете стены своим дыханием! — Добрый вечер, миссис Вальбурга, — сказал Гарри, вешая пальто на крючок и ставя на тумбочку зелья, которые забрал у Невила. — Как спалось? Вижу, настроение у вас бодрое. — Не смей обращаться ко мне, ты, выродок! Твоя мать была грязнокровкой, и ты такой же! — А вы оскверняете дом своим голосом, миссис Вальбурга, — парировал Гарри, проходя в коридор, — но я же терплю. Портрет возмущённо зашуршал, но ничего внятного не ответил. Гарри усмехнулся и прошёл в библиотеку — свою любимую комнату в этом доме. Свет зажёг нехотя, да и то, только одну лампу над письменным столом. Поставил банку с голубым пламенем, которую на пробу купил в УУУ, на стол — рядом с толстым письмом от Кингсли Шеклбота, пылящимся уже который год. «Гарри, — писал министр магии. — Когда ты вернёшься? Команда спрашивает. Я спрашиваю. Авроры скучают по тебе. Люди скучают по легенде. А ты всё прячешься за обучением и «неизвестной работой». Я не знаю, что с тобой происходит, и ты не говоришь, но — чёрт возьми, Поттер, ты нужен нам. Вернись, когда будешь готов». Гарри взял письмо, перечитал знакомые строки, взвесил на ладони, потом положил обратно под пресс-папье в виде золотого снитча. Не знал, что ответить. Может быть, «никогда». Может быть, «когда смогу снять эти чёртовы наручи и колдовать, как раньше». Он сел в кресло у камина — то самое, где когда-то проводил бессонные ночи в одиночестве. Кресло было старым, продавленным, с почти вылезшими пружинами. Оно пережило не один десяток бессонниц шатена. Гарри закатал рукав свитера, оголив запястье. Новые камни в наручах тускло отсвечивали — почти прозрачные, с едва заметной синевой внутри, похожей на северное сияние. Он провёл пальцем по поверхности ближайшего камня, чувствуя под подушечкой едва уловимую вибрацию. — Может быть, ты и правда изменился, Драко, — сказал он тихо в пустоту комнаты. — Хотя бы для того, чтобы заказывать для меня особые артефакты. Никто не ответил. Книги на полках молчали. Портреты предков на стенах тоже молчали — они научились понимать настроение временного хозяина дома. Лучше так, чем быть унесёнными в подвал, где из собеседников только вековая пыль да пауки. Гарри откинул голову на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Пальцы сами собой провели по новым камням — гладким, прохладным, почти ласковым. «Может быть, ты и правда изменился, Драко, — повторил он снова, уже проваливаясь в сон. — Или это я наконец начал смотреть по сторонам». Он позволил тишине поглотить себя. До позднего вечера. Или до следующего утра. Гарри заснул в кресле — впервые за много дней без привычных сновидений. Или с ними, но такими глубокими, что утром он не помнил ничего, кроме странного, давно забытого ощущения покоя. И запаха лаванды, который почему-то не выветривался из библиотеки, сколько бы он ни проветривал. --- Утро встретило Гарри серым, молочным светом, который сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он почти выспался — банка с синим огнём и вправду обеспечила спокойный сон, даже если эти воспоминания принадлежали не ему, а кому-то, с кем Джордж заключил сделку на поставку приятных нейтральных видений, которые подойдут любому. Телефон завибрировал на столике в холле, когда едва перевалило за пять, и Поттер, спешно поднявшись, принял вызов. — Поттер, — раздался в трубке голос босса, бодрый и деловитый, как у человека, который не в кровати уже часа три. — Ты спишь ещё? — Теперь уже нет, — хрипло ответил Гарри, потирая лицо. — Вот и славно. Мне нужно, чтобы ты пришёл пораньше. Есть важное дело. — Что случилось? — Случится. Когда ты придёшь. Давай, малец, поднимайся. Я в кафе через час. Босс отключился, не попрощавшись. Шатен посмотрел на телефон, потом на стену с часами, потом снова на телефон. Он не опаздывал. До начала смены оставалось ещё три часа. Но спорить с владельцем кафе было бесполезно — тот всегда знал, что делает, и не терпел возражений. Да и странно было бы, если бы босс позвонил в такую рань просто так. Не для того же, чтобы пригласить на футбол или выпить в баре. Гарри усмехнулся собственным мыслям, спустил ноги с кресла и побрёл в ванную. Кикимер сегодня был на удивление милостив, настолько, что высадил мага почти возле самого кафе, всего через улицу от него. Гарри вздохнул, поправил ремень сумки и пересёк мостовую. Город только просыпался. Фонари ещё горели тусклым янтарным светом, но на востоке уже разгоралась заря, окрашивая небо в бледно-розовые тона, похожие на лепестки чайной розы. Поттер на секунду замер, прислушиваясь к этой мирной тишине, но вскоре продолжил движение. Он быстро дошёл до своего рабочего места. Кафе называлось «Арабика», и это название было написано на вывеске изящной вязью, с маленькой кофейной чашечкой вместо буквы «и». Гарри толкнул дверь, и его встретил привычный, родной уже запах — аромат кофейных зёрен, свежесваренного эспрессо и капучино, которые заказывают чаще всего. В полумраке зала, ещё не зажжённого полностью, струились утренние тени, круглые столики блестели начищенными столешницами, стулья стояли ровными рядами, ожидая первых посетителей. Гарри хотелось на мгновение закрыть глаза, глубоко вдохнуть этот ненавязчивый, но стойкий запах, заказать чашечку двойного капучино с корицей и просто посидеть в тишине, никуда не торопясь. Наверное, именно так чувствуют себя их клиенты. Но юноша был не посетителем, а сотрудником. К тому же имеющим дело, да ещё и вызванным на ковёр ни свет ни заря. Босс встретил его в кабинете на втором этаже — маленькой комнатке с окном во двор, где они обычно занимались бумажной волокитой. На стенах висели расписания, графики, какие-то счета; на столе громоздилась стопка папок, а в углу стоял старый сейф, который никто никогда не открывал. И на диванчике напротив окна, закинув ногу на ногу, сидел молодой мужчина, с интересом читающий какие-то бумаги. Хотя, по мнению Гарри, в этой комнате интересными могли быть лишь томики художественной литературы на одной из полок шкафа — пара детективов, старый роман и какая-то подшивка журналов. Но о вкусах не спорят. — Зачем так рано, босс? — спросил Гарри, присаживаясь на соседнее с незнакомцем место — то самое, которое давно облюбовал из-за удачного расположения. Отсюда было видно и окно, и дверь, и, что важнее, выход на лестницу. Привычка с последнего курса, от которой он так и не избавился. — Я мог бы увидеть ещё один сон до того, как настало бы время идти на работу. Мог бы даже выспаться. — Доброе утро, — босс даже не поднял головы от своих бумаг. — Прости, малец, но мне нужно, чтобы до смены ты показал всё необходимое новому работнику. Это Сэм Роули. Пока что стажёр. — Он кивнул в сторону блондина на диване. — Сэм, это Гарри Поттер. Надеюсь, вы быстро сработаетесь. Мне не нужны драки и выяснения отношений на рабочем месте, у меня и так давление скачет. Блондин оторвался от бумаг и дружелюбно улыбнулся. У него были светлые, почти белые волосы, аккуратно зачёсанные назад, и карие глаза с едва заметными морщинками в уголках. «Улыбчивый», — подумал Гарри. — «Слишком улыбчивый для такого раннего утра». Сэм протянул руку для приветствия — твёрдо, уверенно, без той нервной дрожи, которая бывает у новичков на первом собеседовании. — Рад знакомству, мистер Поттер. — Можно просто Гарри, если позволите ответную услугу. — Конечно, я не против. — Сэм улыбнулся ещё шире, и в его улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, почти задорное. — Проведёшь мне экскурсию по миру кофе и сливок? Я в этом деле мало что знаю, если честно. Раньше работал на стройке, а потом решил, что хочу пахнуть не цементом, а ванилью. — На стройке? — переспросил Гарри с лёгким интересом. — Тогда ты удивишься, насколько кофемашина тише отбойного молотка. — Это я и рассчитывал. И ещё — тут, говорят, выдают форменные фартуки. Стильные. У нас на стройке жилеты были такие, что мама не узнавала. Гарри усмехнулся — коротко, почти невесело, но искренне. — Форменные фартуки у нас есть. И стильные, и не очень. Выбирай на своё усмотрение. Пошли. — А куда я денусь? Пошли. --- Поттер в течение двух часов подробно описывал процесс работы с разными приборами и способы варки разных видов кофе. Он показывал, как регулировать помол, как правильно темперировать молоко, как отличить свежую обжарку от несвежей по запаху и виду маслянистой плёнки. Он зачитывал основные положения для сотрудников — где мыть руки, как дезинфицировать поверхности, куда звонить в случае конфликта с клиентом. Сэм слушал внимательно, кивал, иногда задавал вопросы, но без той дотошности, которая раздражает. — Карамельный сироп льётся сбоку, потому что у него густая консистенция? — уточнил он, глядя на ряд бутылок над стойкой. — Потому что так удобнее, — ответил Гарри. — Не усложняй. В этой работе главное — скорость и точность. Никто не оценит твой художественный подход к расположению сиропов, если кофе будет остывшим. — Понял. Функциональность превыше эстетики. — Именно. Дальше пошла практика. Посетители начали заходить в кафе за свежим кофе перед работой — дамы в деловых костюмах, мужчины с кейсами, студенты с заспанными глазами и мятыми куртками. Их было немало. Гарри успевал выполнять заказы, следить за ассимиляцией новичка и мысленно перебирать в голове список дел на сегодня. Сэм поначалу нервничал и делал слишком много лишних телодвижений: хватал не ту посуду, путал кнопки на кофемашине, проливал молоко на стол. Он привыкал к обилию клиентов и к куче того, что нужно было сделать одновременно. Но к обеду он чуть успокоился. Руки перестали дрожать, движения стали более уверенными, а взгляд — более сосредоточенным. — Ты быстро учишься, — заметил Гарри, когда они наконец получили небольшую передышку. В зале оставалось всего два столика, и до нового наплыва посетителей было минут десять. — На стройке тоже было столько всего сразу? — О-о-о, — протянул Сэм, вытирая руки о тряпку. — Там всё иначе. Там нужно бояться, что на тебя что-то упадёт. А здесь нужно бояться, что ты что-то уронишь. Принципиально разные типы страха. Гарри издал короткий смешок — тихий, почти неслышный, но Сэм услышал и довольно улыбнулся. — Слушай, Гарри, — начал он, убирая тряпку за спину, — а у тебя всегда такой… тихий вид? Или это только по понедельникам? Потому что сегодня ты выглядишь как человек, у которого выходные не наступили. Поттер на мгновение замер. Потом пожал плечами. — В последнее время дел навалилось. Не обращай внимания, я работаю над этим. — А, — понимающе кивнул Сэм. — Хорошо. Ну, то есть плохо, но ты держись. Если хочешь, могу предложить парочку мест где можно отдохнуть душой. — Спасибо, как-нибудь в другой раз. Они замолчали. В кафе заиграла тихая, ненавязчивая музыка — что-то джазовое, с лёгкими нотами и тягучим саксофоном. Шатен поймал себя на мысли, что ему не хочется никуда бежать сегодня. Просто стоять за стойкой, слушать музыку, чувствовать запах кофе и смотреть, как Сэм вытирает чашки. — Сэм, — сказал он вдруг, поворачиваясь к новичку, — а ты веришь в странные совпадения? — Смотря какие, — насторожился Сэм. — Если ты о том, что я наступил на пачку с корицей, которую ты специально положил в другое место, чтобы я на не наступил, то нет. Если о том, что мир иногда подкидывает сюрпризы — вполне. — А в проклятия? Сэм перестал вытирать чашку. Посмотрел на Гарри внимательно, без тени насмешки. — Ты серьёзно? — Не знаю. — Гарри махнул рукой. — Забудь. Он отошёл в кладовку, чтобы принести новую пачку корицы, так как прошлую Роули раздавил. Кладовка была маленькой, тесной, заставленной коробками и банками. Гарри нащупал выключатель, и тусклая лампочка над головой зажглась с лёгким жужжанием. Он уже взял с полки нужный пакет, когда взгляд упал на его личный шкафчик в углу — пластиковый, с прозрачной дверцей. И в шкафчике, в подстаканнике, стояла роза. Поттер замер. Дверцы шкафчика были прозрачными, из какого-то прочного, но хрупкого на вид пластика, поэтому тёмно-коричневую поделку в подстаканнике среди немногочисленных вещей он заметил легко. Сначала не понял, откуда это. Подумал — показалось. Может быть, кто-то из сотрудников пошутил. Но через мгновение вспомнилось, что бумажный цветок принёс Пьеро. В тот раз роза была красной. Гарри точно это помнил. Ярко-красной, почти кровавой, с лепестками, скрученными так искусно, что казалось, цветок вот-вот распустится. А теперь она стала почти чёрной. Или тёмно-коричневой. Или бордовой, но такой тёмной, что цвет терялся в полумраке кладовки. Гарри подошёл к шкафчику и вытащил цветок, внимательно разглядывая. Лепестки были хрупкими на вид, но на ощупь оказались жёсткими, почти как настоящая высушенная роза. Он поднёс её к носу — и содрогнулся от запаха. Сладковато-гнилой, с металлическими нотками, как старая кровь, которую долго держали в тепле. Гарри поморщился. Нет. Бред какой. Не стал бы Пьеро... Хотя это имело смысл. Имело слишком большой смысл. Похоже, изначально бумага была белой. Обычной белой бумагой, из которой делают оригами или на которой пишут в офисах. Но артист раскрасил её. Чем-то. Чем-то тёмным и липким, что высохло, но не потеряло запаха. Неизвестно, чья это была кровь. Гарри не хотел знать. Он закрыл глаза на мгновение, потом открыл и необдуманно прошептал, припомнив книжку, которую читал для Хьюго: — Прямо как в Зазеркалье. В саду у Красной королевы. Он сжал поделку в пальцах, безжалостно сминая. Бумага хрустела и сопротивлялась, лепестки ломались и крошились, но в итоге всё равно оказалась в мусорном ведре. Потом он вытер руки о подол чёрного рабочего фартука — несколько раз, сильно, будто пытался стереть невидимую грязь. Думать о том, чью кровь использовали для розы, не хотелось. Думать о Пьеро, о цирке, о разноцветных артистах — тоже. У него была работа. У него был стажёр. У него был нормальный, человеческий день, без магии, без загадок. Он взял пакет с пряностью и вышел из кладовки. Сэм стоял за стойкой, полируя чашки свежей тряпкой, и выглядел почти как свой. Рядом с ним на стойке лежал красный прямоугольник. — Гарри, — сказал Сэм, и в его голосе прозвучало что-то странное — не испуг, скорее недоумение с налётом тревоги. — Тебе тут один из посетителей просил передать. Буквально пять минут назад заходил, пока ты в кладовке был. — Что это? — спросил Гарри, хотя уже знал ответ. — Билет. Красный, от того цирка, что в паре кварталов отсюда. — Сэм протянул прямоугольник. — Сказал, что для тебя. Циркач не назвал своего имени, но он весь в чёрном и красном, с белыми волосами. Жуткий такой. Не то чтобы страшный, но… — Сэм поёжился. — Улыбается вроде, но стрёмновато. На него смотришь и думаешь: то ли он друг, то ли сейчас фокус покажет с твоим кошельком. Гарри взял билет. Картон был плотным, почти шелковистым на ощупь. На красном фоне золотом и чёрным были выведены слова: «The freak circus» — Зачем он это оставил? — спросил Сэм, заглядывая через плечо. — Ты с ними знаком? — Не знаю, — соврал Гарри. — Возможно, кто-то из старых клиентов. Ошиблись столиком. Он сунул билет в карман фартука, чувствуя, как картон жжёт даже через ткань. Сердце забилось быстрее. Магу пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Гарри, с тобой всё в порядке? — спросил Сэм осторожно. — Ты побледнел. — Всё нормально. — Поттер взял тряпку и начал протирать стойку, хотя она была идеально чиста. — Просто… не люблю, когда меня застают врасплох. Кажется, снизу постучали. Гарри не понял, откуда взялся этот звук — из пола, из стен, из его собственной головы. Сэм, похоже, ничего не услышал. Он пожал плечами и вернулся к чашкам. А Гарри стоял за стойкой, сжимая в кулаке влажную тряпку, и думал о Пьеро, о кровавой розе, о билете без даты и о том, что, если в цирке его снова ждут, он, кажется, ему стоит пойти. Пока не пришли к нему, неважно кто. — Сэм, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Если завтра меня не будет на смене, скажи боссу, что я заболел. — А ты что, и правда заболеешь? — Возможно, — ответил Гарри, глядя в окно, где за стеклом проплывали люди, не знающие ни о цирках, ни о кровавых розах, ни о том, что мир гораздо страннее, чем кажется. — Возможно. Интуиция тревожно ворочалась.