дефект эмпатии.

Объект №1409

В блоке «Церебрум» всегда пахло одинаково: озоном, дезинфектантом и едва уловимым, сладковатым ароматом подгоревшей каши. Этот запах Ли Минхо называл «запахом послушания». Минхо поправил идеально выглаженный белый воротник своей формы и сверился с планшетом. Шаги эхом отдавались от глянцевого пола, ритмичные и тяжелые. В этом месте не было места спешке. Здесь время не шло — оно медленно разлагалось. — Камера четырнадцать-ноль-девять, — произнес он в пустоту коридора. — Поступление. Тяжелая магнитная дверь издала сухой щелчок и отъехала в сторону. Минхо вошел внутрь, не глядя на того, кто сидел на узкой койке, прикрученной к полу болтами. Он открыл карту пациента. — Имя: Хан Джисон. Возраст: двадцать два года. Диагноз при поступлении: девиантное поведение, неконтролируемые вспышки вербальной агрессии, отказ от социальной адаптации. — Я просто сказал отцу, что его бизнес — это отмывание денег через благотворительность, — раздался хриплый, но живой голос. — Это теперь называется «девиантным поведением»? Минхо наконец поднял глаза. Парень на койке выглядел нелепо в безразмерной серой пижаме центра. У него были взъерошенные волосы и слишком яркие, лихорадочно блестящие глаза. Он не выглядел сломленным. Он выглядел так, будто попал сюда по ошибке и ждет, когда перед ним извинятся. — Здесь нет «отца», «бизнеса» или «правды», — монотонно произнес Минхо, даже не моргнув. — Здесь есть режим, протокол и номер. Ты — номер четырнадцать-ноль-девять. Джисон коротко усмехнулся, подавшись вперед. Его пальцы нервно перебирали край простыни. — А ты тогда кто? Номер «Ноль»? У тебя лицо как у манекена в витрине, — он попытался заглянуть Минхо в глаза, ища там хоть какую-то искру раздражения, злости, чего угодно человеческого. — Эй, манекен, тут хотя бы кормят нормально? Минхо не ответил. Он подошел ближе, и Джисон инстинктивно вжался в стену. Но Минхо всего лишь достал из настенного шкафчика инъектор. — Первичная фаза стабилизации, — проговорил Минхо, глядя сквозь Хана. — Сопротивление приведет к фиксации ремнями. Советую расслабить плечо. — Погоди, что это? Я не болен, мне не нужны лекарства! — Джисон вскочил, его голос сорвался на высокую ноту, в которой впервые прорезался настоящий, первобытный страх. — Слышишь? Я в порядке! Вызовите моего адвоката! Минхо действовал быстро. Одним точным движением он перехватил предплечье Джисона, прижимая его к стене. Сила в руках санитара была несоразмерна его худощавому телосложению — это была механическая, безжалостная хватка. — Адвокатов здесь нет, — спокойно сказал Минхо, прижимая холодный носик инъектора к шее парня. — Здесь есть только те, кто исправляет ошибки. Ты — ошибка, которую нужно исправить. Пш-ш-их. Джисон дернулся, его зрачки расширились, а затем медленно начали сужаться. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще — возможно, выругаться или закричать, — но его язык внезапно стал тяжелым. Тело обмякло, и Минхо бережно, почти заботливо, опустил его обратно на койку. Хан смотрел в потолок, где монотонно мигала лампа дневного света. Его веки тяжелели. — Ты... — прошептал он, теряя фокус. — Ты же... тоже... человек... Минхо выдержал паузу в несколько секунд, наблюдая, как «объект» погружается в медикаментозный сон. В его груди ничего не шелохнулось. Ни жалости, ни сомнения. Только холодная пустота, заполненная инструкциями. — Ошибка, — повторил Минхо сам себе. Он вышел из палаты, заперев дверь. Впереди был длинный рабочий день. Впереди были месяцы, чтобы превратить этого шумного мальчишку в тихую, пустую оболочку. В блоке «Церебрум» воцарилась идеальная, мертвая тишина.