Хорошо там, где меня нет

«Дракон омывает раны, а феникс не улетает»

*Записки из личной коллекции Не Хуайсана*

***

Круглая луна стояла высоко, как драгоценный нефритовый диск, брошенный небожителями на бархатное полотно ночи. Звёзды мерцали, словно россыпи жемчуга, и ветер, напитавшийся ароматами ночных цветов, нежно колыхал ивы на берегу, заставляя их ветви чертить по воде письмена, понятные только влюблённым и безумцам. Двое вышли к реке, ночная тишина пьянила, как вино. Первый нёс на плече отражение лунного света на лезвии меча, и казалось, что в руке дракона зажата сама луна. Второй опирался на его руку сильнее, чем хотел бы признать, и каждый шаг его был подобен танцу раненого феникса, чьи перья ещё помнят пламя. Оба были в крови — своей и чужой, в саже и поту усталости, которая не смывается простой водой. На одеждах засохли алые пионы — следы битвы, что распустились на белых лепестках ткани. Дракон опустил феникса на камень, поросший мхом цвета старой бирюзы. Сам сняв верхние одежды, вошёл в реку. Ткань намокла, прилипла к телу, и луна высветила каждый изгиб, каждую впадину, каждую рану, которую он не показал бы при свете дня. Вода обвивала его бёдра, как шёлк, и дракон запрокинул голову, подставляя лицо серебряному свету. — Иди сюда, — сказал дракон, оборачиваясь. Голос его был подобен звуку цитры — с вибрацией, от которой замирает сердце. — Вода чистая, как слёзы небожителей. Феникс сидел на камне, обхватив колени руками, и смотрел на воду. Лунный свет падал на его плечи, и они казались хрупкими, хоть это и просто кáжимость. — Не хочу. — Голос дрогнул, как струна, которую коснулись неумелые пальцы. Дракон вышел из воды. Капли стекали по его телу, и каждая капля сияла, как прозрачный драгоценный камень. Он подошёл к фениксу и сел рядом, не касаясь. Но расстояние между ними было тоньше лепестка пиона. — Боишься? — спросил дракон с нежностью, какой не слышали даже стены небесных чертогов. — Чего? — феникс не поднял глаз. — Что я увижу. Феникс молчал. Ветер играл с его волосами, и они рассыпались по плечам, как чёрный шёлк. Потом он начал расстёгивать воротник. Медленно, как будто каждый крючок причинял боль, как будто каждый сантиметр обнажаемой кожи стоил ему битвы, не менее жестокой, чем та, что они пережили сегодня. Одежды упали на камни — сначала верхняя, из парчи с вышитыми фениксами, потом внутренняя, из шёлка цвета слоновой кости. И луна открыла то, что скрывал день: следы от цепей на запястьях, раны на груди — память о стрелах, что были пущены из лука, имя которому — война. Синяки, которые ещё не сошли, переливались всеми оттенками осени — от жёлтого до багрового. И новые — те, что появились сегодня, — они горели алым, как лепестки пиона, растоптанного в пыли. Дракон смотрел. Не отводил взгляда. В глазах его отражалась луна, пряча в этих отражениях боль. — Ты не спрашиваешь, — сказал феникс. — О чём? — Откуда это. — Ты расскажешь, когда захочешь. Феникс усмехнулся горько и надтреснуто, как старая цитра. — Ты всегда так. Не лезешь. Не давишь. Только смотришь. Как будто я — драгоценность в императорской сокровищнице, которую можно созерцать, но нельзя касаться. Он встал и пошёл к воде. Вошёл медленно, не оглядываясь. Ступни его оставляли на песке следы, которые тут же смывала волна — как будто река хотела стереть память о его шагах. Дракон остался на берегу, глядя ему в спину. На лопатки, которые торчали острее, чем прежде, — казалось, ещё немного, и из-под них прорежутся крылья. На позвонки, которые можно было пересчитать, как чётки монаха, считающего грехи. — Ты ведь не предашь меня? — спросил феникс, стоя по пояс в воде. Луна освещала его профиль — острый нос, высокие скулы, губы, которые когда-то умели улыбаться, а теперь только сжимались в тонкую линию. — Что? — дракон не расслышал — или сделал вид. — Если бы пришлось выбирать. Между мной и… кем-то. Ты бы выбрал меня? Дракон нахмурился. Брови сошлись, как два драконьих хребта, и меж ними пролегла глубокая, как ущелье, складка. — Глупый вопрос, — сказал он. — Ответь. — Ты мой, — сказал дракон голосом твёрже стали, несущей печать императора. — Я уже выбрал. И не я один выбирал — сама судьба свела наши тропы в ту ночь, когда пещера черепахи стала общей могилой для нашего прошлого. Феникс обернулся. Лунный свет упал ему на лицо, и дракон увидел в его глазах то, чего не видел никогда. — А если я стану чудовищем? — спросил феникс. Голос звучал ровно, но в этой ровности было столько боли, что вода вокруг задрожала. — Если я перестану быть собой? Если я сделаю то, что нельзя простить? Ты останешься? Дракон встал и вошёл в воду. Подошёл вплотную. Взял феникса за плечи — не грубо, не нежно. Просто — держал. Пальцы его впились в кожу, оставляя следы — красные полумесяцы на бледных плечах. — Ты не станешь чудовищем, — сказал он. — Откуда ты знаешь? Дракон не стал тратить слова, но резко притянул феникса к себе — так, что их тела столкнулись, вода всплеснулась, заставив отражение луны дробиться на сияющие осколки. Заставив водную гладь отразить, как их губы сближаются, как глаза феникса ошарашенно распахиваются. Отразить, как долго, тщательно и глубоко дракон изучал податливый рот феникса, как будто хочет собрать всю боль с чужих губ, как осколки отражения луны, рассыпанные повсюду. Как Феникс сначала замер, и руки безвольно повисли вдоль тела, а потом робко, словно распробовав дивное лакомство, начал отвечать. Феникс закрыл глаза. Вода текла по его лицу, смешиваясь с тем, что не было водой. Капли падали на грудь, на шрамы, на синяки, на то, что болело не снаружи, а внутри. Дракон не спросил, что это. Просто стоял рядом, держал, не отпускал. Вода вокруг них расступалась и смыкалась, как лепестки лотоса на ночь. Феникс отстранился первый, и дракон позволил, а затем они мылись молча, не глядя друг на друга. Только вода говорила за них — шептала, плескалась, обнимала. Дракон тёр спину феникса, феникс — дракона. Пальцы их встречались под водой, расходились, встречались снова, как путники, ищущие друг друга в темноте. Звёзды отражались в реке, и казалось, что они плывут по небу, среди жемчуга, среди того, что вечно, но недолговечно. На берегу, когда одежды уже были накинуты, но ещё не застёгнуты — воротники распахнуты, рукава свисают до земли, волосы ещё влажные, — феникс снова заговорил. — Ты придёшь сегодня? — Куда? — Ко мне в шатёр. Дракон помолчал. Ветер донёс аромат жасмина, и он вдохнул его, как последний вздох перед смертью. — Ты хочешь, чтобы я пришёл? Феникс не ответил, но посмотрел, так, что этого было достаточно. В этом взгляде было всё: и луна, и река, и жемчуг звёзд, и обещание, и боль, и надежда, и страх, и «не уходи», и «останься». Дракон кивнул.

***

Ночью они лежали рядом на узкой циновке, застеленной шёлком. Не касаясь, но близко. Феникс смотрел в потолок, дракон — на него. — Я боюсь, — сказал феникс. — Чего? — дракон не отвел взгляда. — Что ты уйдёшь. — Нет. — Все уходят. Или предают. — Голос феникса был тих, как шелест шёлка. — Сначала отец. Потом… потом я сам. А теперь — все остальные. Дракон повернулся на бок. Положил руку на грудь феникса — туда, где билось сердце. Ладонь оказалась горячей, и феникс почувствовал жар сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь все преграды, которые он выстроил за месяц плена. — Я здесь, — сказал дракон. Голос его был подобен удару большого барабана — глубокий, обещающий. — Слышишь? Феникс накрыл его руку своей, как кладут печать на важное послание. — Слышу, — и закрыл глаза. Дракон не убрал руку. Лежал, слушая чужое сердцебиение, и считал удары до тех пор, пока дыхание не выровнялось, а пальцы не разжались, и голова не склонилась набок, и губы не разомкнулись в последнем вздохе перед сном. Потом он тоже затворил веки. Луна зашла за облако, и шатёр погрузился в такую темноту , будто небо вывернули наизнанку. И только два дыхания — одно ровное, другое чуть сбивчивое, одно горячее, другое — ещё горячее — говорили о том, что никто из них не спит.

***

*Я, скромный летописец, не знаю, о чём они молчали в темноте. Не знаю, что за раны скрывали под одеждами. Я не знаю. Я только записываю то, что вижу.* *А вижу я двух людей, которые держатся друг за друга в темноте, потому что свет слишком жесток. Вижу, как дракон считает удары сердца феникса — и каждый удар отзывается в его собственной груди. Вижу, как феникс не может уснуть, потому что боится, что проснётся один.* *Они так и не сказали друг другу главного. Может быть, потому что главное нельзя сказать. Можно только показать — дрожанием пальцев, долгим взглядом, обещанием прийти ночью.* *Луна уже скрылась, а они всё лежат, не смыкая глаз. Два драгоценных камня, два сердца, которые бьются в унисон, но боятся признаться даже себе, что этот унисон — не случайность.* *— Записано со слов очевидца, который ничего не понял, но очень старался. И который теперь тоже не может спать, потому что думает о них.*