Хорошо там, где меня нет

      

***

      — Час до рассвета, — Голос Цзян Чэна будто пытался оторвать сознание от сна, которое будто приклеилось, и клей почти схватился. — Пора.       Цзысюань пытался вспомнить, где он и почему ему нужно вставать, шаря руками вокруг. Но наткнулся только на бессмертного.       У Сянь сел, потирая лицо.       — Боже, какая рань, — его осипший голос еле звучал.       — Выспался? — насмешливо спросил Цзян Чэн, хотя знал ответ.       — Конечно, нет! Дай мне волю, я бы лёг и проспал лет… тринадцать!       — Достаточно, — А вот Цзысюань, преодолевая сопротивление собственного тела, быстро поднялся и накинул на себя тёплое одеяние, и теперь стоял, проверяя меч.       Цзян Чэн посмотрел на тени, что залегли под глазами Цзысюаня, но он держался прямо, и голос был твёрдым.       — Талисманы я взял, — сказал Цзян Чэн.       Цзысюань кивнул.       — Я тут ночью… Ещё нарисовал. — сказал он. — Кошачий глаз на себя…       Цзян Чэн посмотрел на талисман и нахмурился.       — Вэнь Цин сказала не использовать кровь. Только если в крайнем случае и только мою.       — Прости, у меня была бессонница и больше ничего подходящего под рукой.       А что, если Цзян Чэн тоже не хочет, чтобы мои талисманы были сильнее?       Но Цзян Чэна как будто вообще не интересовало, кто был автором того или иного талисмана, он просто отсчитал от стопки примерно треть и отдал Цзысюаню. Ещё треть У Сяню, который походил на восставший труп своим заспанным лицом. Они вышли из шатра. Лагерь спал, только дозорные маячили у частокола, вглядываясь в темноту.       У Сянь достал флейту, провёл пальцами по гладкой костяной поверхности.       — Ну что, — сказал он, глядя на Цзысюаня. — Проверим, как работают твои талисманы?       Цзысюань смотрел на восток, туда, где за линией леса, должно быть, уже собирались Вэни, и кивнул. «Проверим».       Рассвет только начинал разливаться по небу, когда они вышли за частокол. Небо на востоке светлело, обещая ясный день, но серая земля была покрыта ледяной коркой, и каждый шаг отдавался хрустом в промёрзшей траве.       У Сянь достал из-за пояса сложенного бумажного змея с начерченными на крыльях символами. Развернул, провёл пальцем по линиям, активируя. Змей дёрнулся, поднялся в воздух и поплыл на восток, постепенно набирая высоту. Цзян Чэн и Цзысюань стояли рядом, глядя на его лицо. Сосредоточенное выражение постепенно сменилось нарастающей паникой.       — Что там? — спросил Цзысюань.       У Сянь присел на корточки, достал ещё один талисман — «Ухо земли» — и прилепил его к земле, прижал ладонью. В тишине утра было слышно, как где-то далеко кричит птица, как шуршит трава под ветром.       У Сянь открыл глаза и Цзысюань увидел на его лице ужас, какого не видел ещё никогда.       А что, если Бессмертный и правда не причастен к заговору Вэней? Что, если предупреждение о его обмане — и есть ложь заговорщиков, которые хотят сыграть на паранойе Цзысюаня? Это очень плохо, потому что тогда они знают его слабое место… Конечно же! Как он мог предположить, что второе письмо было от Мэн Яо? Даже если бы он и написал его чужим почерком, откуда бы он узнал такие детали? Его ведь здесь не было…       — У Сянь? — окликнул Цзян Чэн.       У Сянь сглотнул. К нему постепенно возвращалась осмысленность.       — Их там… — голос сорвался. — Тысячи.       Цзян Чэн переглянулся с Цзысюанем.       — Тысячи? — переспросил Цзысюань. — Зачем нападать на такой маленький лагерь таким количеством?       — Может, они бы сразу после этого захватили ещё парочку, — сказал Цзян Чэн. — Проредить наши силы. Ударить в нескольких местах одновременно.       — Или… — У Сянь поднялся на дрожащих ногах, но голос стал твёрже. — Или они знали, что мы будем здесь.       Тишина звенела, как натянутая струна. Цзысюань почувствовал, как внутри что-то оборвалось.       А что, если… Кто-то знал? Кто-то успел заметить, как они улетали из лагеря, и быстро передал донесение? Но ведь шпиона раскрыли и он сбежал… Вэнь Цин… Только она их видела прямо перед отъездом!       — В любом случае, — сказал Цзян Чэн. — Лагерь нужно будить.       Они побежали обратно.

***

      Сквозь настороженные крики дозорных прорвался вопль.       — Подъём! — заорал Цзян Чэн, влетая в центр лагеря. — Все на ноги! Вэни идут!       Из шатров высовывались заспанные лица, кто-то выбегал полуодетый, кто-то хватался за оружие.       — Сколько у нас времени? — спросил командир, что встречал их ночью.       — Минут пятнадцать, может, меньше, — ответил Цзысюань. — Эвакуировать не успеем. Будем держаться.       Он вытащил из-за пазухи стопку талисманов — те, что рисовал ночью кровью, и те, что дал ему Цзян Чэн. Кажется, ему теперь тоже было не до соревнований в магической мощи.       — Раздайте всем, кто может драться, — сказал он, протягивая их командиру. — Это «Печати цепи». Наклеиваете на врага — сковывает. Ядро не нужно, только концентрация.       Командир смотрел на талисманы с недоверием, но взял. У Сянь уже раздавал водные, те, что они нарисовали ещё у реки в лагере. Люди смотрели на «пустые» талисманы с недоумением.       — Эти не так сильны, как кровяные, — говорил он, суя их в руки заклинателям, которые выбегали из шатров. — Но работать будут.       — А это? — кто-то показал на талисман со сложными символами.       — «Взрыв зла». Клейте только на самых кровожадных.       Заклинатели разбегались по позициям, кто-то ещё застёгивал доспехи на бегу, кто-то протирал глаза, пытаясь проснуться. Над лагерем стоял шум, грохот, крики. Люди готовились к бою.       Цзян Чэн подошёл к частоколу, вглядываясь в горизонт.       — Сколько их, говоришь? — спросил он у У Сяня, подошедшего сзади.       — Больше, чем мы сможем пересчитать.       Цзян Чэн кивнул. Его рука дрогнула, но пальцы поглаживали Цзыдянь.       — Ну что ж. Встретим.       Они ждали. Солнце поднималось из-за края земли, окрашивая небо в багровый и золотой. На фоне встающего светила, в свете показалась красная туча из заклинателей на мечах. Она двигалась быстро, закрывая собой небо, и гул от множества мечей нарастал, заполняя воздух и заставляя дрожать землю.       Цзысюань стоял у частокола, сжимая меч. Рядом с ним замерли Цзян Чэн и У Сянь. За их спинами — горстка заклинателей, которые успели натянуть доспехи и разобрать талисманы.       — Держать строй, — спокойно скомандовал Цзысюань. — Не расходиться.       Туча приближалась. Уже можно было разглядеть фигуры, лица, оружие.       Цзян Чэн покосился на У Сяня.       — У тебя есть план? — спросил он тихо.       У Сянь усмехнулся, пряча горечь за бравадой.       — Попробуем отбиться честно. Но если не получится, есть кое-какие идеи.       Битва началась со стрел.       — Сбейте их! — крикнул У Сянь, натягивая тетиву. — Сбейте как можно больше, пока они в воздухе!       Стрелы взвились в небо. У Сянь стрелял быстрее всех — его выстрелы находили цели одна за другой, и заклинатели Вэнь падали, не успев коснуться земли. Цзысюань почти не уступал ему во владении луком — выпустил свою стрелу, потом ещё одну, но краем глаза следил за У Сянем. Тот стрелял, не глядя на падающих. Но каждый раз, когда тело ударялось о землю, ломая руки и ноги, он беззвучно произносил следующий номер. Он считал падших. Даже если после ранения стрелой кто-то из них смог бы сражаться, после падения с высоты они точно ломали себе что-то, и не смогли бы встать. В паузах рука бессмертного нервно гладила флейту. В глазах была... Паника? А что, если бессмертный не справится с такой ордой? Нужно стрелять быстрее, и сбить как можно больше, чтобы увеличить свои шансы. Судя по тому, как У Сянь нервничает, победа им совсем не гарантирована. Если только не случится чудо… Численный перевес был раз в десять. В прошлое нападение Вэней на лагерь их было едва ли в два раза больше, чем союзников.       Мясо началось, когда первые заклинатели Вэнь коснулись земли. С мечами, с заклинаниями и яростью, которую не остановить стрелами. Заклинатели форпоста дрались отчаянно, но их было слишком мало. Цзян Чэн крушил ряды Вэней Цзыдянем, Цзысюань рубил мечом, и талисманы «Печать цепи» работали, сковывая врагов, давая секунду, чтобы добить. Но Вэней было гораздо больше.       Цзысюань отбил удар, рубанул следующего, оглянулся. У Сянь стоял на колене у частокола, стреляя по тем, кто ещё был в воздухе, но его руки дрожали, а дышал он тяжело и рвано, будто воздух застревал на входе в лёгкие.       — Есть ещё идеи? — крикнул Цзысюань, пробиваясь к нему. — Даже с сотней талисманов нам не победить такую толпу!       У Сянь поднял на него глаза, где металось что-то красное и безумное. В этих глазах будто дрались друг с другом демоны. Он не ответил.       — Ну? — голос Цзян Чэна раздался с другой стороны. Он тоже пробился к ним, уже весь мокрый от чужой крови, а Цзыдянь трещал молниями.       У Сянь смотрел на них. Рот его открылся, но слов не было. И тогда из гущи боя, из самой середины красной тучи, вылетел…       Самый гнусный и мерзкий противник на свете, тот, кого боялись все, даже если вслух не признавались. Каждый мечтал бы никогда не встречаться с ним на поле боя.

Вэнь Чжулю.

      Он шёл по телам, не глядя под ноги, и охрана расталкивала бой перед ним, как воду перед камнем. И его чёрные, апатичные, как пепел, глаза, смотрели прямо на Цзян Чэна.       Нет! Нет-нет!       — Глава Цзян, — сказал он, поклонившись.       Как будто от его почтительных поклонов смерть становится краше, чем жизнь. Чёртов лицемер!       Он двигался быстро. Быстрее, чем Цзысюань успел выставить меч. Быстрее, чем Цзян Чэн поднял Цзыдянь.       — НЕЕЕЕТ! — закричал У Сянь, когда заметил, кто движется к ним. — ТОЛЬКО НЕ ШИДИ! — Надрывный, нечеловеческий крик, словно рвущий связки, в нём было столько боли, что у Цзысюаня заложило уши и похолодело в груди.       Бессмертные вообще могут так орать? Этот крик, казалось, способен лишить душу покоя.       Рука, плавящая золотые ядра, летела в живот Цзян Чэна, туда, где прятался сплав трёх сокровищ. У Сянь бросился наперерез. Он не успевал отбить руку, не успевал закрыть Цзян Чэна собой. Он просто влетел между ними, оттолкнув Цзян Чэна.       Вэнь Чжулю не растерялся от этого промаха — усмехнулся и коснулся живота У Сяня. У Сянь захлебнулся. Не кровью и не Ци, как ожидал Вэнь Чжулю, и даже не болью, как было у каждого, к кому он прикасался. Чем-то, что было глубже. Он замер на мгновение, и Цзысюань понял, чем — смесью паники и ярости, увидел, как его глаза наливаются красным, глубоким, страшным светом. Почти как у Не Минцзюэ, когда тот впадал в искажение Ци.       Вэнь Чжулю отдёрнул руку, словно обжегшись. Посмотрел на свои пальцы. Его ладонь онемела, он не мог согнуть ни один сустав.       — Что… — Он поднял глаза на У Сяня, и на его лице Цзысюань впервые увидел выражение, похожее на растерянность.       — Одного раза тебе было мало? — голос У Сяня булькал, кряхтел, и был точь-в-точь как у тёмной твари. — Я повторю! Я убью тебя столько раз, сколько нужно, пока ты не поймёшь! Он вцепился в живот Вэнь Чжулю.       О чём он говорит? Он явно не в себе…       Пальцы вошли в плоть, как в глину. Как в того кабана. Вэнь Чжулю дёрнулся, но не успел — ладонь У Сяня уже была внутри. Охрана подхватила плавящего ядра под руки и оттащила прочь. Только вот в пальцах Бессмертного Пустоты осталось кое-что, что заставило охрану замереть.       Золотое ядро.       Цзясюань смотрел на него как заворожённый. Цзян Чэн тоже на эти несколько секунд не мог отвести взгляд. Ни один из них никогда не видел золотого ядра вот так. Оно сияло ярче, чем свет дня, пока его бывший носитель осознавал произошедшее и его рот изрыгал хтонический крик. Это был даже не громкий вопль, а какое-то сиплое скуление, тонувшее в звуках битвы и звоне мечей. И в этой мешанине из звуков, звучавшей будто отдельно, будто за пределами надетого на голову мешка, особенно зловеще расплывались, будто упавшие в воду капли краски, нервные, отрывистые смешки бессмертного.       Будто бы само время остановилось, отодвинув внешний мир за периметр арены событий. Ядро пульсировало, переливаясь в окровавленных пальцах У Сяня, как самая яркая жемчужина до сна небесной реки, а Вэнь Чжулю смотрел на него пустыми, ошарашенными глазами. Его рот открылся, но слов не было. Только хрип.       Значит, вот… Как… Выглядит ядро… Такое же… внутри Цзысюаня пошло трещинами? Как несправедливо. А внутри Вэнь Чжулю Ядро было целым… Но оно больше не внутри Вэнь чжулю! Какая ирония!       — Уносите! — крикнул кто-то из охраны. — К лекарю.       — Да бросайте, он лишился ядра…       — Что?! — Кто-то из охранников всё ещё не мог поверить в происходящее.       Телохранители подхватили Вэнь Чжулю и уволокли в гущу боя, смыкая вокруг своего раненого командира красную тучу.       У Сянь так и стоял на коленях, сжимая в руке чужое ядро. Кровь текла по его пальцам, по запястьям, капала на землю. Он будто боролся сам с собой — так быстро менялось выражение его лица, с сожаления на отвращение, к восторгу и смеху, вновь к жалости. Цзысюань смотрел на него и не узнавал.       А что, если это и есть настоящее лицо Бессмертного? Он вот такая вот тварь, способная вырвать что-то из человека голыми руками. Но почему никто не придал этому значения в их первую встречу, когда У Сянь дрался с кабаном в лесу?       Вокруг обступали Вэни, кричали раненые. А У Сянь стоял на коленях и смотрел на золотое ядро в своей руке. А потом его одиночные смешки заторопились, стягиваясь, как бусины на нитке, как капли начинающегося ливня, в смех. Как карикатурный злодей, он звучал то грузно хохоча, то высоко взвизгивая.       Цзян Чэн поглядывал на него осоловелыми глазами, поднимаясь с земли, куда его отбросило толчком.       — А не зря мы тебя от Циженя защищали… — тихо сказал он, боясь нарушить симфонию леденящего душу хохота. Его губы легонько тронула слегка безумная улыбка.       Глаза Бессмертного горели красным огнём, пальцы тряслись. Он перевёл взгляд на Цзян Чэна и Цзысюаня.       — Что будем делать с этой штукой? — он показал им светящийся шарик и плечи вздрогнули. — Ха… Хах… Надо решать быстро. Если Чжулю умрёт, оно погаснет. Ха…       — Я слышал, Вэнь Жохань их ест? По слухам. — предположил Цзысюань.       А что, если их и правда можно есть? И получать силу…       — И всё ещё не стал бессмертным. Слабак! Ха… — красные глаза У Сяня чуть не выкатывались, взгляд казался расфокуссированным. — Предлагаешь попробовать?       — Я слышал, что они только названием похожи на золотую пилюлю. — Цзян Чэн смотрел на ядро со смесью омерзения, с каким смотрел на рисование талисманов кровью, и восторга от минувшей опасности. — Пилюли делают алхимики из ингредиентов, а не вырывают в бою из врагов.       Цзысюань соврал бы, если бы сказал, что ему сейчас не было Ж.У.Т.К.О. и даже больше…       — В прошлый раз я его раздавил… — У Сянь закрыл лицо другой рукой, которая не была вымазана кровью.       — В какой «прошлый раз»? Ты бредишь? — брови Цзян Чэна сошлись к переносице.       — Хах… Хах… Шиди… Ты цел? Он не успел тебя задеть? — теперь его голос трясся.       Но кажется, Вэни не были намерены ждать, когда эти трое договорят и преодолеют оцепенение. Вторая волна нападающих нахлынула, когда первые ещё не успели отступить. Они шли по телам своих же, перешагивали через раненых, и отступать они не собирались даже после ранения такой важной боевой единицы, как Вэнь Чжулю. А может и вовсе не зная об этой потере.       Золотое ядро выпало из руки У Сяня в грязь, запачкалось, увязло, но всё ещё сияло ровным, глубоким светом, который не могла погасить даже кровь.       Когда пыл сражения оттеснил их, Цзысюань без раздумий подхватил ядро. Пальцы сомкнулись вокруг горячего, пульсирующего шара, и он на мгновение замер, чувствуя, как сила переливается через край, обжигая ладонь. Он сунул ядро в мешочек Цянькунь, затянул шнурок. Потом.       У Сянь так стоял на коленях в грязи, и руки его тряслись.       — У Сянь! — крикнул Цзян Чэн, отбиваясь от наседающих Вэней. — Вставай!       У Сянь поднял голову, и на лице теперь равномерно горели красным глаза — не от лучей рассветного солнца, и уж точно не от слёз. Он попытался встать, но в этот момент один из Вэней прорвался к Цзян Чэну сбоку, занося меч.       — НЕТ! — У Сянь дёрнулся, закричал, и в крике его снова было то же — надрывное, нечеловеческое.       Интересно, а если бы угрожали Цзысюаню, он бы кричал так же? Так же метался бы, порождая пламя очей? Или они просто успели особенно сблизиться с Цзян Чэном?       Цзян Чэн отбил удар, рубанул нападавшего Вэня, но У Сянь уже не видел этого. Он бросился вперёд, подхватил с земли чей-то меч, попытался замахнуться — и замер. Меч не слушался. Духовное оружие не хотело подчиняться руке чужака, в котором не было даже ядра.       — Проклятье! — выдохнул У Сянь и отшвырнул клинок.       Он был другим. Не тем, кого Цзысюань знал. Он кричал, когда Вэни подступали к Цзян Чэну. Смеялся, когда Цзян Чэн отбрасывал их молниями. Вёл себя так, будто внутри него что-то разорвалось и теперь не могло собраться обратно.       Что это может означать? Не должен бессмертный так переживать за кого-то смертного. Если только…       — Форпост почти пал! — закричал кто-то из защитников. — Отходим! Мы не удержим!       У Сянь затрясся. Весь, с головы до ног. Рука его потянулась к поясу, где висела флейта, и он вытащил её, прижимая к груди.       — Уже достаточно, — прошептал он. — Ха… достаточно. — И поднёс флейту к губам.       Что это? Он собрался играть «очищение» перед смертью? Всё потеряно?       У Сянь выдохнул в флейту и по полю боя прокатилась волна замогильной тоски. Цзысюань замер. Цзян Чэн замер. На мгновение весь мир замер, даже Вэни, казалось, остановились, чувствуя, что происходит что-то, чего они не понимают.       Звук шёл словно не из лёгких через точёную кабанью кость, а с того света. Флейта пела, и в этой песне было что-то древнее, пртиворечащее самому миропорядку жизни и смерти, что-то, что не должно было звучать на поле битвы, поблизости от людей.       Этому он нас не учил…       Первыми неуклюже встали те, кто упал недавно. Потом — те, кто лежал с начала боя, чьи лица стали серыми, а глаза — пустыми. Вставали и шли. На Вэней.       Вражеские голоса врывались в рассветное небо криками осознания, криками ужаса, воплями безумия. Кто-то побежал, кто-то замахивался на мёртвых, кто-то просто стоял и смотрел, как поднимаются те, кого они только что убили. Мёртвые не чувствовали боли, не знали страха, не отступали. Они хватали живых, валили, рвали, и остановить их было невозможно.       И У Сянь... играл. Его пальцы бегали по флейте, глаза были закрыты, и на лице не было ничего — ни боли, ни страха, ни торжества, будто всё это перегорело в прошлом метании, оставив только пепел.       Цзысюань стоял и смотрел. Пока он складывал в голове все события друг с другом, из живота поднималось мерзкое тянущее чувство…       Обманул.       Значит, этот бессмертный способен поднимать мертвецов… А нас учил водичкой на бумаге рисовать. Пудрил мозги… Вот почему он даже не пытался убежать, увидев численность наступающих. Он знал с самого начала, он это планировал... А ведь в прошлом бою тоже было несколько лютых мертвецов... Значит, это было его рук дело? Конечно, они появились одновременно. Как можно было списать это на случайность?       Сейчас даже не Цзян Чэн с талисманами станет героем, а этот У Сянь. Против слабого Цзысюаня с треснутым ядром он будет выглядеть настоящим героем. Его будут превозносить, когда они вернутся в лагерь. Самый подходящий мотив, чтобы списать слабого, поистрепавшегося Цзысюаня со счетов.       Мёртвые поднимались десятками. Они текли в сторону Вэней, сминали их ряды, ломали строй. И в этой волне из серых тел, бордовых кровяных пятен на одеждах, из пустых глаз, из того, что было жизнью и перестало ею быть, была сила, о какой он мог только мечтать.       Почему он не учил меня этому? А что, если бессмертный и впрямь обманывает меня?       Он смотрел на флейту в руках У Сяня, на мёртвых, которые слушались его, на Вэней, которые бежали.       Талисманы, которые они рисовали водой. «Печати цепи», которые работали, но не решали исхода. А здесь — одна флейта, одна песня — и враг обращён в бегство. Но ничего. Ведь у Цзысюаня в мешке есть кое-что важное. Обронённое в грязь, но не потерявшее сияния. Как и он сам. Как и его дух…       Он достал из мешочка Цянькунь ядро Вэнь Чжулю. Оно всё ещё было тёплым, пульсировало, переливалось золотом даже сквозь пятна. Цзысюань стёр с него пальцем грязь. Ядро засияло ярче.       А что если вот так можно было бы закончить войну за неделю?       Он смотрел на ядро. Сила трепыхалась в его руке и жгла пальцы, а от сияния слепило глаза. Не нужно было просить, ждать, надеяться, что У Сянь наконец-то решится показать ему настоящее.       Сила была здесь.       Рука дрожала.       Когда Цзысюань поднял ядро из грязи, Вэй Усянь не попытался его забрать. Не сказал: «Это опасно, отдай». Просто безучастно смотрел, как Цзысюань прячет его в мешочек. Может быть, он хотел, чтобы Цзысюань его взял? Просто не сказал. Это проверка на смелость и смекалку. Он должен был понять это сам…       Он поднёс ядро ко рту. В голове мелькнуло лицо Лань Цижэня: «Вы недостаточно стараетесь». Мелькнула Яньли, которая ждала и не дождалась. Мелькнуло послание: «Бессмертный обманывает тебя». Вэнь Цин, которая хотела бы, чтобы он остался дома. Мелькнуло лицо У Сяня, который смотрел на него и говорил: «Только для чистых душой», а теперь валил сотню врагов в минуту, даже не берясь за меч или лук.       А что, если он никогда не даст мне настоящую силу? Ядро скоро погаснет и от него не будет толку… Такой шанс выпадает раз в тысячу лет.       Чаша весов качнулась. Цзысюань надкусил ядро. Золотая плоть хрустнула на зубах, и в этот же момент что-то рвануло в нём. Свет залил глаза, уши, горло. Ядро таяло во рту, и он захлёбывался от того, как огромная чужая сила разливалась по венам, по меридианам, по тому месту, где было его собственное треснувшее, бесполезное ядро.       Он не слышал музыки. Не видел поля боя. Не чувствовал, как дрожит земля под ногами. Он чувствовал только силу. И впервые с начала войны — не боялся.       Вэни бежали.       Сначала те, кто был ближе к лесу. Потом те, кто держал центр. Потом все. Они бежали, бросая оружие, бросая раненых, лишь бы убраться с этого проклятого поля. Но мёртвые не отступали.       Их было больше, чем живых. Они поднимались отовсюду — из грязи, из луж крови, из-под тел, которые только что были их врагами. Без устали и без пощады они шли вперёд, и за ними тянулась скорбная тишина, в которой крики умирающих звучали особенно громко.       У Сянь стоял на возвышении, где раньше был частокол, и флейта пела в его руках. Красные глаза на белом лице, дрожащие пальцы и музыка, льющаяся, как кровь. Как сама смерть из открытой раны.       — Ха… — выдохнул он между нотами. — Они не могут ранить наших… Потому что их почти не осталось.       Это была правда. Защитники форпоста — те, кто встретил их на рассвете, — лежали в грязи. Кто-то навсегда, кто-то ещё дышал, но их были единицы.       Цзыдянь в руке Цзян Чэна светился так, как не светился никогда. Молнии хлестали по рядам Вэней, рассыпая их, как кегли. Он громко смеялся, словно тоже тронулся умом от восторга. Он не думал о том, правильно это или нет, что мёртвые встали. Он просто бил охваченных ужасом врагов, и ему нравилось.       Цзысюань летел над полем боя и чувствовал только несравненную силу, которая текла по его меридианам, жгла изнутри, но не причиняла боли. Она пела в нём, как флейта в руках У Сяня. Он обогнал догоняющих мертвецов и спустился в гущу убегающих — теперь меч в его руке рубил врагов, и каждый удар был легче предыдущего. Он не уставал. Он не мог устать. Сила Вэнь Чжулю, которую он проглотил, перемалывала в нём всё, что было слабым, и оставляла только свет и огонь триумфа.       У Сянь опустил флейту. Песня оборвалась, и мёртвые замерли на мгновение, будто ждали новой команды. Но У Сянь смотрел туда, где за деревьями мелькнули алые знамёна.       — Вэнь Чжулю, — истерически улыбнувшись, пропел он. — Я иду.       И побежал. Охрана Вэнь Чжулю пыталась остановить его, но мёртвые отбрасывали их, как бумажных солдатиков. Одного — ударом кулака в лицо. Второго — рукой, которая прошла сквозь выставленный меч, как сквозь воду. Третьего — даже не глядя, просто отшвырнув в сторону, как ненужную вещь.       Вэнь Чжулю сидел у дерева с посеревшим лицом и кровавой раной на груди, из которой уходила жизнь. Вокруг суетились лекари, но они замерли, когда увидели, кто к ним идёт.       — Кто ты? — слабо спросил Вэнь Чжулю.       У Сянь опустился на колени рядом. Руки его тряслись, а глаза горели красным.       — Столько лет, — сказал он голосом полным боли, которую невозможно было вылечить. — Столько лет, Вэнь Чжулю, а в тебе так и не проснулась совесть.       — О чём ты? — прошептал Вэнь Чжулю.       — Знаешь, — У Сянь одарил его улыбкой без признаков чего-либо человеческого. — Ты забрал у него ядро в прошлой жизни. И в этой хотел?! Я тебе не позволю.       — Ты сумасшедший? — прошептал Вэнь Чжулю.       У Сяня взбесило то, что эта подстилка Вэнь Жоханя ничего не понимает и портит такой момент. Окровавленные руки вцепились в грудь Вэнь Чжулю, сжимая и вторгаясь, и тот закричал. Свежая горячая кровь из новых ран потекла по пальцам, запястьям, рукавам У Сяня. На лице же не было следов самоконтроля, лишь облегчение от свершившейся мести. Которая однажды уже случилась, но то, что этого оказалось мало, и приводило сейчас У Сяня в безумное состояние.       — Вэнь Чжулю! — крик разнёсся над полем. — Больше нет и не будет никакого Вэнь Чжулю!       Он встал. Руки были красными по локоть. На лице — апатия и разочарование.       Вэни, которые видели это, побежали. Но мёртвые уже ждали их. Они поднимались из земли, из грязи, из тьмы, которая сгустилась над полем боя. Они преследовали бегущих, хватали, рвали, и никто не мог уйти.       Крики затихали постепенно. Всё меньше голосов, всё тише голоса, пока не остался единственный крик — тишина, голос пустоты. У Сянь стоял посреди запустения, опустив руки. Флейта выпала из его пальцев и повисла на шнурке у пояса. Взгляд пронзал небо, которое давно стало бозоблачно-голубым, а они не заметили за жаром боя. Солнечный свет скрыл звёзды в вечной тьме, а в глазах бессмертного постепенно успокаивался красный.       Цзян Чэн опустил Цзыдянь. Кольцо по инерции потрескивало, но уже не стреляло. Он огляделся и усмехнулся. Ужас и восторг схлынули, оставив только усталость и что-то похожее на удовлетворение.       Цзысюань опустился на землю. Горячая золотая сила в нём немного утихала, как солнце, что прячется за облако. Он посмотрел на свои руки — не дрожали.       Пара десятков выживших из форпоста стояли в стороне, сжимая оружие и глядя на мёртвых, которые замерли, не окончив погоню. На У Сяня, который стоял посреди поля с красными руками. На Цзысюаня, от которого всё ещё исходило слабое золотое свечение. На Цзян Чэна, который улыбался, глядя на разгром.       Они не понимали толком, что произошло. Не знали, что за сила подняла мёртвых, и что за свет горел под кожей главы Цзинь. Знали только, что они живы, а враг — мёртв.       У Сянь поднял флейту. Провёл пальцами по кости, стирая кровь. Повернулся к Цзян Чэну.       — Я нашёл его. И покончил с ним.       Цзян Чэн кивнул.       — Я видел. — Подошёл и положил руку ему на плечо. — Хорошая работа.       У Сянь посмотрел на него… С удивлением? Может быть, с благодарностью. Может быть, даже со страхом. Его пальцы всё ещё дрожали, а уголок губ чуть подёргивался, пытаясь удержать улыбку.

***

      На фоне уже начались поиски выживших раненых. Найти их было не сложно — флейта бессмертного не подняла их, и они остались лежать там же, где и упали.       Цзысюань подошёл к своим. Чужая сила ещё гудела в костях, но как будто прижилась, свернулась под рёбрами, как бездомный пёс, который не знает, свой он или чужой.       — Ты не научил меня этому, — выдохнул он.       У Сянь поднял на него воспалённые глаза. В них не осталось больше безумия, как в бою, только пустота. И раскаяние.       — Я не хотел, чтобы ты становился таким.       — Каким?       — Как я.       Цзысюань смотрел на поле, где мёртвые Вэни сплелись со своими в одну бурую массу, растоптали друг друга, когда бежали по телам. Как топчут тех, кто не может дать сдачи. Выжившие заклинатели форпоста, которые еще остались на ногах — человек двадцать — хлопотали у повозок с ранеными. Они косились на У Сяня, на Цзян Чэна, на него тоже. На руки, которые ещё светились чужим золотом.       — А каким стану я? — спросил он шёпотом, не ожидая от кого то ответа. — Лучше?       У Сянь поднёс флейту к губам и сыграл одну долгую ноту — вздох, которым земля провожает усопших. Мёртвые дрогнули, будто услышали знакомое имя, и начали оседать. Глухие удары тел о холодную землю звучали, как последний поклон.       Когда всё кончилось, У Сянь пошатнулся, и Цзян Чэн подхватил его под локоть — вовремя, ещё секунда, и бессмертный рухнул бы лицом в грязь.       — Хватит на сегодня.       — Хватит, — эхом отозвался У Сянь. — На сегодня хватит.       Он обвёл поле мутным взглядом: так мало живых среди сотен мёртвых, Цзысюань с его золотым свечением, собственные руки, похожие на перчатки мясника.       — Не рассказывайте Лань Ванцзи. — Голос был пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду. — Что я сделал.       Цзысюань смотрел на него и не мог отвести взгляд.       «Не рассказывайте Лань Ванцзи». Почему ему? Почему не «никому»? Потому что он — тот, кто ни разу не задал прямых вопросов, не потребовал доказательств? Для Лань Ванцзи — человека прямого и честного — это ненормально. Значит, он либо что-то знает, либо ему это выгодно. Но почему он не должен знать про мертвецов? Это из-за того, что Цзысюань предъявил за слабые техники? Бессмертный боится, что Лань Ванцзи тоже захочет поднимать мёртвых?       В голове шевелились подозрения, липкие, как паутина в сыром подвале.       Вэй Усянь разорвал Вэнь Чжулю руками, а потом улыбался. Лань Ванцзи не видел этого, но Цзысюань видел. Если Лань Ванцзи узнает, что бессмертный — зверь, он отвернётся? И тогда бессмертного не возьмут на место Цзысюаня в трёх с половиной героев?       Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Не сейчас. Не здесь. Но золотые нити под кожей пульсировали в такт сердцу, и он чувствовал, как чужая сила перетекает по венам, заполняя трещины в собственном ядре.       Сила — это хорошо. Если ты слаб, тебя предадут, бросят, растопчут, как тех безымянных заклинателей, чьи имена никто не запомнит. Как наступающие Вэни шли вперёд по телам своих, а потом так же бежали от этих тел. Когда труп встал, по нему уже не потопчешься.       Теперь никто меня не предаст. Никто не посмеет.       Цзысюань стоял на промёрзшей земле, и боялся разжать пальцы — вдруг золото хлынет наружу? Вдруг все увидят? Увидят, поймут, начнут шептаться.       А что, если она вырвется сама? Что, если я не смогу её сдержать?       Он украдкой взглянул на Цзян Чэна. Тот поддерживал бездыханного У Сяня и смотрел куда-то в сторону — на лес, на поле, куда угодно, только не на Цзысюаня. Или делал вид, что не смотрит.       — У тебя руки дрожат.       Цзысюань разжал кулаки. Пальцы тряслись. Он сунул их в рукава.       — Холодно.       Всё он видит. Всё замечает. Он знает.       — Ты какой-то странный. — Голос ровный, но с тем особым напряжением, когда человек уже догадался, но ждёт, что ты скажешь сам.       Он ждёт признания. Проверяет.       — Я в порядке, — ответил Цзысюань.       Пусть думает что хочет. Я ничего не скажу. Не сейчас.       Цзысюань отвернулся, уставился на лес. Чужая сила под кожей не утихала, но и не вырывалась. Ждала, как и он.       А что, если она проснётся ночью? Засветится, когда стемнеет, и все увидят? Вэнь Цин увидит. Лань Цижэнь увидит. Тогда — конец.       Он сжал зубы.       Никто не узнает. Я сделаю так, чтобы никто не узнал.

***

      Они остановились, чтобы попрощаться с выжившими.       Несколько заклинателей стояли у дороги, глядя на них с тем же выражением, с которым смотрят на призраков. Один из них — молодой парень с перевязанной головой — шагнул вперёд.       — Господин Цзян, — сказал он. — Мы… не знаем, как благодарить.       — Не надо. Возвращайтесь в свои ордена. Передайте, что Вэнь Чжулю мёртв. И что… — Он запнулся и посмотрел на повозку, где лежал У Сянь. — И что без нашего бессмертного союзника вы бы не выжили. Запомните это.       Заклинатели переглянулись. Поклонились. Потом разошлись.       — Ты готов? — спросил Цзысюань. Он стоял у повозки, и свет заходящего солнца делал его фигуру почти золотой.       — Готов.       Цзян Чэн подхватил Вэй Усяня. Тот был слишком лёгким для человека, который только что разорвал руками одного из сильнейших заклинателей мира. Цзян Чэн взлетел на мече, прижимая его к себе, и Цзысюань поднялся следом.       Вэй Усянь не очнулся. Только выдохнул что-то невнятное и прильнул к Цзян Чэну, как ребёнок.

***

      Они летели уже около часа, когда руки Цзян Чэна начали неметь. У Сянь висел на нём мёртвым грузом — без сознания, без движения, только редкое дыхание говорило о том, что он ещё жив. Цзян Чэн перехватил его поудобнее, чувствуя, как затекает плечо. Цзысюань летел рядом, держась чуть поодаль.       Он не смотрит на меня. Или смотрит, когда я не вижу?       Ветер свистел в ушах, выстужал лицо. Внизу проплывали поля, перелески, редкие деревни. Ни одного живого огня — война выжгла всё.       — Нужно сесть, — сказал Цзян Чэн. Голос срывался от усталости. — Он не выдержит. И мы тоже.       Цзысюань кивнул. Он смотрел, как Цзян Чэн поправляет голову бессознательного У Сяня, чтобы не болталась. Не бросает. Как не бросал его, Цзысюаня, в те ночи, когда он просыпался с криком.       Он не бросает никого. Даже тех, кому ничего не должен.       Город на их пути казался маленьким — несколько улиц, гостиница у ворот, запах дыма и жареного мяса. Цзян Чэн спустился на окраине, чтобы не привлекать внимания. Цзысюань приземлился рядом.       — Нам нужно место, где можно отлежаться, — сказал Цзян Чэн, оглядываясь.       — Вон там, — Цзысюань кивнул на двухэтажный дом с вывеской. — Гостиница. Я найму комнату. — И пошёл к гостинице, иногда поглядывая на Цзян Чэна, что тащил У Сяня на спине.       Он остался. Он всегда остаётся.       Они вошли внутрь. Хозяин — толстый мужчина с жидкими усами — окинул их взглядом, оценил одежду, оружие, и лицо его стало подобострастным.       — Господа заклинатели! Чем могу…       — Комнату на троих, — сказал Цзян Чэн, доставая деньги. — И чтобы никто не беспокоил.       Хозяин закивал, забрал монеты, проводил их на второй этаж.       Они заселились, когда солнце ещё стояло низко над горизонтом, но уже не грело. Зимний свет падал в комнату через узкое окно почти ощутитыми тягучими лучами, выбеливая пыль на подоконнике и делая тени длинными, как предчувствия.       Вэй Усянь лежал на кровати у стены, без сознания, с лицом белее бумаги. Цзян Чэн сел напротив, прислонившись к стене, и закрыл глаза, чтобы дать им отдохнуть. Цзысюань стоял у окна, глядя, как солнце касается верхушек сосен.       В комнате было тихо. Только беспокойное дыхание бессмертного и скрип половиц под чужими шагами внизу. Цзысюань надеялся, что Цзян Чэн не слышит, как в его голове жужжат со страшной сторостью мысли, как сотни Вэньских солдат на мечах в воздухе.       — Надо будет позвать лекаря, — сказал Цзян Чэн, не открывая глаз.       — Он будет против лечения «обычным лекарем для смертных». — Цзысюань вспомнил, как возмущался У Сянь после первого обморока.       — А не надо терять сознание, когда рядом нет его хвалёной Вэнь Цин, — усмехнулся Цзян Чэн. — Мы же не можем оставить его совсем без помощи?       — Думаешь, он не очнётся? — Цзысюань говорил, глядя в окно. Солнце сползало по сосновым стволам, золотило кору, и с каждым мгновением свет становился всё больше похож на янтарь. Скоро закат. Скоро вечер. Скоро стемнеет.       Наверняка, Цзян Чэн заметит свечение, в котором новая сила отражалась вовне. Времени на раздумия осталось мало. Сказать ли ему? О, во время боя Цзысюань был уверен, что не даст никому узнать. Но теперь скрыть это от Цзян Чэна — казалось предательством. И неизвестно что хуже — отдаляться, боясь его реакции, или принять её лицом к лицу. Пока они летели, Цзысюань уже прокрутил в голове все возможные сценарии. Если Цзян Чэн осудит его поступок, это вобьёт клин между ними. Возможно, навевсегда. Хотя, если последствия окажутся обратимыми… Цзысюань почти уверен, что больше не будет так делать. Но что-то глубоко в нём было уверено — выбор уже сделан, но последствия пока не наступили. Цзысюань ощущал приближение чего-то необъятного.       — Надеюсь, что очнётся. — в голосе Цзян Чэна слышалось беспокойство. Хотя он и выглядел на взгляд Цзысюаня слишком довольным этим боем.       Конечно, они втроём косили чужую армию как полк игрушечных солдатиков. Если закрыть глаза на то, что это были живые люди, абстрагироваться от всего и представить, что это и правда детская игра — то даже весело. Хотя, поступок бессмертного тоже несколько шокировал. Одно дело — делать это с кабаном на охоте. И совсем другое — с живым человеком. Но стоило догадаться ещё тогда.       Кто мог бы похваститься тем, что после пяти лет войны в нём осталось достаточно сострадания и человечности? И посчитают ли остальные это поводом для гордости? Цзысюань чувствовал стыд за ту свою часть, которая радовалась, когда У Сянь вырвал ядро Вэнь Чжулю, гораздо больше, чем когда он вырвал кабанье сердце.       Но ту же радость и эйфорию от чужой крови и слабости он сейчас улавливал и от Цзян Чэна. Тот никогда не называл себя великодушным и сострадательным человеком, хотя Цзысюаню повезло познать его сострадание. Но что если… Цзян Ваньинь даже порадуется, если узнает о съеденном ядре Вэнь Чжулю? Да, этот человек убил его отца и искалечил его мать. Но Цзысюаню казалось, что эта радость заставит их обоих катиться в пропасть. Наперегонки, как два шарика, пущенных под откос.       Он чувствовал, как под кожей беснуется чужое ядро. Днём это было почти незаметно — только тяжесть в груди, только неестественное тепло, которое он списывал на усталость. Но когда свет начал уходить, золотые нити стали проступать на тыльной стороне ладоней. Ещё неярко, но уже не скрыть.       Цзян Чэн откроет глаза и увидит. Цзысюань сунул руки в рукава. Сжал кулаки. Нет. Он должен сказать… Это же его…       — А-Чэн.       — Мм?       — Ты не боишься?       — Чего?       — Меня.       Цзян Чэн открыл глаза. Посмотрел как на человека, который говорит загадками, когда у тебя нет сил их разгадывать.       — С чего бы?       Цзысюань не отвечал. Цзян Чэн привык к таким паузам и спокойно ждал. Солнце тем временем клонилось всё ниже. Золотой свет на полу стал багровым, и в этом свете его лицо казалось вырезанным из старой кости.       Исходящее от кожи свечение было уже самую малость ярче пурпурно-золотого света.       — Я стал чудовищем, — наконец сказал он.       Слова повисли в комнате, как пыль в луче. Цзян Чэн не пошевелился. Только смотрел.       — Ты не чудовище.       — Откуда ты знаешь?       — Чудовища не задают такие вопросы.       — Это слова. — Цзысюань усмехнулся. — Ты не знаешь, что я сделал?       — Потому что ты пока не хочешь говорить? — Цзян Чэн встал и подошёл к окну. Встал рядом, плечом к плечу, как всегда. Не касаясь, но близко. Он смотрел в окно, на сосны, которые уже почти растворились в сумерках. Но краем глаза видел: руки друга, спрятанные в рукава, светятся. Его илцо и шея светятся. Золотые нити проступали даже сквозь тонкую ткань.       — Ты светишься, что ли? — Голосом, в котором не было удивления. Может быть, только подавляемая какое-то время тревога.       Цзысюань дёрнулся. Спрятал руки глубже в рукава, но поздно. Цзян Чэн уже видел.       — Это… — начал Цзысюань и замолчал.       — Что?       — Ядро Вэнь Чжулю. Оно… Я съел его.       Цзян Чэн медленно повернул голову и посмотрел прямо на него, больше не избегая взгляда, под которым Цзысюань так ёжился. В полутьме его лица было не разглядеть, только глаза. Только понимание, которое приходит слишком поздно, когда уже ничего не изменить.       — Ты… Что? Ха, всё-таки, ты это сделал, значит...       — Да.       — Я думал, что это шутка. Когда?       — В бою. Когда вы с У Сянем… когда Вэнь Чжулю упал, я подобрал ядро. Оно было ещё тёплое.А потом пришло Вэньское подкрепление, и я подумал что скоро нам конец. И я… — Цзысюань сжал кулаки, и золотые нити на руках вспыхнули ярче, будто откликнулись на его волнение. — Я думал, что это единственный способ. Что если не сейчас, то никогда. Что бессмертный обманывает меня, скрывает настоящую силу, а Вэнь Цин хочет, чтобы я оставался слабым. Что вы все… — он запнулся, — что вы все смотрите на него, а на меня — нет. Что я больше никому не нужен. Что если я не стану сильным, меня предадут. Как отец. Как… — Он не договорил.       Цзян Чэн молчал. Стоял рядом, не касаясь, и слушал. В его тишине, в этом терпении было что-то, от чего у Цзысюаня защипало в горле.       Цзян Чэн и протянул руки вперёд, чтобы обнять.       Цзысюань с трудом сдерживал слёзы. Он чувствовал себя, как ребёнок, который рассказал о каком-то своём серьёзном проколе и ждал, что его отругают, хотя он и сам был пострадавшей стороной. Но его не стали ругать. Он поднял руки, вытащил их из рукавов. Золотые нити вились над кожей, как живые, и в наступившей полной темноте за окном они светились до боли ярко.       — Я не хотел, чтобы ты узнал, — сказал Цзысюань, падая в предложенные объятья. — Боялся, что ты отвернёшься. Или начнёшь смотреть на меня как на… как на Не Минцзюэ. Как на чудовище, которое нужно запереть.       — Ты не Не Минцзюэ, — сказал Цзян Чэн.       — Конечно, ведь он ничего и не делал, чтобы сойти с ума! А я съел чужое ядро. Я теперь… я не знаю, кто я. Цзинь Цзысюань? Чудовище, которое светится в темноте? Канибал? — Голос дрогнул. Он замолчал, сжал кулаки.       Цзян Чэн вдруг подумал, что Цзысюань выглядит так, будто ему не двадцать с лишним, а пятнадцать. Такой же беспомощный, каким он был сразу после плена, каким его вытащили из темницы — потерянным, напуганным, готовым плакать, но сдерживающимся.       — А-Хао… — тихо сказал Цзян Чэн.       Цзысюань вздрогнул от того, как прозвучало его имя. Цзян Чэн редко называл его так, потому что он такой человек, который не склонен к лишним нежностям.       — Ты не чудовище. Ты просто дуралей, который съел непонятно что. Тебе в детстве родители не говорили, что нельзя подбирать с земли всякую пакость и тащить в рот? — Засмеялся Цзян Чэн. — Но ничего чудовищного я в этом не вижу. Это и не хорошо, но… Мы на войне. Здесь больше спрос и дозволено много того, что в обычной жизни делать не стоит.       Цзысюань хотел ответить, но не смог. Голос перехватило терпким комком в горле.       — Идём, — сказал Цзян Чэн. — Ложись. Тебе нужно отдохнуть.       — Я не усну.       — Тогда просто полежи.       Цзысюань не сопротивлялся. Сел на край, потом лёг, не раздеваясь. Не смотря на отчётливые пятна крови на одежде, пыль. Золотые нити на руках и лице ярко выделялись в темноте комнаты.       Цзян Чэн лёг рядом. Пододвинулся вплотную, положил руку ему на плечо, притянул к себе.       — Ты вроде умный, глава клана… А иногда ведёшь себя… — сказал он беззлобно. — Боишься темноты. Боишься, что тебя бросят. А сам лезешь в темноту и делаешь так, чтобы тебя захотели бросить.       — Не хочу, чтобы ты бросал, — глухо сказал Цзысюань, уткнувшись лицом в его плечо.       — Знаю. Поэтому не бросаю. — Цзян Чэн погладил его по голове. Неловко, как гладят испуганного ребёнка, но Цзысюань не отстранился. Наоборот — прижался сильнее.       — Не говори Вэнь Цин, — сказал он. — Пожалуйста.       — Она заметит.       — Я скажу сам. Потом. Когда… когда пойму, что это со мной делает.       Цзян Чэн молчал. Гладил его по волосам, и в этой тишине, в тепле, в чужом дыхании у виска Цзысюань постепенно расслаблялся. Плечи опускались. Пальцы разжимались.       — А-Чэн, — прошептал он.       — Мм?       — Ты ведь не уйдёшь?       — Нет, — ответил Цзян Чэн не в стиле пафосной клятвы, простая правда. — Не уйду.       Цзысюань закрыл глаза. Золотые нити на руках стали ровнее, без вспышек. Как и он сам — в чужом плече, в чужом тепле, в тишине, где не надо ничего объяснять.       За окном окончательно стемнело.       Цзян Чэн не убирал руку. Смотрел в потолок и думал о том, что завтра придётся объясняться с Вэнь Цин. И с Лань Цижэнем. И с бессмертным, возможно. Но завтра. А сейчас — просто лежать. Дышать. Держать за плечо того, кто боится темноты, и самому бояться того, что будет, когда наступит рассвет.

***