Хорошо там, где меня нет

***

      Он не помнил, как оказался здесь, не помнил, где это «здесь». Стоял перед зеркалом. Бронзовая рама с потускневшими драконами и гладкой серой поверхностью, как небо перед снегом.       Вэй Усянь смотрел в зеркало и не видел своего отражения. Ни лица, ни плеч, ни рук. Он даже усомнился, а правда ли это зеркало, или просто кусок металла. Но пейзаж позади менялся — там садилось и вставало солнце, светили звёзды, ходили люди. Только на месте него самого была пустота, безликая, как гладь воды в старом колодце.       Он наклонился ближе. Ничего. Коснулся пальцем гладкой поверхности, и та треснула, как корочка льда под ногой. А затем из трещины внезапно засочилась яркая, как бред, густая кровь. Она растекалась по серому, заслоняя пустоту, заливая трещины, стекая на пол.       Вэй Усянь смотрел на это, не в силах пошевелиться. Ему казалось, что это кровь кого-то важного. Он не знал, чья именно, но чувствовал, что она принадлежит не ему. И что он не может её остановить.       Кровь текла, заполняя пеленой весь низ зеркала. А потом из её глубины начали расти белые цветы. Тонкие стебли тянулись вверх, распускались, жили несколько мгновений — и увядали. Лепестки темнели, тяжелели, сохли, скручивались и превращались в прах. Ветер подхватывал их и уносил прочь, кружа в пустоте, рассыпаясь пылью.       Вэй Усянь смотрел, как цветы умирают, их остатки тают в воздухе. Как ничего не остаётся.       Люди на заднем плане — силуэты без лиц — возникали из ниоткуда, падали замертво, а потом вставали лютыми мертвецами. Они шли, не разбирая дороги, пока их тела не истлевали, как те цветы, не рассыпались, и ветер уносил и их.       А пустота в зеркале оставалась всё такой же ровной и серой.       Сначала Вэй Усянь хотел уйти, или попробовать разбить это зеркало, но не мог шевельнуться — ведь его нет! Он сам думает, что он есть, иначе кто же всё это созерцает? Но зеркало говорило об обратном, как и невозможность двинуться с места, перестать смотреть. И это всё, что ему оставалось — быть свидетелем того, как кровь течёт, как цветы вянут, как люди умирают. Смотреть, как время проходит сквозь него, не задевая. Будто время — лишь чья-то игрушка. Сейчас оно так, потом эдак. Во сне оно скукожится, как коврик, чтобы ты об него споткнулся. В лесу побежит быстро, как олень, которого ты преследуешь.       Но если стоять здесь и смотреть в зеркало, где отражается мир, но нет тебя самого — то понимаешь, что всё это была лишь игра. Глядя со стороны, ты можешь сопереживать ей, но это пустое, потому что ты всё равно не можешь ничем повлиять.       Мгновение — и цвет опадает. Мгновение — и проходит жизнь. И вот она прошла, а ты всё смотришь. Так чья же жизнь это была?       Постепенно страх уходил. Не от привычки, а потому, что пустота была везде: в зеркале, в воздухе, в нём самом. И она не требовала ничего.       Ему стало спокойнее: не хорошо, не плохо — просто никак. Он почувствовал, что стоит на пороге чего-то важного. Что если всмотреться в эту пустоту ещё немного — он поймёт что-то такое, что знают только мёртвые и бессмертные. Что-то о том, что отражение не нужно. Что пустота — это не отсутствие, а вместилище.       Он протянул руку к зеркалу и пальцы коснулись холодной бронзы.       — Вэй Ин. — Тихий знакомый голос.       Лань Чжань стоял за его спиной в белом — не почти-белом, а в ослепительно-белом, и... Вэй Усянь не отражался в зеркале, но Лань Чжань почему-то смотрел на него. Не осуждая и не одобряя.       Вэй Усянь хотел сказать: «Ты видишь меня?» Но не спросил. Потому что в зеркале по-прежнему не было никого, и было как-то странно спрашивать.       Он проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо.       За окном повозки серело небо. Вэй Усянь лежал на дне, укрытый плащом, и не мог понять, что было сном, а что — явью. Пустота осталась там, где раньше было ядро.

***

      Повозка тряслась на ухабах, и каждый камень и яма отдавались в уставших телах глухой болью. У Сянь лежал на дне, со свёрнутым плащом под головой, с лицом белым, как бумага, дыша редко и поверхностно. Цзян Чэн сидел рядом, крутя в руке Цзыдянь. Цзысюань правил повозкой — сейчас была его очередь. Пришлось отказаться от услуг возницы, чтобы не будоражить лишние уши. Его лицо было почти отрешённым, но под спокойствием клокотала сила, которую он поглотил, ещё не утихла, вибрировала в костях, в крови, в золотом поле.       Золотые нити под кожей пульсировали в такт сердцу, и в животе разливалось тепло. Оно не было в полном смысле неприятным, просто чужим, и скорее обескураживало. Как будто кто-то другой дышал его лёгкими и сжимал его пальцы на вожжах.       Цзян Чэн сидел рядом, придерживая бессознательного Вэй Усяня, чтобы тот не скатывался на дно. Тот бормотал неразборчиво во сне, но иногда проскальзывало: «Не говорите… Не говорите, что я делал…» Цзян Чэн не вслушивался.       — Опять разбубнился, — посетовал Цзысюань.       — Ты сам-то как?       — Нормально.       — Врёшь ведь.       Лошади фыркали, колёса скрипели, и где-то в лесу так радостно кричала птица, будто перепутала время года.       — У меня внутри что-то… бурлит, — сказал наконец Цзысюань. — Странно. Как будто я не один.       — Это ядро? — Цзян Чэн посмотрел на него.       — Может быть. Иногда мне кажется, что оно живое. И что оно хочет… не знаю. Что-то сделать.       — Что, например?       — Выбраться.       — … — Цзян Чэн нахмурился и только крепче придержал Вэй Усяня, который снова забормотал.       — Ты не находишь, — Цзысюань покосился на друга, — Что этот бессмертный странно себя ведёт?       — В каком смысле?       — Он назвал тебя «шиди» во время боя. Он пытался залезть тебе на спину, когда вы летели на мече. Он кричал, когда Вэнь Чжулю на тебя напал, как будто… ну, как будто вы довольно близки. А мы знаем его совсем недолго.       — Я заметил. — Цзян Чэн вздохнул. — И Яньли заметила. Она сказала, что он и с ней обращается так, будто они давно знакомы. А ещё, напоминает ей Вэя Чанцзэ, друга отца.       — Ты думаешь, он может быть его родственником? И вы были знакомы в том возрасте, когда ты себя не помнишь?       — Не знаю. Может быть.       — А может, у него помутнение рассудка, — сказал Цзысюань. — И из-за этого он считает тебя своим шиди? Особенно после боя. Ты видел его глаза?       — Видел, — ответил Цзян Чэн. — Но когда Вэнь Чжулю появился, он хоть и впал в неистовство, но не колебался. Мне кажется, бред так не работает. Да и он не делал ничего особенно странного, кроме этого.       — Хм? — Цзысюань саркастично усмехнулся. — Всего-то напал на заклинателя, которого видит впервые, и порвал его на клочки? А потом подудел во флейту и поднялись мертвецы, сражаться вместо ваших войск. Совсем не странно... Так... Вы точно не учились вместе в детстве?       Цзян Чэн усмехнулся.       — Он такой болтун… Если бы мы встречались раньше, он бы уже сто раз рассказал. Прожужжал бы все уши. А так… Может, я напоминаю ему кого-то, кого он знал? Судя по его рассказам, на горе, где он жил, были ещё люди. Наверняка, у него был и учитель, и шиди. Вот с кем-то из них он меня и спутал?       Цзысюань хотел ответить, но Вэй Усянь снова забормотал — на этот раз громче:       — «Лань Чжань…»       Цзян Чэн и Цзысюань переглянулись.       — Кто такой Лань Чжань, кстати? — спросил Цзысюань.       — Второе имя Лань Ванцзи.       — Он называет Лань Ванцзи по детскому имени?       — Похоже на то.       — Откуда он знает?       — Может, тот ему сам сказал? — Цзян Чэн задумчиво потёр подбородок.       — Не помню, чтобы они общались.       — Ну а что, у тебя, вроде бы, только одна пара глаз. И ты не половинка, чтобы всё про всех знать. — Цзян Чэн усмехнулся. — А ещё, ты забыл, чей шатёр он сторожил перед тем, как мы улетали?       — А кстати, да, и на поле перед отключкой, он ведь то же самое говорил, про Лань Чжаня.       — Но пока ты не спросил, я не придал этому значения. — Цзян Чэн снова погрузился в размышления. — А с другой стороны, разве это плохо, если он подружится с Лань Ванцзи?       — Они оба странные, стоят друг друга. И это — наименьшая из его странностей. — Мрачно подытожил Цзысюань.       — Фамильярность уровня "бессмертный", похоже.       Они оба замолчали. Вэй Усянь снова затих, только его губы шевелились, будто он продолжал спорить с кем-то невидимым.       — Ладно, — сказал Цзысюань, возвращаясь к прежней теме. — Что будем делать с этим? — он кивнул на свои руки, где из-под кожи проступали золотые нити, почти как длинный светящийся мех. — В лагере заметят. Будет много вопросов. Не уверен, что Хуайсан сможет сдержать их любопытство очередным жёлтым рассказом…       — Ты сомневаешь в Хуайсане? — Брови Цзян Чэна удивлённо поползли вверх. — Он-то сможет. Напишет, например, что в тебе пробудился Феникс… После парного совершенствования… — на лице появилась улыбка и он сдерживался, чтобы не засмеяться.       — Ах ты… — ошарашенно прошептал Цзысюань. Но потом взял себя в руки. — Он уже писал про парное совершенствование с нашим участием?       — Не знаю. Но помнишь, он выспрашивал у Вэнь Цин на эту тему? Думаешь, просто так?       — Было дело. Но я бы предпочёл не продолжать затягивать это плетение из лжи ещё сильнее…       Цзысюань обычно относился несерьёзно к этим историям, как они и договорились, но после прихода силы в его меридианы, ему было сложнее терпеть компромиссы. Всё-таки, он был гордым человеком, а долго подавлять это в себе — сложно.       — Вообще да. — согласился Цзян Чэн, задумчиво потирая подбородок. — Никто не увидит, если спрятать тебя. Скажем, что ты ранен. Будешь сидеть в шатре, и выходить только когда светло. Скажем, что ты в бою истощил ян или какую-то подобную чепуху. Но это пусть половинка придумывает.       — Ого, а ты, я смотрю, тоже открыл в себе дар художественного вранья?       — Какая разница, — Цзян Чэн почувствовал, что вот-вот ступит на топкую почву Цзысюаневой паранойи, — каким оружием ты сражаешься, если это для защиты правильного дела?       Это возымело эффект. Глава Цзинь как-то расслабился и оглядел друга с головы до ног. Тема снова вернулась в русло конструктивного обсуждения.       — Ага, допустим я спрячусь от альянса, а Вэнь Цин?       — Ну выбирай сам, кто для тебя страшнее — Вэнь Цин, которая хотя бы сохранит тайну, или остальные в альянсе, которые неизвестно как отреагируют?       — Ты так уверен? Что она сохранит тайну. — Цзысюань усмехнулся горько. — А откуда тогда вообще слухи о пересадке ядра Лань Цижэня? Кто-то же рассказал. Кажется, бессмертный говорил «Вэнь Цин может даже ядро пересадить», если я правильно помню. Но он говорил это только нам. А информация всё равно как-то утекла. А если утекло это, проболтаются и обо мне.       — Почему ты так уверен, что он говорил это только нам? И Вэнь Цин — не болтушка, в отличие от бессмертного. — сказал Цзян Чэн. — И она на нашей стороне. Она не выдаст.       — Ты не можешь знать этого наверняка!       — Она осталась, когда могла сбежать…       — Это не гарантирует, что она не шпион. — Золотые нити на руках вспыхнули ярче, и он поёжился, будто от холода.       — Её разыскивают свои же, предлагая вознаграждение за её голову. Думаешь, она сможет откупиться за свою жизнь какими-то сведениями?       — А может, ты просто на самом деле поддался её женским чарам? Вот и выгораживаешь её…       Но Цзян Чэн, уже привыкший к сплетням и провокациям, даже не стал отвечать на этот выпад.       — Мы в любом случае рискуем. Не доверять совсем никому — равно остаться без новых союзников, которых нам послали небеса.       — Или Вэни!       — Не надо подозревать всех и каждого! Я думаю, что здоровый сон будет полезнее, чем это.       — Цзян Ваньинь, ты в последнее время меня поражаешь своей доверчивостью… Так и попасть в беду недолго.       Цзян Чэн пожал плечами, но задумался.       — А если Лань Цижэнь потребует меня к ответу?       — Скажем, что ты ранен. Можешь вообще изображать обморок, как вот этот… — Он ткнул локтем в бормочущего во сне Вэй Усяня. — Цижэнь не врач, не проверит. А Вэнь Цин подтвердит, если мы попросим.       Цзысюань долго молчал, потом кивнул.       — Хорошо. Но ты поговоришь с ней сам. Без меня.       — Ладно.       Дорога вилась между сосен, и где-то вдали уже виднелся дымок — лагерь? Город? Цзысюань не разбирал.       — Знаешь, — сказал он тихо. — Вэнь Чжулю мёртв. У Сянь добил его. А я… думал, что мне должно стать от этого легче. Что это как-то отомстит, за плен, за отца. За то, что он сделал с нами. И… Его ядро взамен моего.       — И стало? Легче.       Цзысюань покачал головой.       — Нет. Он умер и должен был исчезнуть, но… Теперь он часть меня. — он коснулся груди. — Теперь я и с трещинами, и с этим. Смерть Чжулю не вернёт мне целое ядро, как я надеялся. Я уже это чувствую.       Внутри него что-то дёрнулось. Сила, которую он проглотил, вдруг забилась, как зверь в клетке, будто услышав, что здесь обсуждают её. Цзысюань замер, вцепившись в вожжи. Золотые нити на руках вспыхнули так ярко, что даже при дневном свете стало заметно.       — Хао? — Цзян Чэн наклонился к нему. — Ты чего?       — Хм… — выдавил Цзысюань. — Оно разбурлилось. Сильнее, чем раньше. Как будто… как будто услышало меня.       — Что услышало?       — Ядро. Оно… не просто сила. Оно хочет чего-то. Я не знаю. — Он сжал зубы. Сила утихла так же внезапно, оставив после себя только дрожь в коленях и противное чувство, что он не один в своём теле.       Цзян Чэн смотрел на него, не отрываясь.       — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Вэнь Цин поможет. Если ты, конечно, согласишься обратиться к ней за помощью.       — А если нет? — Цзысюань только что так перепугался, что даже рассматривал этот вариант. В конце концов, внешний враг кажется, не так опасен, как внутренний.       — Тогда придумаем сами.       Цзысюань хотел ответить, но Вэй Усянь забормотал громче и отчётливее:       — «Не надо… не уходи… я не хочу быть один…» — Он дёрнулся во сне, и Цзян Чэну пришлось придержать его за плечо, чтобы не скатился.       — Кому он это говорит? — спросил Цзысюань.       — Не знаю.       Они посмотрели на бессмертного. Брови на измученном лице сошлись, а бледные губы шептали и шептали, но слов было уже не разобрать.       — Странный он, — сказал Цзысюань. — Но без него бы мы не выжили.       — И ядро ты не съел бы, если бы не он, — задумчиво протянул Цзян Чэн.       — Это тоже.       Повозка выехала на большую дорогу. Впереди, за поворотом, сквозь стену мелкого дождя на фоне серого неба, можно было различить тёмный дым. Цзысюань натянул рукава пониже, пряча светящиеся руки.       — Приехали, кажется.       В очертаниях леса, который обогнула дорога, за рекой теперь открывался ясный вид на лагерь. Густой чёрный дым поднимался к небу. Они приближались, и теперь был слышен ещё и грохот заклинаний, лязг мечей и крики. Цзысюань натянул повозку, и лошади заржали, забились.       — Что там? — Цзян Чэн высунулся наружу и замер.       Лагерь горел. Шатры полыхали, частокол был проломан в трёх местах, и над всем этим — тучи Вэней на мечах. Их было не меньше, чем на восточном форпосте. Может, больше.       — Вэни, — сказал Цзысюань, в голосе появилось дрожание металла, будто говорил меч, а не он. — Пока нас не было…       — Они что, — Цзян Чэн спрыгнул с повозки, сжимая Цзыдянь. — Ждали, пока мы уйдём? Они нападают с таким перевесом, потому что боятся проиграть? И всё равно проиграют. — Он рванул к лагерю, но Цзысюань остановил его, схватив за плечо.       — Стой.       — Что? Ты видишь, что там…       — Посмотри, — Цзысюань кивнул в сторону лагеря. — Посмотри, кто там.       Цзян Чэн прищурился и нашёл взглядом то, о чём говорилось. В центре лагеря, где раньше стоял шатёр для совещаний, двигалось что-то огромное и неудержимое. Оно крушило всё на своём пути, не разбирая своих и чужих. Не Минцзюэ. Цзян Чэн узнал его по форме сабли, которая светилась в дыму. По фигуре, которая двигалась быстрее, чем могло бы человеческое тело. По тому, что он кричал, как зверь, что не имело ничего общего с воспитанием, сдержанностью и манерами.       — Вот по сравнению с ним, — Цзян Чэн громко сглотнул. Он бы соврал, если бы сказал, что ему не страшно. — У Сянь на поле боя был адекватен. Они выпустили его…       — Потому что без нас не справлялись, — Цзысюань смотрел на лагерь, в его глазах отражалось пламя. — Или потому что Лань Цижэнь решил, что чудовище лучше, чем бессмертный?       Цзян Чэн дёрнулся, но Цзысюань не отпускал его плечо.       — Мы ничего не сделаем, если ворвёмся сейчас. Нас двое. Один без сознания. И там… — Он не договорил. С той стороны уже всё поняли.       В повозке Вэй Усянь застонал, не открывая глаз. Его рука метнулась к поясу, где висела флейта. — Не надо, — прошептал он. — Не надо… больше… Не хочу…       — Я возьму на себя Не Минцзюэ. У меня сейчас достаточно силы, чтобы его сдержать. Ты прикрываешь отход раненых. Собираешь тех, кто ещё может держать оружие, и выводишь их к южному краю — там оборону держать проще.       Цзян Чэн на секунду задумался.       — Не Минцзюэ не отличит тебя от врагов. Он бьёт всех.       — Я знаю. Но я быстрее, чем был раньше. И у меня есть «Печати цепи». Если получится сковать его хотя бы на минуту — Лани успеют подойти и усыпить музыкой.       Они оставили Вэй Усяня в повозке, за кустами у дороги. Цзян Чэн накрыл его плащом, и несколько секунд смотрел на спокойное, почти мёртвое лицо.       — Вернёмся за ним потом, — сказал он.       Цзысюань кивнул. Они побежали к лагерю.

***

      Когда Вэй Усянь очнулся, повозка больше не тряслась. Приехали. Запах гари, крики, звон металла о металл возвращали мир толчками. Тело лежало неподвижно, будто из камня, и не хотело слушаться. Во рту стоял железный вкус — его собственная цзин, ушедшая вместе с тёмной энергией в прошлом бою. Вэнь Цин запретила ему кровь, но этот путь тоже убивал его, просто медленнее, он и сам это знал. В прошлой жизни он уже заплатил эту цену. И чем всё закончилось? Его боялись и ненавидели. Хаха, удивительно. А из всех близких выжил только один Цзян Чэн.       Пальцы сжались вокруг флейты. Кость кабана была слегка тёплой от его тела, почти живой, и он уже почти ненавидел её.       Снаружи кричали с той хрипотцой, какая бывает, когда воздух кончается, а страх ещё не весь вышел. Он понимал только по этому звуку, что Альянс проигрывал.       Он сел. Перед глазами поплыло, но он упёрся рукой в борт повозки и заставил себя вдохнуть. Флейту — за пазуху, ноги — на землю. Его шатнуло. Ничего, не в первый раз.       Из-за кустов он увидел поле. Красное. Дым, пыль, мечущиеся фигуры, как будто типичная картина боя. Но потом взгляд сфокуссировался и начал выхватывать детали. Заклинатель в лазурных одеждах лежал лицом в грязи, со спиной ровно и глубоко рассечённой от плеча до пояса, как вскрывают рыбу. Рядом другой, совсем молодой, сидел на коленях и прижимал к животу собственные внутренности, пытаясь запихнуть их обратно, а руки скользили в крови. Третий висел на частоколе, насаженный на сломанное копьё, и ещё дёргал ногами.       Вэй Усянь отвёл взгляд. Нашёл Цзян Чэна. Цзыдянь вспыхивал молниями, но уже тускнел — фиолетовые разряды стали бледными. Он отбивался от троих Вэней и отступал, шаг за шагом, оставляя в грязи глубокие борозды от сапог. Лицо было перекошено усталостью, когда уже не веришь, что доживёшь до вечера, но продолжаешь махать мечом просто потому, что не умеешь иначе.       Рядом с ним дрался Цзысюань. Он двигался странно, и от него шло золотистое свечение, трепеща, будто пламя свечи на сквозняке. Вэй Усянь моргнул. В прошлом бою он не был столь мощен — двигался быстро, бил сильно, ловко уворачивался. Буквально сиял. Его меч входил в тела врагов, как в масло, и выходил с влажным чавканьем. Цзысюань не смотрел на тех, кого убивал. Его лицо было пустым, как при колке дров или при забое скота.       Откуда у Цзысюаня столько силы? Может, реально — парное совершенствование с Цзян Чэном сотворило чудо, пока он был в отключке? Они что, прямо прямо при нём? Фу...       Вэни лезли из-за каждого шатра, из-за каждого дерева, с неба, с земли. Стоило одному упасть, как на его месте возникало двое. Они наваливались всей массой, не жалея сил, и словно не думая о потерях. Как вода, которая заливает яму. Как огонь, который идёт по сухой траве. Вэй Усянь видел их лица — потные, яростные, с белыми от ужаса глазами. Они тоже боялись. Они шли вперёд, потому что сзади подпирали свои же.       Медленно, с боем, оставляя за собой трупы, Альянс отступал. Своих и чужих — уже не разобрать, все в грязи и крови.       И вдруг — движение слева.       Глава Не вышел из дыма, как гора, которая решила прогуляться. Широкая сабля Бася в его руке ходила кругами, поющая от крови. Он рубанул наискось, и сразу три Вэня упали, разрубленные чисто, как бритвой. Ещё взмах — ещё двое. Вэй Усянь на миг залюбовался. Вот это мощь! Вот почему его называли оружием массового поражения? С таким союзником можно не бояться никакой орды.       Не Минцзюэ шагнул вперёд, и Вэни перед ним расступились, как вода перед носом лодки. Кто-то из заклинателей альянса, оказавшийся рядом, выдохнул с облегчением и опустил меч. Молодой парень в сером, совсем мальчишка, с рассечённой бровью и безумной улыбкой человека, которого только что спасли.       Но вот Бася пошла по дуге и голова мальчишки отделилась от плеч, покатилась по грязи. Тело постояло секунду, не понимая, что умерло, и рухнуло.       Не Минцзюэ двинулся дальше. Его лицо было искажено чем-то более глубоким и страшным, чем понятная ярость. Бешенством, в котором не осталось ничего человеческого. Он… не видел, кто перед ним…       Не имело значения. Сабля хотела крови, и он давал ей кровь.       Следующим был заклинатель в синем. Он попытался отскочить, вскинул меч для блока. Бася перерубила меч вместе с руками. Заклинатель упал на колени, глядя на обрубки, из которых хлестала кровь, и закричал — тонко, пронзительно, как раненый заяц. Не Минцзюэ даже не посмотрел на него. Он уже шёл дальше.       Вокруг Минцзюэ образовалась пустота. Вэни, которые только что наседали, теперь бежали от него врассыпную. Свои — те, кто уцелел, — отползали, волоча раненых. Кто-то кричал: «Глава Не! Остановитесь!» Кто-то просто плакал. Один заклинатель, в возрасте, сел в грязь и закрыл лицо руками, даже не пытаясь убежать. Он просто ждал своей смерти.       Внутри всё обрывалось таким неприятным чувством… Будто ужасно сфальшивил в игре на флейте в любимой песне. В его мире Не Минцзюэ был грозным, но справедливым. Его клинок знал врага и не трогал друга. Этот — не знал, а убивал, был просто слепой силой, которая жрала всё подряд.       Искажение ци? Вэй Усянь сглотнул. Ещё одна вещь, которая пошла не так, потому что его не было в этом мире? Больше нечем объяснить. Но понимание пришло отстранённое, как чужая мысль. Сейчас не это имело значение, а только то, что Не Минцзюэ двигался к центру лагеря.       Вэй Усянь снова попытался встать, но упал обратно — так кружилась голова.       Лань Ванцзи стоял в гуще боя, с гуцинем в руках. Играл успокоительную мелодию. Пальцы двигались уверенно, без дрожи, а лицо было спокойным, как всегда. Как будто вокруг не горели шатры, не умирали люди, и на него не двигался безумный глава Не с саблей, поющей от крови.       Вэй Усянь увидел, как Лань Ванцзи на миг поднял голову. Взгляд скользнул по полю — и зацепил его, пусть всего на мгновение. И снова опустился к струнам. Сердце сжалось.       Не Минцзюэ движется в его направлении, но Лань Чжань не убежит. Он никогда не убегает. Будет стоять и играть, чтобы защитить других, пока сабля не пройдёт сквозь него. Потому что так правильно. Потому что он — Лань, и он не умеет иначе.       Вэй Усянь посмотрел на свои бесполезные руки и ноги. Без ядра, истощённый, едва ли способный сейчас встать. Мечом он больше не боец. Талисманов нет. Кровь запретили. Он перевёл взгляд на флейту.       В прошлой жизни ему говорили: есть светлый путь и нет другого выбора. Нельзя использовать тёмную энергию. Он не верил тогда. Он и сейчас не верил. Но сейчас обстоятельства снова хотели лишить его выбора. Или флейта — или смерть. Будь то его смерть, или смерть Цзян Чэна, Цзысюаня, Цзян Яньли… Смерть Лань Чжаня.       Но почему его пытаются лишить выбора? Почему каждый раз — или светлый путь (которые недоступен без ядра), или тёмный? Он не знал. Да и… сейчас было не до размышлений. Действовать надо быстро.       В прошлом бою Цзян Чэн и Цзысюань не осудили его. Не спросили, что это за техника. Не смотрели с осуждением на его мёртвую армию. Но Лань Чжань не видел. А сейчас он увидит. Мертвецов... Увидит, кто Вэй Усянь на самом деле... Тёмный заклинатель, чудовище — и отвернётся. Как все. Как всегда.       А если не поднести флейту к губам и не выдуть из неё звук — Лань Чжань, с его выгоревшим ядром, может умереть. Не сейчас, так через минуту. Потому что Не Минцзюэ дойдёт до него или Вэни сомнут остатки альянса. Вэй Усянь не сможет подойти и оттолкнуть его, не успеет, да и встанет ли? И тогда Лань Чжань тоже не сможет осудить Вэй Усяня. Потому что будет мёртв.       Выбора как будто не было, но он подумает об этом позже. Он поднёс флейту к губам.       Тем временем все враги вокруг Минцзюэ уже полегли. Теперь он двигался прямо на Лань Цижэня с горсткой заклинателей. Лань Ванцзи стоял там же, с гуцинем в руках, и играл, но Не Минцзюэ лишь рычал громче. Вэй Усянь увидел, как Лань Ванцзи на миг поднял голову, и его сердце сжалось. Наверняка, силы его выгоревшего ядра не хватает, чтобы успокоить искажённую Ци...       Пальцы дрожали. Он знал, что будет дальше. Знал, какую цену заплатит. Знал, что Вэнь Цин будет ругаться, а потом молча лечить его, поджимая губы. Знал, что каждый поднятый мертвец — это гвоздь в крышку его собственного гроба для тела, сшитого из кусочков.       Но там, в гуще боя, стояли его люди. Цзян Чэн, который в этой жизни вырос без него и всё равно почему-то ему верил. Пока... Цзысюань, который боялся темноты и спал в шатре Цзян Чэна, порождая забавные слухи.       Интересно, а про него самого такие в прошлой жизни ходили? Или его бесконечные приставания к девушкам не дали им родиться? Или просто Не Хуайсан не был вынужден действовать? Интересно, а смог бы Хуайсан своими байками защитить его в прошлой жизни, если бы задался такой целью?        И Лань Чжань. На которого он не смел смотреть лишний раз, чтобы не выдать себя, но о котором подозрительно много думал каждый вечер. Волновался, конечно. О том, что будет, если он совсем потеряет ядро. О том, как сделать так, чтобы Лань Чжань не осуждал его. Почему в прошлой жизни он столько не думал? Ах да, Лань Чжань же ясно давал понять, что они не близки и вообще друг другу — никто. В этой — Лань Чжань, не осуждая, давал надежду. На что? Вэй Усянь не знал, на что, но уверен, что чувствовал именно надежду.       Он снова посмотрел на кость в своих пальцах, и на этот раз... решился. Флейта, наполнившаяся воздухом из его лёгких, его Ци, разразилась звуком изнывающим, как стон земли, усеянной мёртвыми телами и пропитавшейся человеческой кровью. Холодная тёмная энергия потекла сквозь него. Он был просто проводником, трубой с отверстиями, как у флейты, через которую инь-ци вливалась в мёртвую плоть, и трупы вставали. Сначала из-под обломков шатров, потом от частокола, потом те, кто пал в самом начале. Они неуклюже поднимались, с хрустом разгибая сломанные конечности, и шли вперёд.       У Вэй Усяня не было сил встать, но он попробовал использовать ту же энергию, чтобы поднять и себя — и в итоге пошёл за ними, так же шатаясь. На губах выступила кровь и он чувствовал её солёный вкус.       Флейта выла, и мёртвые слушались, хватали Вэней, валили, рвали. Он видел их лица — лица тех, кого он поднял. Некоторых он знал. Вот этот парень в синем, как-то у костра шутил, что Бессмертные, наверное, спят стоя. Вот тот старый заклинатель, который всё ворчал на молодёжь. Теперь они шли умирать во второй раз, потому что он их позвал.       «Опять. Я опять это делаю.»       Перед глазами вспыхнуло: Цишань, ночь, он стоит на коленях, а вокруг кричат и лязгает оружие. Его имя смешано с проклятиями. Он тянет руки, но не может ничего удержать. Яньли падает, и её кровь на его ладонях, такая горчая, как слёзы, текущие по его лицу, и он кричит, но голоса нет, только хрип. Он — причина её смерти. Он убил их всех. Он — ошибка, которой не должно было быть.       «Нет, нет, нет, не сейчас.» Если утонуть в топких, как болото, воспоминаниях, не получится решить те проблемы, которые есть сейчас...       Он заставил себя вернуться в этот момент, где мёртвые шли, и он за ними, не вполне живой. Заметив их, ближайшие Вэни бросались прочь, попадая под мечи альянса. Может, те что, были здесь сезон назад? Кто-то из заклинателей альянса выкрикнул:       — Бессмертный! Мы спасены! — и Вэй Усяня передёрнуло.       Они видели только спасение, а не то, что он отдавал взамен. Не его цзин, утекающую с каждым звуком флейты и не страдания в его разуме.       И тут он увидел Лань Ванцзи. Не Минцзюэ рванулся вперёд, быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Сабля ударила в живот. Лань Ванцзи согнулся, упал на колени. Его губы окрасились кровью, лицо стало бесплотным, как лунный свет. Гуцинь с глухим стуком упал рядом.       Вэй Усянь перестал дышать. В прошлом бою, на восточном форпосте, он успел — оттолкнул Цзян Чэна, вырвал ядро Вэнь Чжулю, не дал повториться тому, что случилось в прошлой жизни. Тогда он подумал — может, в этот раз иначе. Может, он не проклят? Может, его перерождение что-то изменило? Может, здесь можно хоть что-то изменить в судьбе?       Но теперь, даже не смотря на то, что душа Вэнь Чжулю наверняка уже горела в аду, а тело гнило где-то, Лань Чжань лежал на земле, сжимая руками живот, а сабля Бася блестела в руке безумного главы Не. И Вэй Усянь понял: карма нашла его. Просто ударила не по Цзян Чэну, а по тому, кого он… по Лань Чжаню.       И он не сможет повторить тот же трюк, у него нет ядра, чтобы даже просто отдать... Он не может сделать ничего. Он — пустота, и пустота не спасает, пустота только забирает.       Флейта выпала из рук, и вслед за этим подогнулись колени. Он рухнул в холодную грязь. Из горла вырвался сначала хрип, потом вой, плавно переходящий в рёв. Горячие, злые слёзы хлынули, смешиваясь с кровью на губах и капали на землю. Он плакал навзрыд, как не плакал даже тогда, когда умирал сам. А сейчас он должен был жить и смотреть на весь этот кошмар.       «Я не успел. Я не успел. Если бы я проснулся раньше, если бы полз, когда не мог идти, если бы начал играть сразу, не раздумывая, если… Но я всё равно не успел.»       Лань Чжань не двигался. Над ним уже склонился Лань Сичэнь, что-то говорил, проверял пульс. Вэй Усянь рванулся вперёд, не соображая, что делает, но чьи-то руки схватили его за плечи и удержали. Цзян Чэн. Его лицо было близко, губы шевелились, но Вэй Усянь не слышал слов. Он видел только Лань Чжаня — неподвижного, бледного, с кровью на губах. И он выл, выл, выл, не в силах остановиться. Рядом с ним, как пламя свечки, мелькнул Цзысюань, пытающийся сковать Не Минцзюэ талисманом, он тоже кричал, но было поздно.       На краю сознания билась мысль: «Он теперь узнает. Увидит, что я сделал. Увидит мертвецов. Увидит, кто я на самом деле. И отвернётся. Как все. Как всегда.»       Но даже этот страх был сейчас далеко, приглушённый горем. Главное — чтобы Лань Чжань выжил. Остальное не имело значения.       Захлебнувшись от взъярившейся мёртвой плоти, бой затихал. Вэни бежали, трупы преследовали их, скрываясь в лесу. Заклинатели альянса, уцелевшие, сбились в кучки, тяжело дыша. Не Минцзюэ наконец оттеснили к краю лагеря, Лани всё ещё пытались его успокоить. А Вэй Усянь стоял на коленях в грязи и плакал, и его плечи вздрагивали под руками Цзян Чэна, а слёзы всё текли и текли, как будто внутри него прорвало какую-то плотину, которую он держал с самого перерождения.       Рыдал, рыдал…       Как ребёнок.       Как много лет назад, на улице.       Беспомощный, замёрзший, голодный...       Флейта лежала рядом, перепачканная землёй и кровью. Он больше не хотел к ней прикасаться. Но он знал, что возьмёт её снова. Потому что с ней он — чудовище, которое хотя бы может защитить тех, кто ему дорог. Даже если они потом его возненавидят. Иначе он — ничто.       Лань Ванцзи не шевелился. Вэй Усянь закрыл глаза и позволил слезам течь. Где-то далеко, над лесом, собирались тучи. Первые капли ледяного дождя упали на его лицо, смешиваясь с кровью и солью.       Вэни бежали, кто-то упал в ледяную реку и кричал. Мёртвые преследовали их, и скоро они скрылись в лесу.       Бой был кончен. Но слёзы — нет.

***

      Шатёр для совета поставили на скорую руку — на том месте, где раньше была плац-парадная площадка. Земля ещё дымилась, кое-где тлели головешки, шипя, и запах гари смешивался с холодным воздухом. Внутри было тесно, метались неспокойные тени.       Собрались не все. Верховный заклинатель сидел во главе стола, прямой и бледный, с поджатыми губами, под глазами залегли тени. Вид у него был... Погасший. Будто внутренний стержень, заставлявший его держать спину прямо, переломился. Рядом с ним — Лань Сичэнь, который смотрел в стол и не поднимал глаз. Справа от Лань Цижэня пристроился усталый и злой Цзян Чэн, но он держался достойно. Не Хуайсан сидел чуть поодаль, веер закрыт, пальцы гладили костяную рукоять.       В углу, в тени, стояла Вэнь Цин — в своей неизменной вуали и со странноватым макияжем. Лань Цижэнь бросил на неё короткий взгляд, полный неприязни, но промолчал. Глава Цзян привёл её, а перечить ему сейчас было не с руки.       Главы мелких кланов заняли места вдоль стен. Они смотрели на Лань Цижэня без прежнего почтения, с тихой, тяжёлой укоризной, перешептывались, переглядывались. Но когда их взгляды падали на пустое место у стола — то место, где должен был сидеть бессмертный, — в них загорался свет.       В воздухе висело напряжение — не то чтобы они боялись говорить, скорее не знали, с чего начать.       — Где глава Цзинь? — спросил кто-то из толпы негромко, почти шёпотом.       — Ранен, — ответил Не Хуайсан, не поднимая глаз. — Две битвы подряд. Отдыхает.       — А бессмертный где? — спросил кто-то из задних рядов. Голос тихий, почти благоговейный.       — Он сейчас в глубокой медитации, — ответил Не Хуайсан. — Расплачивается с Янваном за поднятие мёртвых.       По толпе пронёсся вздох особого трепета, с которым люди говорят о чуде, которое видели своими глазами, но до сих пор не могут осмыслить.       — Он вернётся, — добавил Не Хуайсан.       Никто не усомнился.       Первым поднялся глава клана Тянь, с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось, и взглядом пронизывающе-холодным. Но сейчас он почти молился.       — Почтенный глава Цзян, — начал он дрожащим голосом. — Бессмертный… явился к нам в час беды. Он спас нас дважды. Он поднял мёртвых, когда мы уже прощались с жизнью. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Когда он выйдет из медитации… когда расплатится с Янваном… мы просим — позвольте ему пойти к Вэнь Жоханю. Он один может закончить эту войну.       — А если он откажется? — спросил кто-то из толпы.       — Он не откажется, — ответил глава Тянь с тихой уверенностью. — Он спас нас. Он не бросит это дело на полпути! Ведь он говорил, что спустился помочь альянсу...       По толпе пронёсся одобрительный шёпот.       Лань Цижэнь сидел, не двигаясь. Он устало смотрел на главу Тяня.       — А если он там погибнет? — спросил он тихо.       — Тогда мы будем помнить, — ответил глава Тянь. — Что он отдал за нас жизнь.       Цзян Чэн сжал кулак, и долго сдерживался, но потом всё же процедил сквозь зубы:       — Вы сильно-то не наглейте. Он пришёл помочь, но это не значит, что он должен отдавать жизнь за кого-то из нас.       Не Хуайсан прикрылся веером, скрывая выражение лица.       В углу, у входа, Вэнь Цин сквозь вуаль смотрела на поле, которое виднелось в прорези полога. Там ещё не убрали тела. Тени бродили между убитыми — или ей только казалось?       Она поняла, что за энергию “из внешнего мира” проводил бессмертный. Энергия смерти. Её здесь так много, что она буквально стелется по земле, как туман. Он проводит её через флейту. Если он будет делать это слишком часто… пустота перестанет быть пустой. Она наполнится смертью. И тогда… что тогда? Она не знала. И это было страшно.       В этот момент глава клана Ли — тощий, с длинными пальцами, которые он постоянно сжимал и разжимал — поднялся со своего места. Он почти кричал:       — А что с Не Минцзюэ? Мы тут говорим о бессмертном, а у нас в лагере — чудовище! Он сокрушил и ранил много своих! Я сам видел, как он убил троих заклинателей из моего клана! Они не Вэни были, они свои! Свои!       По толпе пронёсся ропот. Кто-то закивал, кто-то закричал:       — И моих!       — И моих!       — Четверых!       — Он покалечил моего брата, теперь тот не воин!       Глава Сун — молодой, горячий, с повязкой на голове — вскочил и ударил кулаком по столу.       — Его нельзя держать в лагере!       — Но он герой войны! — глава Жун возразил ему. — Его нужно просто вернуть в собственный орден, может он тогда успокоится?       — Если его повезут — он вырвется и снова убьёт кого-нибудь! А если оставят — он снова сорвётся, когда Вэни нападут! — не унимался глава Сун.       — Казнить! — крикнул кто-то из задних рядов.       — Казнить! — подхватили другие.       Не Хуайсан побледнел и вцепился в веер так, что дерево заскрипело. Он открыл рот, пытаясь ставить слово, но его голос тонул в споре, и он сквозь этот гвалт только смотрел то на Цзян Чэна, то на Цзысюаня, то на Лань Сичэня, ища поддержки.       — Тихо, — Цзян Чэн умел бить голосом, не только хлыстом. Мелкие главы мгновенно вспоминили об этом и затихли, как звери. Цзян Ваньинь продолжил:       — Не Минцзюэ не казнят. — Его отправят в Цинхэ Не. Под присмотр брата и лекарей.       — А если он вырвется по дороге? — спросил глава Ли.       — Не вырвется, — ответил Не Хуайсан. В его тихом голосе чувствовалась уверенность. — Я сам его повезу. С нами поедут те, кто может его усмирить.       — Кто? — спросил глава Тянь.       — Бессмертный, — сказал Не Хуайсан. — И Лань Ванцзи. И Лань Сичэнь — с музыкой.       Толпа снова загудела, как улей озлобленных шершней. Но упоминание бессмертного подействовало — люди переглядывались, кивали, хотя страх прошёл не в полной мере.       — А если бессмертный не справится? — спросил кто-то.       — Справится, — ответил Не Хуайсан. — Он поднимал мёртвых. Он убьёт Вэнь Жоханя. Неужели вы думаете, что он не справится с одним искажённым?       Толпа замолчала. Лань Цижэнь сидел, не поднимая глаз. Он не спорил. Он вообще молчал — смотрел в стол, и казалось, что его здесь нет.       — Мы не решаем за бессмертного, — сказал Лань Цижэнь, возвращая присутствующих к реальности. — Когда он выйдет из медитации, он сам выберет свой путь. Сопроводить главу Не или пойти на Вэнь Жоханя.       — А если он выберет остаться? — спросил глава клана Ли — тощий, с длинными пальцами.       — Тогда останется, — ответил Цзян Чэн жёстко. — Он не собака, чтобы указывать ему.       Глава Ли хотел возразить, но встретил взгляд Цзян Чэна и замолчал.       — Мы просим только передать ему нашу просьбу, — сказал глава Тянь, кланяясь низко, почти до земли. — Когда он выйдет из медитации. Когда будет готов.       Цзян Чэн кивнул. — Передам.       Лань Цижэнь посмотрел на него, потом на глав мелких кланов, потом на пустое место, где должен был сидеть бессмертный.       — А Не Минцзюэ? — спросил глава Ли.       — Отправить в Цинхэ, — сказал Лань Цижэнь. — С сопровождающими. Казнить — не казнить. Но в лагере его больше не будет.       Не Хуайсан выдохнул. Негромко, но все услышали.       — А теперь — все вон, — сказал Лань Цижэнь. — Мне нужно подумать.       Никто не пошевелился.       — Я сказал — вон, — повторил он уже с прежней сталью в голосе. Хоть это и далось ему теперь куда тяжелее.       Люди начали не спеша расходиться — неохотно, будто боялись, что если они уйдут, бессмертный не вернётся. Цзян Чэн задержался у выхода, долго глядя на Лань Цижэня, будто хотел сказать что-то. И не сказал. Вышел. Вэнь Цин скользнула за ним, растворилась в темноте.       В шатре остались только Лань Цижэнь и Лань Сичэнь.       — Дядя...       — Не надо, — ответил Лань Цижэнь. — Я знаю. — Он закрыл глаза и откинулся на спинку стула.       — Что вы знаете?       — Что они хотят меня снять. Что я им больше не нужен. Что этот… бессмертный… — он запнулся, подбирая слово, которое не обожгло бы язык, — этот их спаситель заменил меня.       Лань Сичэнь помолчал. Потом сказал твёрдо:       — Они не понимают, чего добиваются, дядя.       Лань Цижэнь открыл глаза. Посмотрел на племянника.       — Ты был на совете. Ты слышал их. Некоторые вообще делали вид, что меня здесь нет, и обращались только к главе Цзян. Неформально они мне уже не подчиняются.       — Я слышал людей, которые боятся. Которые потеряли всё. Которым нужен кто-то, кто скажет им, что делать. — Лань Сичэнь помолчал. — Они не хотят вашего ухода, просто винят вас в том, что сражение было почти проиграно.       — А в чём они не правы? — Лань Цижень посмотрел на старшего племянника исподлобья, и тот ясно прочитал во взгляде вину и печаль. — Это было моё решение — не нападать самим, не уводить лагерь в другое место. И... Выпустить Не Минцзюэ. Когда двое глав отбыли с бессмертным, у нас не оставалось выбора. Но они и об этом не ставили меня в известность и не спрашивали разрешения. Глава Цзинь себе на уме... Я рад за него, что он восстановил ядро, но...       — Что? — Лань Сичэнь аж вскочил. — Восстановил ядро!? Он?       — Полагаю. — Развёл руками Лань Цижэнь. — Разве ты не видел, как он сражался? От него чуть ли не свет шёл... А неделю назад... Вообще никаких улучшений не было. Может, я был неправ, и эта их наложница-лекарша, правда что-то сможет? — Лань Цижэнь выдохнул. — Разве это не подходящий момент мне уйти с поста?       Лань Сичэнь слегка качал головой, пытаясь прогнать шок.       — Я говорил и с главой Цзинь, и с главой Цзян, и с главой Не недавно. Они хотят, чтобы вы остались. Чтобы вы были тем, кого они знают.       — И при этом они ведут себя как заносчивые юнцы?       — Потому что они боятся, что вы их бросите. Как бросил Гуаншань. Как бросил… — он запнулся, не решившись продолжить.       Лань Цижэнь горько усмехнулся.       — И кто же я для них? Ворчливый дед, который не может их защитить?       — Вы — тот, кто не сдался, — сказал Лань Сичэнь. — Вы потеряли ядро и восстановили его, когда никто не верил. Вы удерживали альянс, когда его раздирали разногласия. Вы им как отец, дядя. У них никого больше нет.        В глубине глаз верховного заклинателя что-то дрогнуло, чему Лань Сичэнь не сразу нашёл название. Одиночество.       — У меня нет детей, — сказал Лань Цижэнь. — Только вы с Ванцзи. И даже его я защитить не смог.       — Вы сделали достаточно, — ответил Лань Сичэнь.       — Не для них. Для них я — просто знак. Который можно поставить на полку. Доставать, когда нужно, и задвигать в дальний угол, когда я им надоем.       — Дядя…       — Я знаю, что они делают, — перебил Лань Цижэнь. — Они прячутся за моей спиной, потому что не хотят отвечать. Я был щитом. Теперь щит сломался и пропускает удары, и они не знают, как его починить, поэтому решили выбросить.       — Они хотят, чтобы вы остались, — повторил Лань Сичэнь. — Не потому, что вы нужны им как Верховный. А потому что вы нужны им как… — он запнулся, подбирая слово.       — Как отец? — Лань Цижэнь усмехнулся. — У них есть свои отцы. — Поправился. — Или были.       — Они все мертвы, — сказал Лань Сичэнь. — Цзян Чэн потерял отца. Цзысюань — своего. У Не Хуайсана был брат, хотя и как отец. А теперь ему самому приходится заботится об этом старшем. А вы — остались. Вы — тот, кто говорит им, что они должны делать. Они могут не слушать, но когда кажется, что мир рушится, рядом с вами не так страшно.       Лань Цижэнь долго молчал. Потом сказал:       — А стоит ли?       Лань Сичэнь не понял и лишь вопросительно смотрел на грустного дядю.       — Стоит ли оставаться? — уточнил Лань Цижэнь. — Если я для них — только ширма, за которой можно спрятаться. Если мои слова ничего не значат. Я в курсе, что они считают меня приоритетной мишенью для Вэнь Жоханя. И я был на это согласен... Но могу я хотя бы требовать за это элементарного уважения?       Лань Сичэнь не стал отвечать. Он просто смотрел в глаза, не отводя взгляд.       Лань Цижэнь закрыл глаза, устав от этого взгляда.       — Я подумаю, — сказал он. — Ступай.       Лань Сичэнь встал, поклонился.       — Дядя.       — Мм?       — Мы вас не оставим. Что бы вы ни решили.       Лань Цижэнь не ответил и Лань Сичэнь вышел. В шатре остались только светильники, дрожащие, словно в тревоге, тени, и старик, который не знал, стоит ли ему оставаться.

***

      Ему приснился сон.       Он стоял посреди улицы, залитой лунным светом, в руках была флейта. Было шумно, ужасно шумно, но от этого шума его словно отделяла стена воды... Кровь текла по пальцам, капала на камни, вокруг лежали тела. Он не помнил, кто они. Не хотел помнить.       А потом пришёл Лань Чжань в белом — в том ослепительно-белом, которого не было в этом мире. Сначала они бились так яростно, как в последний раз, а потом Лань Чжань унёс его на руках. Лицо его было спокойным, но руки дрожали. Позади них — погоня, крики, стрелы, тридцать три старейшины с мечами, но Лань Чжань шёл, не оборачиваясь.       — Лань Чжань, отпусти.       — Нет.       — Я тебя опозорю.       — Не опозоришь.       А потом картинка как в бреду, в горячке — какая-то пещера, холодная земля, тёплые колени, побуревшая кровь на белой ткани... Кто-то гладил его по лицу и волосам, тихим голосом напевая успокаивающую мелодию. Но собственные губы упрямо шептали только одно, повторяя раз за разом, как шарманка:

Убирайся!

***