Сквозь стекло наших душ

Люси

      Багровая жидкость, блестящая при свете тускло светящей настольной лампы, отдаёт лёгкими нотами корицы и винограда сорта «Изабелла», пока тонкие бледные пальцы сжимают чашу бокала, согревая терпкое сухое вино. Комнату наполняет плотный табачный дым от тлеющей в пепельнице сигареты, с оставленной на фильтре следами губной помады, и я, не отрывая от экрана покрасневшие, уставшие глаза, в сотый раз вычитываю открытую перед собой статью. Чертыхаюсь, когда электронные часы, стоящие на полке книжного стеллажа, противно пищат, обозначая наступившую полночь. Вздыхаю, с раздражение закрывая ноутбук, где так и остаётся недописанная мною статья о закрытом показе нового имени в мире нью-йорской моды, и комната погружается в полумрак наступившей за окном ночи. Там, за ним, искриться яркими вспышками мегаполиса жизнь, разрывая улицы Большого Яблока рёвом служебных сирен, гудками бесконечной автомобильной тянучки магистралей и музыкой открытых баров и клубов, где оттягивается после нудной рабочей недели средний класс, а иногда и люди с большим годовым доходом. Правда, последние приходят в такие места исключительно с одной целью — смешаться с толпой, дабы не привлекать к своей небезызвестной персоне лишнее внимание прессы, и преспокойно купить косячок-другой травы в подворотне или снять ночную красавицу в непримечательном мотеле.       Раньше я не замечала уродства этого насквозь прогнившего города. Его горящую зависть, льющуюся из-под каждой щели, и тлеющую злобу, незаметно окутывающую сердце острыми, крепкими нитями. Высокие амбиции и наивные надежды на светлое будущее быстро утратили свой смысл, явив вместо себя треснувшее вдоль и поперек лицо, в глаза которого нельзя смотреть без сверкающей на дне души ненависти. В Нью-Йорке либо без памяти счастлив, либо несчастен до безумия.       Я — второй вариант. Без шанса на спасение.       А я, уж поверьте, видела каждую из сторон этого города.       Прогорклый пепел медленно осыпается в пепельницу на подоконнике, витиеватый сизый дым плавно поднимается над лоснящейся недокуренной сигаретой. Плотный аромат табака едва уловимо зависает перед лицом, но тут же уносится порывами влажного ночного воздуха. Выдыхаю, чувствуя перекатывающийся на языке охлаждающий привкус ментола с оставшейся кислинкой вина, пока в пальцах привычно зажата тонкая убийца моих лёгких, а новая порция никотина приятно ударяет в голову, даря ложное ощущение спокойствия. Я стою на крохотном балкончике своей однокомнатной квартирки в старом, обшарпанном со всех сторон доме, стоящем на пересечении двух улиц одного из кварталов Бронкса. Вдалеке, в свете фар проезжающих машин и фонарей, сверкает, переливаясь грязным изумрудом, Ист-Ривер, смрад тины которой доносится до моего окна. За первой сигаретой практически сразу следует вторая, а я зыбко ёжусь от полуночной прохлады, плотнее закутываясь в плед, постоянно скатывающийся с плеч. Стою на балконе, куря и допивая бокал вина, который, как я надеялась, навеет на меня хоть крупицу вдохновения, и неоконченная статья о показе начинающего модельера Девы, чья коллекция вечерних платьев взорвала все существующие социальные сети на минувшей неделе, напишется сама собой. Однако, не смотря на горевшие синим пламенем сроки, я несколько последних часов сидела перед белым экраном открытого текстового документа, а из достижений этого дня — в одиночку прикончила бутылку французкого вина да пачку паршивеньких сигарет.       Я размышляю над темой статьи — сделать упор на личность нового имени в мире моды, к тому же скрывающегося под псевдонимом, или же на её творениях — пока стою на балконе, смотря, как под ним становится меньше пересекающих улицы машин, образуя цепочки уже коротких пробок, а замусоренный и заляпанный жвачками асфальт истязают уже редкие ноги спешащих после клубного кутежа прохожих. Их пьяный смех слышно ещё практически квартал, пока они не сворачивают с неоживленной улицы в сторону метро.       Становится тише, отчего я слышу как в глубине квартиры шумит холодильник, и методично тикают настольные часы на полке возле балконной двери. Ночной ноябрьский ветер треплет стянутые в тонкую косу волосы, некоторые пряди выбиваются из причёски, и предательски лезут в нос и глаза, пока я докуриваю последнюю сигарету и тушу окурок о потемневшее от сажи дно пепельницы. Оживает экран телефона, оповещая о пришедшем сообщении тихим колокольчиком, и я открываю переписку с редактором, щуря глаза от слишком яркого экрана.

«Завтра к 12:00 статья должна быть у меня на столе. После обеда будёт первичная вёрстка. Не подведи меня в этот раз, Харт!»

      Я перечитываю сообщение, тяжело глотая образовавшийся ком в горле. Вот чёрт. А затем натыкаюсь взглядом на дату на экране блокировки и внутри всё обрывается, а ком в горле по-настоящему перехватывает дыхание.       Сегодня ровно полгода с нашей последней встречи.       Сегодня ровно полгода, которые полностью поглотили меня, утащив на самое дно. Туда, откуда, кажется, нет выхода.       Сегодня ровно полгода, как я осталась одна, навсегда потеряв тонкую ниточку нашей любви.       Сегодня ровно сто восемьдесят дней.       Бывает так, что ваши пути расходятся подобно кораблям в открытом море, и вас разделяют миллиарды часов, проведённых в гордом одиночестве. Из памяти стираются какие-то мелочи, вроде цвета его любимой рубашки или того, что он писал глубокой ночью, находясь за тысячи километров от вас. Исчезают все слова, сказанные шёпотом, потерявшись среди пустынных улиц. Вы перестаёте ходить одним маршрутом, уничтожая в собственной памяти любое напоминание о том, что этот человек делал вас счастливым, просто сонно улыбнувшись ранним утром в вашей уютной квартире.       Но я помню всё до крохотных крупиц нашей со Стингом истории. В моем стареньком телефоне ещё хранятся совместные фотографии, а в записной книжке аккуратные цифры его номера до сих пор красуются на заглавной странице. Я всё ещё помню код от домофона нашей квартиры, продолжая ощущать присутствие Эвклифа в своей жизни. Я помню запах его худи, цвет любимой рубашки и сколько матчей подряд выиграла его любимая футбольная команда. Я помню всё, и это мой собственный Ад.       Память отравляет кровь и кислотным ядом бежит по венам. Судьба гадко смеётся надо мной, тыча пальцем в спину, поджидая, когда я оступлюсь в следующий раз, чтобы точно толкнуть в это пышущее болью жерло вулкана. И я позволяю ей это сделать.       Уйдя глубоко в себя, прокручивая перед глазами картинки полугодичной давности, я не замечаю, как докуриваю остатки пачки. Никотин слегка туманит разум, снимая напряжение, и расслабляет натянутые струной нервы. Гуляющая вокруг пустота дерёт о мебель когти и протяжно воет, а тишина, уютно расположившись внутри прямиком на сердце, убивает во мне остатки человека, умеющего жить.       Я не жила, а лишь существовала.       По уставшему телу несутся толпы мурашек, когда я вспоминаю аромат его загорелой кожи, так отчётливо ударяющий по рецепторам. Ощущать эту боль с каждым вечером становится всё более невыносимо, а понимать, что ничего уже не исправить, с каждым днём всё больше и больше отравляет душу, уничтожая в ней что-либо от меня прежней.       Я делаю вид, что у меня есть эта жизнь, но это гадостное притворство для успокоения окружающих людей. В какой-то момент я и сама поверила, что днём у меня есть работа, друзья, семья. Но ночью я срываю маски, ощущая себя совершенно одной в этом большом, жестоком мире.       Возвращаюсь в гостиную, комкая пустую пачку из-под сигарет и отправляя её в мусорный бак, затем достаю из навесного шкафа кухни начатую бутылку виски. Секунду раздумываю, прежде чем наливаю медово-янтарный алкоголь в стакан и залпом осушаю его, с надеждой, что лишние двадцать грамм заглушат беспорядочный поток мыслей в голове, и я смогу определиться с темой статьи, которую нужно предоставить редактору в следующие двенадцать часов. Вздыхаю, возвращаясь за ноутбук, и закапываю глаза каплями от пересыхания, закусывая горечь алкоголя мятной жвачкой.       И надеюсь, что последний шанс реабилитировать своё имя на работе я не упущу.

***

      Звонок будильника, раздавшийся на всю квартиру противной трелью, заставляет меня подорваться на месте, и тут же об этом пожалеть, потому что затёкшую шею простреливает острая мышечная боль, а в висках определённо что-то раскалывается пополам. Я с трудом разлепляю слипшиеся от капель веки, запоздало осознавая, что заснула на столе перед открытым ноутбуком и даже не помню, как это произошло. Когда я тянусь к электронным часам на стеллаже, чтобы выключить трель будильника, несколько секунд я не верю в цифры, высветившиеся на их дисплее, — 10:46. Ослеплённая ярким солнечным светом, пробивающийся сквозь не зашторенные окна, я нащупываю телефон рядом и пытаюсь его включить, однако он не подаёт признаков жизни, что свидетельствует о разряженной батареи. Я подрываюсь с места и спешу в ванную, пытаясь отогнать мысли о том, что это опоздание — конец моей карьеры.       Через полчаса я стою на платформе нью-йоркского метро, постукивая каблуками сапожек по плитке и беспокойно кручу в руках разряженный телефон, выглядывая в темноте туннеля поезд, продумывая оправдания, которые смогут смягчить праведный гнев главного редактора еженедельного модного журнала «Магия Подиума», в редакции которого я работаю уже год.       Мираджейн Штраус — девушка со стальными нервами и безупречной репутацией, ранее работающая топ-моделью, и основавшая свою редакцию несколько лет назад, завершив успешную карьеру на мировых подиумах. За этот период небольшой редакционный офис разросся до многоэтажного офиса в самом сердце Манхэттена, а издание журнала превысило цифру в полмиллиона печатных копий. И это не считая регулярное обновление электронного издания и социальных сетей.       Я едва ли умудряюсь втиснуться в вагон прибывшего поезда, получив чьим-то локтем себе под ребра, и когда я выхожу из подземки вместе с кажущимся бесконечным потоком людей, Манхэттен встречает меня привычной суетой и стоящими во все стороны пробками. Улицы забиты толпами спешащих на работы офисных клерков со стаканчиками Старбакс в руках, студентами, пересекающими тротуары на электросамокатах, и деловито одетыми людьми с не самым приветливым выражением лиц. Буквально пробегаю несколько кварталов, прежде чем вижу кристально чистые окна редакции, сверкающие на солнце ослепляющими бликами. Забегаю, оказавшись в небольшом коридорчике, и поднимаюсь на второй этаж, запоздало осознав, что забываю поздороваться с охранником, как-то делала всегда.       Мираджейн — я вижу сквозь стекло в двери — сидит в своём кабинете и, не поднимая головы от вороха бумаг на столе, совершенно не замечает меня, лихо прошмыгивающую мимо кабинета. Но только я сажусь за свой стол, как оглушающий голос Штраус гремит на весь офис: — Хартфилия! — я дёргаюсь от ледяных ноток её голоса. — Живо ко мне!       Встаю и чувствую, как коллеги смотрят мне в спину, прожигая в ней дыру ядовитыми взглядами злорадства. Уверена, что как только дверь в кабинет Штраус закроется, разговоры поползут по всему офису, и о том, что меня вызвали на ковёр, будет знать даже бродячая собака за стенами редакции. — Мира? — войдя и закрывая за собой дверь, обозначаю своё присутствие, обращаясь к девушке так, как она любит, чтобы хоть немного сменить её гнев на милость.       Она прожигает меня насквозь взглядом голубых, будто бы кристальных, глаз, а после встаёт, резко отодвигая кожаное кресло на колёсиках с такой силой, что его подголовник с гулким стуком врезается в стену позади. Мираджейн закрывает жалюзи на стёклах дверей её офиса, и поворачивается ко мне, хмуря аккуратные брови и скрещивая руки на груди. Я лишь успеваю отметить, что она облачена в атласную блузу цвета бургунди, прежде чем Штраус взрывается праведным гневом. — Где тебя черти носят, Хартфилия?! — не своим голосом восклицает Мираджейн, и я едва сдерживаюсь, чтобы не съёжиться. По спине пробегают мерзкие мурашки, коля кожу, пока цвет лица Штраус багровеет в тон её блузе, отчего голубые глаза становится ещё ярче на контрасте оттенков. Такой рассерженной я не видела её ни разу за год моей работы. — Я… — только открываю рот, чтобы как-то оправдаться, но Мира начинает ходить взад-вперёд по кабинету, поднимает руку, тем самым веля мне молчать. — Какой это по счёту твой косяк, Люси? — её ноздри раздуваются от раздражения и вокруг становится жарко, у меня выступает испарина на шее. — Сотый? Или уже тысячный? И это только за летний квартал, Хартфилия! Я на многое закрывала глаза, особенно, учитывая твою семейную ситуацию, и давала тебе время оправиться после развода, не нагружая сверхурочными материалами, но то, что ты сорвала сроки выпуска на этой неделе… — запинается, чтобы вдохнуть воздуха, потому что все предыдущие слова были сказаны на одном дыхании, — …это ни в какие ворота уже не лезет. Люси, выход нового выпуска придётся отложить на три дня. Три дня простоя! Потому что журналистка, в которой я видела большой потенциал, и которая буквально умоляла меня дать ей ещё один шанс с ведущей статьёй этого номера, не удосужилась прийти вовремя или отправить материалы по эмейлу! Ты статью хотя бы написала? — её слова бьют меня наотмашь, в ушах начинает пищать, и я едва соображаю, что именно должна ответить.       Кивок, после которого я опускаю голову, чувствуя как к горлу поднимается жёлчь, а желудок делает предательский кульбит, грозясь мне приступом нервной тошноты. Глаза пощипывает, взгляд размывается подступающими слезами.       Проклятье. — Я дала тебе огромное количество шансов, Харт, — уже спокойнее говорит Мираджейн, и её голос искажают ноты разочарования, такого омерзительного, что лучше бы она кричала на меня во всё горло, срывая связки. Было бы не так гадко. — Я взяла тебя в редакцию совсем ещё зелёной студенткой, и то, как тогда горели твои глаза… — она осекается, отходя обратно к столу, вздыхая. -… ни у кого из твоих коллег не было такого напора, как у тебя. Но то, что произошло потом… В общем, ты и сама понимаешь. Этот бизнес так не работает, за стенами этой редакции с полсотни подающих большие надежды журналистов, которые только и ждут, как кто-нибудь оступится, чтобы подвинуть их на пьедестале. И сегодня им это удалось, Люси, — она тяжело выдыхает, садится в кресло, откидываясь на спинку, и я не сдерживаю сорвавшийся с искусанных губ всхлип. С ресницы срывается слеза, которую я тут же спешно размазываю по щеке. — Это моя вина. Я прошу прощения, — выдавливаю, чувствуя, как рыдания застревают в глотке. — Прощения уже не достаточно. Ты уволена. Мне жаль, — Мираджейн закрывает лицо ладонями, уронив на подголовник кресла голову. Вздыхает, и от огорчения и разочарования в её голосе мне становится лишь гаже, а осознание сказанного ещё долго не желает укладываться в голове. — Но, Мира, что мне теперь делать? — слёзы катятся по щекам в беззвучии, и я уже не пытаюсь стирать их. — Я едва свожу концы с концами, ты же знаешь, я до сих пор выплачиваю студенческий кредит. Может… — Не может, Люси, — отрезает Штраус. Она делает кавычки пальцами в воздухе и продолжает: — «Может» было слишком много. У меня связаны руки, совет директоров поставил меня перед выбором: либо сокращение сотрудников, либо сокращение финансирования. Экономический кризис сильно ударил по спонсорами, и грядёт череда увольнений. Этот месяц был для тебя решающим, Харт. Мне жаль, но ты не справилась.       Я нахожу в себе силы лишь кивнуть, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться окончательно. До обязательного платежа по кредиту оставалось меньше недели, а на карте была неутешительная цифра в четыреста долларов, на которые я должна была прожить половину месяца, ровно до аванса, который мне теперь не светит. Не говоря уже о том, что моя карьера в журнале с треском рухнула, о чём я не позволяю себе задуматься, чувствуя, как грудь стискает медным обручем тревоги. — Держи, — пока я теряюсь в пучине собственного бессилия, Мираджейн протягивает мне стакан воды, который я принимаю, стараясь сдержать дрожь рук. Я была профессионалом своего дела, непоколебимой во всех вопросах, касающихся работы, но сегодня эта маска дала первую, глубокую трещину. А, может быть, разбилась вдребезги. — У меня есть выход из этой ситуации, Харт, — примирительно начинает Мира, облокачиваясь на стол. — Один мой очень хороший знакомый фотограф открывает свою фотостудию, и ему нужна ассистентка на первое время. Платит достаточно, чтобы ты могла покрыть аренду квартиры и пропитание. Контракт на шесть месяцев, и этого времени хватит тебе, чтобы найти работу по профилю. И… — она замялась, — …может быть, наконец оставить прошлое в прошлом, — рука Миры ободряющее ложиться на моё плечо, пока я судорожно глотаю слёзы, запивая их прохладной артезианской водой.       Я киваю, не в силах обдумать её предложение серьёзно, и соглашаюсь. Мираджейн не обязана была мне помогать, на её месте меня стоило вышвырнуть с занесением характеристики в личное портфолио, а вместо этого она предлагает мне работу. Удивительная девушка. — Я созвонюсь с ним сегодня, — она протягивает мне небольшую аккуратную визитку, на которой вытеснены контакты и имя в современном, лаконичном стиле, — а завтра ты ему позвони, договорись о встрече. Думаю, ты для него идеальный кандидат. — Спасибо, Мира, — выдавливаю, едва узнавая свой голос. — Я у тебя в большом долгу. — Я вижу в тебе потенциал, Люси. Даже несмотря на всё, что произошло. Мне жаль терять такой талант, — она вздыхает. — Иногда, чтобы подняться вновь, кто-то должен сбросить верёвку на дно, — женщина ободряюще сжимает мою ладонь, в пальцах которой зажата визитка, а после отправляет меня к эйчару.       Уже перед её кабинетом я всматриваюсь в визитку фотографа, не понимая, почему его имя кажется мне таким знакомым:

Фотостудия «Саламандра Шортс»

Нацу Драгнил

+ 1 718 374 777

2-я стрит, Гованус,

Бруклин, Нью-Йорк