Сквозь стекло наших душ

Люси

      Я едва успеваю защёлкнуть за собой щеколду, как из горла вырывается плохо сдерживаемый всхлип, а я сама тихо опускаюсь на крышку унитаза, пряча заплаканное лицо в ладонях. В ладонях, в которых держу второй экземпляр документов о расторжении контракта. На белоснежной бумаге расплываются мокрые следы капающих с ресниц слёз, пока я прячусь в кабинке женского туалета, отчаянно пытаясь дышать. Считая вдохи и выдохи, я пытаюсь сосредоточится на тех словах, сказанных мне эйчаром перед тем, как я ставила свою подпись дрожащими руками, но их суть проходит мимо меня, оставаясь в память лишь фрагментами букв и звуков. Кажется, она говорила что-то о выходном пособии и оставшейся зарплате.       Я выхожу из кабинки минут через пятнадцать, наконец ощущая, как в груди постепенно становится легче, хотя ноги всё ещё подгибаются, а руки дрожат. Мутит. Умываюсь холодной водой, в попытке прийти в себя после панической атаки, смачивая взмокшую шею под воротником свитера, и, кажется, на мгновение становится легче. Я смотрюсь в зеркало над раковиной, приглаживая распушившиеся на макушке волосы, видя в отражении раскрасневшееся лицо с припухшими искусанными губами и потемневшими веками, которые завтра поутру наверняка откажутся открываться.       В поисках пачки сигарет рыщу по карманам пальто, которое так и не снимаю с тех пор, как, опаздывая, переступала порог редакции, но не нахожу в них ничего, кроме лимонной карамельки, которая тут же оказывается на языке, растекаясь кислым сахаром по рецепторам, и это ненадолго переключает внимание мозга от постоянно прокручивающихся в голове слов Мираджейн на вкус лакомства. Я сосредотачиваюсь на нём, сосредотачиваюсь на шорохе упаковки из-под конфетки, которую кручу между пальцев, на текстуре шероховатой офисной бумаги, сжатой в мой руке, на аромате порошка от свежевыстиранного свитера. На чём угодно вокруг, чтобы не думать о том, что я сегодня окончательно и бесповоротно облажалась, навсегда закрыв для себя дорогу в этот журнал. И ещё в десяток похожих.       Это становится невыносимо тяжёлым осознанием, упавшем каменными плитами на плечи. То, что так долго было частью меня, то, что я так старательно выстраивала годами, сегодня разрушилось, и, кажется, это было последнее звено, державшее меня в собранном виде. Что-то внутри, что-то крайне важное — я почувствовала — надломилось. И у меня нет ни единого понимания, как собрать всю себя вновь.       Я ещё несколько секунд рассматриваю своё отражение и натыкаюсь взглядом на визитку, упавшую на плитку у моих ног, которую я, вероятно, выронила, когда не в себе забегала в женский туалет, желая лишь одного — спрятаться от всего окружающего мира, сделать вид, что сегодняшний день — всего лишь дурной сон. Но визитка с вытесненными на ней золотыми словами была неоспоримым доказательством суровой реальности.       Я потеряла семью.       Не сохранила любовь.       Лишилась карьеры.       И эта визитка, которая будто обжигала заледеневшие пальцы, была единственной моей надеждой на то, что хотя бы на работу я ещё могу претендовать.       Ведь остальные составляющие моей прошлой счастливой жизни были утеряны безвозвратно.       Навсегда.

***

      Коридор редакции кажется длиннее, чем обычно, а стеклянная дверь офиса — тяжелее, когда я открываю её, с шумом вдыхая аромат цитруса, которым наполнено помещение. Так заметно, что некоторые сотрудники оборачиваются, оторвавшись от своих экранов, однако тут же отводят взгляды, делая вид, что очень заняты заметками и правками, бросающими в глаза разноцветными стикерами вокруг их ноутбуков. Я прохожу к своему столу, чувствуя, как каждый искоса прожигает мою спину, но когда я оборачиваюсь, каждый из коллег занят своими делами.       Своими текстами, своими дедлайнами, своей рабочей рутиной, частью которой я перестала быть почти час назад.       Мой стол кажется уже совсем не моими, мои вещи — чужими, и я усиленно отгоняю из воображения картинку, как в ближайшие дни на этом удобном стуле, за этим отполированным столом возле окна будет сидеть другая охотница за сенсациями — такая же, какой однажды была я. Кофейная кружка, стоящая на столе, насмешливо маячит перед глазами яркой блестящей надписью «Будущий главный редактор», и я замираю с пустой коробкой в руках, которую прихватила из кладовки. Вместе со мной замирает и время, секунды отсчитываются настенными часами слишком оглушающе. Кружка внезапно отправляется в мусорный бак, звук треснувшей керамики разлетается комнатой. А остальные вещи скидываются в коробку одна за другой, хаотично, отчего какая-то документация мнётся, а ручки, карандаши и прочая мелочь рассыпаются по днищу. Блокноты и вазон с небольшими суккулентами приминают весь бардак в коробке сверху, когда в коридоре звенит открывающаяся дверь лифта, и в офис забегает девушка, которая, — я чувствую, даже стоя к дверям спиной, — смотрит мне прямо в спину. — Люси! — окликает меня она слишком громко, отчего я жмурюсь и продолжаю выгребать из ящиков стола остатки своих вещей. — Неужели это правда? — она подходит ко мне и быстро, шумно дышит, запыхавшись, отчего её обычно мелодичный голос становится практически контральто. — Ты бежала всё это время, Леви? — спрашиваю, не смотря на МакГарден, хотя её яркие, выкрашенные синей краской волосы особенно сильно бросаются в глаза, отвлекая от методичного перекладывания вещей в коробке.       С Леви МакГарден мы дружили несколько лет, ещё с университетской скамьи, и вместе пришли в «Магию подиума» после выпуска. Не смотря на то, что мы обе выросли и уже не были полным надежд студентками, наши графики редко совпадали и из-за них получалось выбираться на совместные прогулки крайне редко, мы всё равно оставались близки. — Прибежала сразу, как только узнала, — она переводит дыхание, облокачиваясь на стул, сжимая его спинку своими хрупкими пальцами.       Если уже знает отдел маркетинга, который находится на четыре этажа выше моего, значит знает и вся редакция. Что же, слухи всегда разносятся быстрее. Даже быстрее гриппа в эпидсезон. — Всё в порядке, — я удивляюсь тому, как буднично и непринуждённо звучит мой голос, хотя изнутри разрывает желание разрыдаться на плече подруги, свернувшись клубочком. Часто моргаю, чувствуя, как, несмотря на все усилия, в носу вновь начинает предательски щекотать.       Я не заплачу.       Не здесь. Не перед всеми. — Не в порядке, — протестует Леви, а я подхватываю коробку, не обращая внимания, с какой тяжестью она впивается в мои ладони. — Это несправедливо, Лю. — Да нет, Леви, — я вздыхаю, собираясь с силами для дальнейших слов. — Справедливо. Я сама виновата, — уголки губ дёргаются, и я бегло смотрю девушке в глаза.       Признавать свои ошибки всегда непросто, а признавать их перед кем-то — очень тяжело. Поэтому камень на груди отчётливее сдавливает лёгкие, перекрывая моё дыхание, когда я выдавливаю из себя слова прощания с коллегами, слыша в ответ несколько голосов. Мы не были крайне дружным коллективом, однако мне всё равно становится обидно о того, что большая часть из них даже не удосуживается повернуть свои головы и хотя бы помахать в ответ.       Зато им будет что обсудить за ланчем. — Люси, — голос Леви полный сожаления и печали. — Постой, — она пытается схватить меня за руку, но я уворачиваюсь. — Не сейчас, Леви. Я… — выдыхаю, пытаясь утихомирить разбушевавшееся сердце. — Мне надо побыть одной. Созвонимся, — бросаю я на ходу, спускаясь лестницей вниз, ведь знаю, что стоит мне сейчас остановится, я уже не смогу вновь сойти с места.

***

      Когда я выхожу, город обрушивается на меня всем и сразу: шумом начавшегося дождя, чьим-то смехом, голосами, сигналами машин в очередной пробке, нескончаемым потоком движения, в котором я, кажется, замираю, намертво приклеившись к асфальту тротуара. Вокруг движется всё: капли, люди, машины.       Всё.       Кроме меня.       Я отхожу от дверей редакции на автопилоте, даже не задумываясь, куда конкретно держу путь, и хотя дождь неприятно моросит, я не обращаю на это внимания, не спешу укрыться от него в метро или ближайшей кофейне. Ведь единственное о чём я думаю, это о коробке в руках, куда я спрятала весь последний год своей карьеры.       Ровно до того момента, пока меня не окатывает водой из ближайшей лужи, по которой лихо проезжают колеса чей-то машины. Я визжу, чувствуя, как промокают ноги, и грязная вода оставляет уродливые пятна на моём светлом пальто. Пока я кручусь на месте, словно волчок, пытаясь оглядеть масштаб предстоящей стирки, машина останавливается неподалёку, и из неё выходит мужчина, не удосужившийся не то, чтобы предложить помощь, а даже извиниться. Он проходит мимо, а я успеваю лишь уловить аромат его мускусного парфюма, заприметить краем глаза розовое пятно на уровне головы обидчика, нечто расплывчатое бело-чёрное, мелькнувшее перед глазами, и крикнуть ему вдогонку «Эй!», прежде чем его фигура скрывается в дверях моей редакции.       То есть, моей бывшей редакции, о чём я тут же вспоминаю, стоит мне взглянуть на знакомую вывеску.       И я пускаюсь наутёк вдоль улиц Манхэттена, в попытке отогнать приближающуюся паническую атаку, ощущая, что окончательно раздавлена этим днём.       Не замечаю, как оказываюсь в подземке, где гулящий туннелями сырой подвальный воздух морозит мои насквозь промокшие ноги. Не замечаю, как намокшие волосы лезут в глаза, как постоянно скатывается с плеча сумка, а пальцы уже заметно бледнеют от тяжести громоздкой коробки, которую я держу слишком долго и неудобно, чтобы на следующее утро почувствовать ноющую мышечную боль в предплечьях. Не замечаю, как поток людей вталкивает меня в прибывший поезд, и заходящие за мной пассажиры отдавливают мне все ноги, пока вагон слегка раскачивается, следуя по шестой линии нью-йоркского метро. Станции сменяют друг друга, потоки людей хаотично движутся по вагонам, пока я перебираю в голове дальнейшее развитие своей карьеры, не в силах сосредоточиться на чём-нибудь ином, — если Мире удастся замолвить за меня словечко перед своим знакомым, и у меня получится договориться с ним насчёт сотрудничества, то тогда ближайший платёж я смогу внести практически без задержки, которая негативно бы сказалась на моей кредитной истории, о чём я пытаюсь не думать. Как и о том, что знакомый Штраус вполне может отказать мне. Несмотря на бушующую внутри меня смесь противоречивых эмоций вперемешку с холодком скрупулёзно ковыряющийся между рёбер паники, я буквально заставляю себя ухватиться за маячившую впереди надежду новой работы, как за соломинку, и думать с позиции позитива.       До того момента, пока я не переступаю порог квартиры, где остаются следы моей бессонной ночи и выпитых градусов, которые явно были лишними. Я сажусь на пуфик возле входной двери, внезапно ощущая, как тело, двигающееся последний час на чистом адреналине, тяжелеет и грузнет. Голова, будто вспомнив о отсутствии нормального сна и лёгком похмельи, раскалывается пополам. Стягиваю с ног мокрые сапоги и носки, ступая влажными, отмёрзшими ступнями по полу, снимаю грязное пальто, оставляя его в корзине для белья, и на негнущихся ногах двигаюсь в сторону ванной, где открываю горячий кран на полную, в надежде, что вода смоет с меня весь этот день.       И, возможно, смоет и то странное, болезненное ощущение потери внутри.

***

      Здание фотостудии сверкает идеально вымытыми окнами, на поверхности которых танцуют солнечные лучи, радовавшие последним теплом улицы Большого яблока после недели затяжных дождей. Я выдыхаю облачко пара, кутаясь в мягкий кашемировый шарф, подставляя лицо под уже тусклое, не слепящее глаза солнце, и сжимаю в руках портфолио, наскоро собранное утром в яркую папку с мультяшными цветочками, которые теперь кажутся мне скорее кричащими, нежели милыми. Только по этой папке уже можно было судить о моём профессионализме и серьёзному подходу к делу.       Чёрт.       Волнение разъедает внутренности, и я чувствую, как подкашиваются коленки, когда стою перед «Саламандра Шортс» уже с десяток минут, и постоянно проверяю время на наручных часах, ведь настолько боялась опоздать, что приезжаю по адресу за четверть часа до назначенного времени. Ожидание становится пыткой, и когда минутная стрелка наконец останавливается на нужной цифре, я поднимаюсь по лестнице, открываю дверь замёрзшими от первых заморозков руками, заходя в студию.       В нос тут же ударяет цветочный запах аромадиффузора, стоящего на журнальном столике из тёмного дерева, на котором также разложены последние выпуски нескольких журналов. Яркий форзац «Магии подиума», который я теперь узнаю из тысячи, мгновенно бросается в глаза, заставляя сердце сжаться от давящей боли. Рядом с входной дверью стоит вешалка на треноге и коробочка с белыми бахилами, которые я тут же натягиваю на подошву сапог, и оставляю куртку с шарфом на вешалке. Выдыхаю, стараясь отогнать все лишние эмоции, и иду вглубь студии, к одной из тёмных дверей, на ручке которой висит табличка «Не беспокоить! Идёт съёмка». Подхожу, и с замиранием тихо стучу в дверь, за которой едва слышится методичные щелчки камеры и чей-то тихий голос, который, впрочем, тут же стихает, стоит моему стуку нарушить атмосферу этого места. Прислушиваюсь, слыша, как кто-то приближается к двери, и отскакиваю в последний момент, прежде чем дверь с размахом открывается, и передо мной возникает молодой парень с камерой в руках, которая тут же привлекает моё внимание. Значит, фотограф. Взглядом я поднимаюсь выше, замечая, что тело парня обтянуто чёрным джемпером, отчего выделяется рельеф его плеч, а на его шее намотан чёрно-белый шарф в крупную клетку. Взгляд скользит всё выше и выше, пока я не натыкаюсь им на его, прожигающим меня всю насквозь полыхающим на дне зелёной радужки раздражением. И даже выкрашенные в нежный розовый оттенок волосы не отвлекают меня от его глаз.       Которые полыхают настолько явно и сильно, что моя последняя надежда мгновенно обращается прахом.