Сквозь стекло наших душ

Нацу

      Я успеваю осознать, что что-то не так, стоит мне повернуть ключи в замочной скважине стеклянных дверей, которые, на удивление, оказываются открытыми. Наручные часы показывают половину седьмого утра, и в это время на улицах Бруклина лишь лица без определённого места жительства, выпрашивающие милостыню, да спешащие на работу зеваки из местных забегаловок.       Какого чёрта?       Прокручивая в голове вчерашний вечер, всплывающий в памяти мутными картинками, я чётко помню, что закрывал студию и включал сигнализацию. А так как мой телефон не разрывало посреди ночи звонками охранной фирмы, вывод напрашивается сам собой — кто-то проник в студию незамеченным.       Я набираю «9-1-1», когда захожу во внутрь, готовый в любую секунду нажать вызов и вызвать полицию, и осматривая на первый взгляд ничем не изменившееся помещение, вдруг слышу посторонний звук, мгновенно осознавая, что второй рабочий день моей новой ассистентки будет куда хуже первого.       Потому что она явно издевалась.       Люси уже здесь, в половину седьмого утра, и что-то тихо напевает себе под нос, делая утренний латте у кофемашины. И в нерушимой тишине «Саламандра Шорт» её пение едва ли не разбивает мои барабанные перепонки. — Доброе утро, — здоровается она, снимая молочную пенку с напитка чайной ложкой и съедает её. — Что ты здесь делаешь? — Э-э-э… — девушка запинается, замерев с поднесённой ложкой пенки у рта, — работаю? — Твой рабочий день начинается на полтора часа позже, — выдыхаю, блокируя смартфон, и снимаю пальто, поправляя шарф. — И как ты вошла? Я не давал тебе ключи. — Ключи были в ящике моего стола. Я подумала, что ты специально их мне оставил, — отрицательно машу головой, припоминая, что запасную связку действительно оставлял в кабинете ассистента. — Что ж, в любом случае я пришла раньше, — тихо продолжает Люси, и её голос кажется мне напряжённым. — Надеялась, что сегодня ты введёшь меня в курс дела…м-м-м…чуть подробнее? — Нет.       Несколько мгновений тишины, которые кажутся мне завершением разговора, однако, Люси не сдаётся: — Ты сейчас серьёзно?       Я киваю, и не поворачиваясь к ней, иду в свой кабинет. Она выдыхает, глубоко и напряжённо. — Отлично, — Люси фыркает и нарочито громко отпивает латте. — Разберусь сама. — Отлично, — бросаю сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри внезапно нарастает странное ощущение, кажущееся мне давно забытым чувством раздражения.       Скрываюсь в привычных стенах студии, где настраиваю свет для будущей съёмки и выставляю фон, слыша, как громко хлопает дверь в соседний кабинет. И отчего-то этот звук, будто гром среди ясного неба, больно бьёт по ушам, заставляя едва заметно содрогнуться.       Я выставляю реквизит, проверяя, как он смотрится в кадре, когда вновь слышу её голос — Люси, копошась в архиве, напевает неизвестную мне мелодию, едва слышно, но в студии слишком тихо, чтобы не заметить. Игнорирую, меняя объектив на камере. Затем пытаюсь игнорировать, когда осматриваю финальную композицию, кидая быстрый взгляд на настенные часы — до фотосессии остаётся ещё около часа. Следом стараюсь сосредоточится на переписке с заказчиком, ещё раз перепроверяя концепцию, обговорённую заранее. Люси продолжает бегать между стеллажами архива, перебирая папки и коробки. Её тихий голос то появляется, то исчезает среди шороха бумаги и скрипа выдвижных ящиков.       Я выдыхаю, закрывая ноутбук несколько резче, чем рассчитывал.       В конце концов, она имеет право напевать.       Так же, как я имею права не слушать.       Проблема лишь в том, что мой мозг почему-то отказывается следовать этой простой логике, а её голос почему-то цепляет внимание сильнее, чем должен. — Замолчи, — говорю я, подходя за кружкой ароматного кофе. Мне нужна была подзарядка. Пение мгновенно обрывается, и в студии наконец наступает тишина, нарушаема лишь шумом кофемолки и проезжающим за окном студии самосвалом. Я даже испытываю облегчение, на несколько мгновений, пока Люси, держа в руках перед собой папку, не выходит из архива, недоумённо смотря на меня. — Что, прости? — Не напевай, — чашка наполняется стопроцентной арабикой, и я методично наблюдаю, как с носика срываются последние капли кофе. На девушку я не смотрю, видя отражение её эмоций в зеркале напротив. — Почему? — Это отвлекает, — забираю чашку и поворачиваюсь, отпивая напиток, обжигающий язык. — От чего? — От работы. — Но я пою очень тихо, — её брови ползут вверх, а лицо вытягивается от удивления. — Всё равно, — пожимаю плечами, смакуя кофе. — Просто замолчи, — она хмурится, прижимая папку к груди, и смотрит. Дольше, чем нужно. — Знаешь, а у тебя потрясающие управленческие навыки, — девушка криво усмехается. — Спасибо, — я киваю, допивая кофе. — Это не комплимент. — Я догадался.       Люси открывает рот, явно намереваясь сказать что-то колкое и определённо язвительное, но тут же закрывает, прикрывая глаза, потирает переносицу и ретируется обратно в архив, в котором накануне вечером я рылся ещё несколько часов после её ухода, чтобы больше никто не узнал о Лисанне и том, что с ней случилось.       Никто не должен был знать.       Никто.       И это было такое знакомое, понятное правило, моментально возвращающее меня в состояние привычной стабильности.

Или равнодушия.

***

      Не надолго.       Я сжимаю зубы, пытаясь сосредоточится на открытой в программе фотографии, которую ретуширую уже полчаса. Безрезультатно.       В этот раз Люси не поёт.       Теперь она просто шумит. Двигаясь по архиву, аки слон в посудной лавке, девушка шуршит бумагами, сдвигает коробки, открывает и закрывает ящики. Потом ещё раз. И ещё, пока один из них не хлопает слишком сильно. Так, что я, промахнувшись курсором мимо необходимой кнопки, едва ли не удаляю работу последних тридцати минут.       Да твою же ж мать!       Я не знаю, что выводит меня из равновесия — окружающий шум, который я привык слушать лишь в зале для съёмок, присутствие кого-то постороннего в пространстве, которое привык считать пустым, или её неугомонность, которая непривычно лишает меня необходимой для концентрации тишины.       И порядка.       Днём в моей жизни всё просто. Днём есть расписание, съёмки, сменяющие друг друга объективы, кристальная чистота и системность, где даже у простого карандаша есть своё место. Днём я стабилен и держу себя в руках, в основном, благодаря выстроенному плану действий. Чёткой, понятной, безопасной структуре, которой я привык верить.       И в которой я кардинально не похож на себя.       На того, кого сводит с ума ночь, и он топит себя и всё своё существование в очередной бутылке.       Ночь совсем другое дело.       Ночью тишина становится огромной, всепоглощающей, оголяющей каждый мой нерв, каждый сосуд и каждую клетку тела, вытаскивая наружу всё то, что днём прячется в тени рабочего света и за вспышками камер. Эта тишина больная, страшная и холодная. Она раздувается в квартире, лезет под кожу, давит на грудь.       Ночью порядок распадается на сотни мелких песчинок, мысли путаются, а бутылки появляются возле кровати сами собой.       Поэтому днём всё должно быть на своих местах. Обязательно.

Хотя бы днём.

      Но Люси этого, кажется, не понимает.       И это неудивительно.       В архиве что-то падает с оглушающим, прокатившимся по стенам, звуком, звенящим ещё несколько мгновений буквально у меня в голове. Закрываю глаза, пытаясь совладать с неприятными ощущениями в теле. Считая про себя «Раз, два, три», пытаюсь сосредоточится на работе, но ассистентка вновь меня отвлекает. — Всё нормально! — доносится из коридора, приглушенно и как-то напряжённо.       Хотя я даже не спрашиваю.       И это раздражает меня ещё сильнее.       Когда в архиве снова слышится шум, я не выдерживаю и иду туда. А когда захожу, то вижу, что Люси сидит на корточках перед раскрытым шкафом, окружённая папками и файлами, словно какой-то из шкафов взорвался прямо на девушку, вывалив на неё поток бумажной лавы. Одна из коробок лежит на полу, явно упавшая с верхних полок, из неё высыпается ворох старых контрактов. Она держит в руках два практических одинаковых файла и смотрит на них с таким отчаянием, будто от её решения зависит по меньшей мере судьба всего человечества. — Что ты делаешь? — она вздрагивает, но не поворачивается. — Пытаюсь разобраться в документах. — Они все подписаны. — Да, — Люси фыркает, усмехаясь, — подписаны. — Что ты имеешь в виду? — Разгадать шифры шпионов и то легче будет, — она вздыхает, читая документы ещё раз. — Тогда твоё место в Пентагоне, — язвлю и уже разворачиваюсь, чтобы уйти работать, но Люси не замолкает: — Я работаю ассистенткой второй день, Нацу, — девушка сжимает кулаки, отчего я слышу, как хрустит бумага в её руках, — а до этого писала статьи. Я не родилась со знаниями, где и как лежат договора з прошлый год, где ты хранишь карты памяти и куда спрятал запасные аккумуляторы. — Аккумуляторы в ящике с аккумуляторами. Договора в папках с договорами. — Ты что, издеваешься? — Нет. Думаю, нет. — Думаешь? — Люси смотрит на меня так, будто мысленно швыряет в меня всеми этими папками сразу.       Я почти хочу сказать ей, что архив устроен просто. Что документы идут по годам, потом по клиентам, затем по типу съёмки. Что синие стикеры — это завершённые сотрудничества, жёлтые — редкие клиенты, а красные — постоянные.       Почти открываю рот.       И тут же смыкаю челюсти, чувствуя, как слова застревают в глотке. Объяснить ей как тут всё устроено — значит впустить её в мой порядок. В мою чёткую систему. Единственную вещь в жизни, которую я контролирую, и только поэтому она не рассыпается пеплом между моих пальцев. — Разберёшься, — говорю и выхожу прочь, намереваясь раствориться в рабочем процессе предстоящей съёмки. — Я начинаю думать, что это твой любимый ответ на любой вопрос, — Люси издаёт короткий смешок, но её голос насквозь пропитан раздражением. Я останавливаюсь, разворачиваюсь и пристально гляжу на девушку, складывающую папки. — Потому что он логичен. — Нет, он удобный, — Люси складывает папки в коробку, и я игнорирую сжимающееся ощущение в груди, наблюдая девушкою, которая разрушает привычную сортировку документации. Вся моя схема в одночасье идёт коту под хвост. — Не велика разница, — скрежещу зубами, чувствуя, как внутренне напряжение, возникшее ещё утром, становится всё ощутимее. — Разница огромная. Ты нанял меня, но не хочешь, чтобы я тут работала, — она хмурится, затаскивая упавшую коробку обратно на полку, едва не сгибаясь под её весом. — Неправда. — Правда, — она оборачивается, раскидывая руки, будто пытается охватить весь архив. — Ты ничего мне не объясняешь, не подсказываешь, не учишь. Я должна угадывать всё сама, — её тонкие и аккуратные брови хмурятся сильнее, создавая чёткую морщину над переносицей. — Так учись, кто мешает, — пожимаю плечами. — Чему мне учиться, если ты ничего не объясняешь?! — её голос внезапно повышается, и она тут же осекается.       Слишком поздно. Возникшая тишина между нами мгновенно становится тяжёлой, когда я испепеляю её взглядом, а она упрямо смотрит на меня. И я вдруг понимаю, что понятия не имею, как ей ответить. Ведь когда-то я был именно таким — учился, анализировал, изучал самостоятельно, без чей-либо помощи, потому что и помочь было некому. И рядом тоже никого не было.       И я никогда не задумывался, что так и не научился быть помощником для кого-нибудь ещё.       А я и не хотел ей помогать. — Разберись сама, — говорю я наконец, ставя точку в этом разговоре.       Люси сверлит меня взглядом так долго, что я чувствую, как по спине пробегает неприятный мороз. — Конечно, — и продолжает собирать документы, нервно и резко, а я покидаю архив, намереваясь заняться работой.       Работа всегда была моей палочкой-выручалочкой, по крайней мере раньше. Но сегодня что-то идёт не так, и с каждой минутой это становится всё тяжелее игнорировать.       Ведь за следующий час Люси трижды успевает спросить, где лежат широкоугольные объективы, дважды открыть не те ящики и один раз перепутать клиентскую анкету с бланком договора на аренду фотозоны. Не критические ошибки новичка, которые не должны были привлекать моё внимание.       Но в каждый из этих раз я чувствую, как внутри, где-то за рёбрами, что-то предательски дёргается, все сильнее расшатывая мои и без того не слишком железные нервы. И я не могу до конца ответить себе — это потому, что она ошибается или потому, что она делает это здесь.

В моей студии.

***

      Камера в руках привычно щёлкает при каждом нажатии на кнопку, а модель перед объективом с профессионально отточенным мастерством меняет позы, представляя продукт на себе в лучшем свете стоящих неподалёку софитов. Мне практически не приходится её поправлять, указывая на ракурс или положение рук, и впервые за день мне кажется, будто ничего вокруг не меняется, — всё так привычно, стабильно и понятно, как и всегда. Ровно до того момента, пока я не выхожу проводить клиентов после съёмки, как делаю это с каждым, и уже прощаясь с заказчиком за руку, я слышу этот звук.       Щёлк.       Я не реагирую.       Щёлк.       Договариваюсь скинуть клиенту фотографии к пятнице.       Щёлк.       Закрываю входную дверь, сжимая ручку чуть сильнее положенного.       Да она смеётся надо мной! — Люси, — она отрывается от программы для бронирования, сжимая в левой ладони автоматическую ручку. — Что? — Твоя ручка, — девушка смотрит на ручку в своей руке, точно видит её впервые. — А что с ней? — Она щёлкает, — её лицо вытягивается. — Это ручка, — уточняет она, демонстрируя, отчего пишущая принадлежность балансирует на её раскрытой ладони. — Это просто ручка. — Я вижу. — Ты сейчас это серьёзно?       Я вздыхаю и просто прохожу в кабинет, забирая ручку из пальцев ассистентки. Девушка ошарашено смотрит на опустевшую ладонь, потом на меня. — Ты только что украл у меня ручку? — Конфисковал. — За что? — За щёлканье. — У тебя не все дома, — она вздёргивает подбородок, отворачиваясь к монитору. — У меня студия. — Одно другого не исключает, — я пропускаю её колкость мимо ушей и выхожу из кабинета, забирая автоматическую виновницу моего раздражения с собой. Чувствуя, как Люси сверлит мою спину взглядом. Обернувшись, я вижу, что она смотрит на меня так, будто я только что объявил ей войну.       Может быть, так и есть.       К полудню, пока я занимаюсь отснятым материалом, просматривая получившиеся кадры, Люси самостоятельно отвечает на первый звонок клиента, и когда подходит к залу, где я сижу в кресле с ноутбуком на коленях, я сразу понимаю, что что-то произошло. — Что на это раз? — не отрываясь от экрана, спрашиваю, замечая, что порог зала Люси так и не переступает, останавливаясь в дверях. — Клиенты перенесли коммерческую съёмку, — напряжение в её голосе сквозило по воздуху стальными нитями, отчего-то слишком заметными. — Хорошо. Когда? — Я… — она запинается, и я поднимаю голову, замечая, как выражение её лица из напряжённого становится растерянным, будто мой простой вопрос выбивает её из колеи, а затем она раздражённо смотрит в планшет в своих руках. — Чёрт. Я забыла уточнить месяц.       Я молчу, не сводя взгляда с планшета в руках девушки, ощущая, что накопленные за полдня эмоции, о существовании которых, мне казалось, я позабыл, явственно закипают внутри.       Она тоже молчит, сжимая губы, и потом выдыхает: — Я сейчас перезвоню.       А я чувствую, как меня накрывает. Мерзкая, противная, удушающая тяжесть, падающая камнем где-то на уровне сердца, давит изнутри, распирая грудную клетку, отчего я ощущаю, как начинает потряхивать от злости руки, которыми я хватаюсь за края ноутбука, боясь, что плотный пластик корпуса треснет под натиском пальцев.       Я злюсь не на неё.       Не из-за провального звонка.       А из-за мысли, что расписание теперь неправильное. Что его теперь придётся перепроверить и исправлять. Внутри всё неприятно сжимается от мысли, что выстроенный, отточенный до безупречности порядок падёт под гнётом неопытности нового сотрудника.       Слишком знакомое чувство. А я слишком хорошо знаю, как быстро разрушаются вещи, кажущиеся нерушимыми. — Ты должна была спросить сразу, — она отрывает взгляд от планшета, хмурится, рассматривая мои сжитые на консоли руки. — Я знаю. — Тогда почему не спросила? — мой голос становится жёстче, с нотками пылающего раздражения. — Потому что забыла! — бросает Люси, и её голос становится громче и выше. — Отлично, — киваю, откидываясь на спинку стула, кривя лицо. — Господи, Нацу! — она резко кладёт планшет на рядом стоящую тумбу. — Я работаю всего второй день! — И что с того?! — мой голос срывается на повышенные тона. — А то, что я ошибаюсь! — Это твоя работа, — мой голос скрипит, как наждачная бумага. — И ошибки это часть этой работы! — она тяжело дышит, будто сбрасывает в плеч тяжёлый груз, а я смотрю на неё, видя, как выбиваются светлые пряди из завязанного на макушке хвосте, а глаза смотрят на меня, не моргая, и в них отражается такое же сильное раздражение, которое испытываю и я сам.       Почти болезненное. Странное и непривычное, потому что последние месяцы я почти ничего не чувствую.       Ни злости.       Ни огорчения.       Ни интереса.       Ни раздражения.       Ничего, кроме усталости и пустоты.       И боли, которая ночью превращает моё существование в ад.       А теперь какая-то журналистка, по счастливой случайности оказавшаяся в моей студии, умудряется за один день вызвать во мне больше эмоций, чем весь остальной мир. И это бесит.       Потому что чувствовать опасно. Потому что я не хотел ничего чувствовать. Совершенно. Люси внезапно опускает плечи, устало и уязвлённо, будто пытается защититься, охватывает плечи руками. — Да, я ошиблась. Ты прав, это моя работа, — она выдыхает. — И я научусь. Но я не смогу читать твои мысли, Нацу.       Я ничего не отвечаю. Потому что она, чёрт возьми, права.       А я не выношу, когда кто-то оказывается прав.       Особенно, если это означает, что проблема во мне.       Она уходит первой, раздражённо и устало захлопывает за собой дверь, наверняка жалея о том, что вообще согласилась работать здесь. Я остаюсь в зале один, впервые за очень долгое время ощущая хоть что-то, кроме боли.       Раздражение. Злость. Негодование.       На неё. На Миру. На папки, лежащие не на своих местах.       На самого себя, потому что вместо работы я весь день следил за тем, что она делает, как говорит и щёлкает ли ручкой. Как будто у меня не было работы поважнее, чем мысленно вести счёт её банальных ошибок новичка.       И это было глупо. И неправильно. И до одури пугающе, ведь я уже не помнил времени, когда мне было не всё равно на окружавших меня людей, работу, друзей или даже самого себя.       Но почему-то не всё равно на то, как Люси Хартфилия кладёт папки не в тот стеллаж.       И это было ненормально.       Настолько, что я совершенно не желаю в этом разбираться.       Ни сегодня.       Ни завтра.       Ни когда-либо ещё.