Сквозь стекло наших душ

Люси

— И это всё? — мой вопрос задерживает Нацу в дверях. — А что ещё нужно? — его брови вопросительно взлетают вверх. — Пароль от компьютера на столе, с остальным — разберёшься, — он вновь едва заметно кивает и закрывает за собой дверь, оставляя меня в тишине фойе, нарушаемой лишь тихим шумом посудомойки.       Я ещё несколько добрых минут сверлю взглядом закрытую дверь, чувствуя, как остывает в руках чашка недопитого капучино.       Что значит «разберёшься»?       Разве мы обсудили мои обязанности? Зарплату? Подписали договор?       Что вообще с ним не так? — Он сейчас серьёзно? — спрашиваю, ставя чашку рядом с посудомойкой, не обращаясь ни к кому конкретному. — Ага, — на удивление, доносится из-за закрытой двери, а я лишь закатываю глаза.       Конечно, он слышит.       Круговорот вопросов, закручивающийся по спирали в голове, остаётся без ответа, когда я спешу осмотреть своё рабочее место. Белая деревянная дверь, слившись со стенами, в полумраке этой части фойе кажется практически незаметной, и когда я её открываю, то оказываюсь в небольшом, но аккуратном кабинете с новой мебелью, необходимой техникой и знакомым ароматом осеннего Нью-Йорка, наполняющим комнату через приоткрытое окно. Окно, к сожалению, одно, и поэтому кабинет кажется тусклым, но на столе рядом с ноутбуком стоит настольная лампа, а под потоком висит люстра-блюдце, которая тут же озаряет помещение белым, холодным светом, разгоняя тень пасмурного дня по углам. Я осматриваюсь, замечая такие же белые кирпичные стены, как и во всей студии, ряд стеллажей вдоль стены с одинаковыми чёрными папками, шкаф у входа, вероятно, для личных вещей, серый бархатный офисный стул, который удивляет меня удобством, когда я сажусь в него, позволяя себе выдохнуть и чуть-чуть расслабиться, чувствуя, как накалившиеся до предела полчаса назад ощущения наконец постепенно тускнеют. Вместо них приходит смятение. И ликование.       Работа была моя.       Вот так просто, без собеседования в три этапа, обещания «Мы вам перезвоним», без бессмысленных вопросов о будущих карьерных планах. И без копания в моём прошлом.       И это заставляет меня насторожится ещё больше.       Этот Нацу был странным. Он впустил меня, практически незнакомого человека, в сердце своей студии, и даже не наблюдает, чем я занимаюсь.       Настолько доверчивый?       Или же идиот?       На всякий случай, я сканирую взглядом кабинет в поиске камеры наблюдения, но ничего не нахожу.       Ощущая себя неуютно, я вешаю сумку на спинку стула и включаю ноутбук, замечая на его экране ярко-оранжевый стикер с паролем: «Хэппи.01.07», который тут же ввожу. Рабочий стол встречает меня чёрным фоном и идеально упорядоченными папками, каждая из которых была чётко подписана. Например, папка «Фотосеты. Март 2025» находится аккуратно между папками «Фотосеты. Февраль 2025» и «Фотосеты. Апрель 2025», а программа для бронирования съёмок располагается ровно посередине, как раз на уровне глаз, чтобы можно было зайти в неё в первую очередь. Каждая папка, каждый документ, каждая таблица — всё в этом ноутбуке имело своё место и было настолько организовано, что создаётся неприятное ощущение, будто прошлый владелец ноутбука отчаянно нуждался в контроле.       Пока я задаюсь вопросом, кто организовал весь это хаос — сам Драгнил или его прошлый ассистент, стоящий рядом принтер оживает, выдавая мне несколько напечатанных документов подряд. От неожиданности я ойкаю, а после хватаю ещё тёплые листы. На одном из них напечатан мой оффер, в котором прописаны часы работы и приятная четырехзначная цифра месячной зарплаты, которой, по моим скромным подсчётам, хватит ровно в притык. А на другом, пронумерованным списком, указаны мои рабочие обязанности. Через несколько секунд изучения этого списка, я начинаю подозревать, что совершила ошибку, устроившись на работу к этому трудовому тирану.       Расписание съёмок, бронирование, оплата, поставщики, контракты с агентствами и договора с журналами, обслуживание оборудования, рабочая почта, выездные съёмки и общественные мероприятия, — каждый пункт этого списка забивал новый гвоздь в гроб моего недавнего ликования от полученной должности. — Да он, стало быть, шутит? — спрашиваю в пустоту, ещё раз пробегая глазами по списку, чувствуя, как к горлу поднимается страх, окутывающий тело неприятной липкой паутиной. — Не шучу, — внезапно доносится из-за приоткрытой двери, и в кабинет заглядывает виновник моего возмущения, вальяжно проходит во внутрь и заглядывает в ящик одного из стеллажей, доставая оттуда новенькую линзу для объектива. — Ты ищешь ассистента или второго владельца студии? — Да, — он даже не поворачивает голову, не отрываясь от изучения маркировок линз. — Что «да»? — И то и другое. — Это вовсе не смешно, — возмущаюсь я, складывая руки на груди. — А мы анекдоты с тобой и не травим, — отвечает, захлопывая ящик с линзами. — Мне нужен человек, который возьмёт на себя все эти, — он тычет пальцем в лист на столе, — обязанности, избавив меня от лишней головной боли. — Но… — Что «но»? Не по силам, ассистентка? — я прикусываю язык, чувствуя, как начинаю закипать. Вероятно, на моём лице отражается какая-то эмоция, потому что Драгнил хмыкает, говорит: — Я бы начал с рабочей почты, там почти три десятка писем от спонсоров, — разворачивается и уходит. — И они все для меня? — Теперь да. — Теперь? — Поздравляю с повышением, — он салютирует рукой и вновь уходит в студию.       Да это самое настоящее издевательство!       Проблема состояла в том, что невозмутимость его лица затрудняла определить: шутит он или нет.

***

      Он не шутил.       Ни в тот момент, когда говорил о забитой электронной почте, которую я разгребаю около часа, начиная с писем с пометкой «Очень срочно!» и заканчивая флажками «Требует внимания!».       Ни в тот, когда говорил, что ищет себе ассистента-управленца, способного держать эту адскую машину под названием «Саламандра Шортс» в рабочем состоянии.       Ни в тот момент, когда подмечал моё упрямство.       Стопка писем, распечатанных для ознакомления о дальнейшем сотрудничестве с несколькими новыми журналами, вышедшими на рынок, и модельным агентством из Гартфорда, растёт в геометрической прогрессии на столе. Я не замечаю, как приближается полдень, а крупные капли вновь тарабанят по стеклу, погружая Нью-Йорк и его жителей в неторопливый обеденный ритм. Я подхватываю письма и иду к Нацу, стуча в дверь студии, за которой царствует абсолютная тишина. Он не отзывается, и тогда я стучу ещё раз, настойчивее. Тихо. — Нужно, чтобы ты посмотрел на почту, — почти шиплю я, зная, что Драгнил за дверью. Через несколько секунд он выходит, с размаху открывая дверь, и я едва успеваю уклониться от столкновения моего носа с полированным деревом. — Эй, осторожнее! — восклицаю, удержав опасно пошатнувшуюся стопку бумаги. — Это теперь твоя работа, — листая ленту Инстаграмма, отвечает Нацу вместо извинений. — Сама реши, какие сотрудничества выгодны нам, а какие нет. Нужные файлы найдёшь в своём компьютере, — он натягивает шерстяное пальто, пряча смартфон в карман. — В три у меня встреча с главой модного дома «Голубой пегас», найди с ними договора за последний год. Я на обед. — А где лежат договора? — Там. — Где «там»? — В стеллаже, — Нацу плотнее окутывает шею шарфом, снимая бахилы перед выходом. — В каком? — В одном из них, — он чуть пожимает плечами, а у меня едва не опускаются руки, чуть не обронив документацию. — Ты невыносим, — констатирую, мысленно считая до десяти. Не помогает. Он хмыкает, даже не обернувшись. — Мне уже говорили, — и выходит под проливной дождь.       Я практически взвываю, едва ли борясь с желанием разорвать в мелкие клочья напечатанные письма. И вовремя останавливаюсь, пытаясь успокоить зашкаливающий пульс и жжение в груди.       Я возвращаюсь в кабинет, оставляю письма у ноутбука с мыслью о том, что раз они ждали несколько недель, то подождут ещё, выпиваю несколько стаканов холодной воды, подставляя пышущее жаром лицо под прохладные, дождевые потоки ветра, дующего из створки окна. А затем разворачиваюсь к стеллажам, в которых минимум с сотню одинаковых папок, и вздыхаю, принимаясь за поиски нужных договоров.       Я нахожу нужную папку спустя час. Среди таких же идеально рассортированных папок, стоящих в определённой системе по категориям и годам. Такая же упорядоченная, как и на рабочем столе ноутбука. Настолько логична, что на мгновение становится даже несколько пугающе понимать ход мыслей её создателя.       Журналистская натура во мне, уснувшая от обиды вчера, вновь даёт о себе знать неиссякаемым потоком вопросов.       И в это раз они все касаются лишь одного человека — моего нового босса.       Ещё через четверть часа возвращается Нацу, молча проходит в кабинет, забирает сложенные для него папки, и на их место ставит одноразовую тарелку салата «Цезарь» и кладёт на прозрачную крышечку лист бумаги, на котором написаны (ну и почерк!) названия компаний и имена моделей, дата и время. — Это бронирования студии на ближайшую неделю. Внеси в программу. Вернусь через несколько часов. Развлекайся, — он дёргает уголком губ, выходит и хлопает за собой дверью настолько молниеносно, что я даже не успеваю возразить и напомнить ему, что у меня сегодня, вообще-то, первый рабочий день и попросить помощи. Или хотя бы поблагодарить за обед.       За следующий час я успеваю выпить две чашки чистого еспрессо, попытаться вникнуть в предложенные сотрудничества, от безысходности, чуть не рвя на макушке волосы, осознать, что сегодня подобная ответственность для меня — это слишком, и заесть всё это салатом.       Программа для бронирования съёмок кажется мне меньшим злом, чем стопка писем, и после ланча я, с чистейшей наивностью, дважды нажимаю курсором на иконку блокнота, предполагая, что с каким-то календарём я разберусь в два счёта.       Как бы не так!       Мне хватает всего полчаса, чтобы осознать, что программа выглядит так, будто её написали люди, ненавидящие всё человечество. Через сорок минут я случайно переношу съёмку какой-то модели на три часа ночи через неделю от необходимой даты, и ещё через десять — возвращаю всё назад. На внесение бронирования у меня уходит практически час (ещё минут пятнадцать уходит на то, чтобы разобрать почерк Драгнила), и мне приходится проверять всё по несколько раз.       Ведь, когда я слышу, как хлопает входная дверь и вернувшийся в компании какой-то модели Нацу тут же ретируется в студию, я окончательно понимаю, что помощи мне ждать не придётся.       Мой новый босс старательно делает вид, что его новой сотрудницы не существует.       К четырём часам вечера моё раздражение достигает своего апогея. Поэтому, когда Нацу подходит к кофемашине за очередной порцией бодрящего напитка, я выхожу из кабинета, настроена крайне воинственно: — Я так понимаю, что обучать меня ты не собираешься? — Правильно понимаешь, — он делает глоток кофе, просматривая отснятые кадры в планшете. — Зачем тогда нанимал, если не собираешься помочь освоится? — Потому что мне нужен ассистент. — И как я тогда должна избавить тебя «от лишней головной боли»? — делаю кавычки в воздухе пальцами. — Здесь тебе не школа, — он поворачивается, смотря прямо мне в глаза настолько пронзительно, что у меня перехватывает дыхание. — Думаю, ты справишься самостоятельно. — Превосходный ответ, — фыркаю, облокачиваясь о дверной косяк плечом. — Спасибо, — вновь глоток кофе и кивок. — Это был сарказм. — Я понял.       Я чувствую, что готова вылить горячий кофе ему на голову, однако лишь захожу в кабинет, хлопнув дверью.       Теперь я ухожу без лишних вопросов, а последнее слово всё равно остаётся за ним.

***

      Ближе к вечеру, когда я выхожу из кабинета, чтобы сходить в уборную, из приоткрытой двери студии до меня доносится разговор Нацу и одного из клиентов. И что-то в нём, что-то странное, заставляет меня замереть на месте, прислушиваясь, подвергая сомнениям всё, что я сегодня узнала о своём новом работодателе.       Потому что это был совершенно другой человек.       Внимательный.       Терпеливый.       Обходительный.       Он объяснял детали будущей съёмки, обсуждал концепцию, шутил и, кажется, даже смеялся. А ещё слушал.       Я даже подхожу ближе, заглядывая через приоткрытую щёлку, пытаясь разглядеть, с кем же этот тиран так мило беседует, но вижу откинувшегося на спинку стула Драгнила в расслабленной позе, который…стоп…что…улыбается?       Это точно был тот самый Нацу?       Тот самый раздражающий, несносный начальник, который вдруг сейчас демонстрирует навыки общения?       Да что с ним происходит?       Он заканчивает звонок, и я открываю дверь шире, останавливаясь в дверном проёме, чем явно застаю его врасплох. Чаша моего терпения опасно переполняется. — Значит, ты все же это умеешь, — констатирую, раздражённо вздёргивая подбородок. — Умею что? — Нормально разговаривать. — Иногда, — он выравнивается, прячет телефон в карман джинсов и встаёт, отходя к софтбоксам. — Не со мной, — факт, отчего-то неприятно кольнувший где-то внутри. — Клиенты мне платят, а тебе плачу я. Улавливаешь математику?       Я открываю рот. Закрываю. — Ты…ты…ты, — открываю снова, пытаясь подобрать слова. — Всё, что ты сейчас про меня скажешь, я знаю и без тебя. Что там у тебя крутилось на уме? «Ужасный»? Я прав? — он говорит это настолько равнодушно, не отвлекаясь от настройки света, что это сбивает меня с толку, гася, будто огнетушителем, мою ярость. Он звучит так, словно действительно думает о себе в таком ключе. И выглядит так, словно давно с этим согласен.       Именно в этот момент я впервые серьёзно задумываюсь, что с Нацу Драгнилом не так.       И продолжаю об этом думать, перебирая документы в конце рабочего дня в подсобке, служащей архивом. Разбирая старые договора, я прокручиваю сегодняшний день в голове, пытаясь, словно из пазлов, сложить его в единую картинку, но выходит прямо противоположный эффект — я лишь ломаю себе голову.       Я сортирую папки за прошлый год по схеме, расставляя те в алфавитном порядке, как вдруг из одной из папок выпадает фотография. Небольшая, чуть помятая и затёртая, будто её часто держали в руках. Снимок падает мне прямо под ноги, и я как раз приседаю, чтобы его поднять, а за моей спиной неожиданно, возникший будто из ниоткуда, появляется Нацу. — Не трогай, — его голос звучит настолько резко, что я вздрагиваю, испуганно обернувшись на него.       Он поднимает фотографию, настолько быстро, что я едва успеваю заметить, с какой осторожностью он прячет снимок в карман пальто. Так, будто он может буквально рассыпаться у него в руках.       И именно в этот момент на его лице мелькает нечто необычное, нечто болезненное, абсолютно не похожее на привычный снобизм или сарказм. От удивления я моргаю и выражение его лица мгновенно становится прежним. — Рабочий день закончился, — произносит он сквозь плотно стиснутые зубы. — Но я…я просто… — До завтра, Люси.       Я хмурюсь, понимая, что он явно не настроен продолжать этот разговор. Или какой-либо другой за этот день.       И впервые за сегодня я задумываюсь, что, возможно, дело не во мне.       А в том, что Нацу Драгнил не подпускает к себе вообще никого.