Ноты смерти

First things first I'mma say all the words inside my head Ичиро не планировал приезжать. Он лежал в своей палате, смотрел в потолок и слушал, как капает капельница. Врачи сказали, что ему осталось недолго, но есть мизерный шанс с помощью химии продлить жизнь хоть на пару недель. Ичиро давно перестал верить в шансы. Но когда он закрывал глаза, он видел Натаниэля. Слышал его смех. Вспоминал, как тот сидел на краю его кровати, пил сок из ординаторской и говорил: «Ты живой». Ичиро понял, что хочет увидеть его ещё раз. Хотя бы один раз. Хотя бы издалека. I'm fired up and tired of the way that things have been, oh ooh The way that things have been, oh ooh Он сбежал из больницы. Уговорил медсестру, сказал, что это срочно, что это последнее желание. Она сжалилась. Ичиро знал, что жалость — хуже химиотерапии, но сейчас ему было всё равно. Автобус до Милпорта шёл три часа. Ичиро сидел у окна, сжимая в кармане билет на игру. Он не знал, что скажет Натаниэлю. Знал только, что должен его увидеть. Second things second Don't you tell me what you think that I should be Стадион гудел. Ичиро никогда не был на экси — слишком много лет он проводил на сцене. Но сейчас он стоял среди кричащих фанатов и смотрел, как Натаниэль летит по корту. Быстро. Зло. Живо. Натаниэль не видел его. Слишком много людей. Слишком яркий свет. Слишком быстрая игра. Но Ичиро видел его. Каждое движение. Каждый рывок. Каждый раз, когда тот падал и снова поднимался. I'm the one at the sail, I'm the master of my sea, oh ooh The master of my sea, oh ooh «Он выкарабкается», — подумал Ичиро. Не потому, что верил в чудеса. А потому, что смотрел на этого парня и не мог представить другого финала. Слишком упрямый. Слишком живучий. Слишком — живой. I was broken from a young age Taking my sulking to the masses Игра закончилась победой «Ястребов». Ичиро не разбирался в правилах, но понял это по тому, как заорала толпа. Он не заорал. Он просто смотрел, как Натаниэль уходит с корта, как стягивает шлем, как вытирает пот со лба — и вдруг замирает. Заметил. Ичиро стоял у выхода из раздевалки. Не знал, зачем пришёл. Не знал, что скажет. Знал только, что сердце стучит где-то в горле. Writing my poems for the few That look at me, took to me, shook to me, feeling me — Я рад за тебя, — сказал Ичиро. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он подошёл ближе. Натаниэль смотрел на него широко раскрытыми глазами — удивлённо, недоверчиво, радостно. А потом его взгляд опустился на губы Ичиро. Ичиро не успел ничего понять. Только почувствовал, как тёплые, живые, настоящие губы касаются его. Singing from heartache from the pain Taking my message from the veins Ичиро замер на секунду. Он не ожидал этого. Не думал, что этот парень — этот наглый, сломанный, бесконечно живой мальчишка — захочет его поцеловать. Ичиро был стар. Был болен. Был почти призраком. Но губы Натаниэля были тёплыми, и руки дрожали, и пахло от него кортом и потом и той жизнью, которой у Ичиро уже не будет. Ичиро ответил. Осторожно. Нежно. Как будто боялся сломать. Как будто это был единственный поцелуй в его жизни — и, возможно, так оно и было. Speaking my lesson from the brain Seeing the beauty through the... Натаниэль отстранился первым. Его глаза сияли — так ярко, так искренне, так по-детски счастливо, что у Ичиро защемило в груди. Сердце сжалось — не от болезни, от чего-то другого. Ичиро знал, что будет дальше. — У тебя ремиссия, да? — спросил Натаниэль. Голос срывался от счастья. Он так хотел верить. Так нуждался в этом. Pain! You made me a, you made me a believer, believer Ичиро смотрел на него. На этого парня, который выжил после всего. Который стоял перед ним живой и смотрел с такой надеждой, что у Ичиро не хватило бы духу разбить её вдребезги. — Да, — сказал он. Голос не дрогнул. Лицо не изменилось. Ичиро врал — легко, красиво, как на сцене. Он врал, потому что правда была слишком тяжелой. Потому что Натаниэль заслужил радость. Потому что это был единственный подарок, который Ичиро мог ему сделать — подарить один день счастья. Или два. Или столько, сколько получится. Pain! You break me down, you build me up, believer, believer Натаниэль улыбнулся. Так широко, так светло, так доверчиво, что у Ичиро внутри всё перевернулось. — Я знал, — сказал Натаниэль. — Я знал, что ты справишься. Ичиро кивнул. Не нашёл слов. Боялся, что если откроет рот — скажет правду. Или заплачет. Или сделает что-то, что разрушит этот момент — этот маленький кусочек счастья, который они украли у судьбы. Pain! Oh let the bullets fly, oh let them rain My luck, my love, my God, it came from... Они стояли так несколько секунд — или целую вечность. Ичиро не знал. Он только чувствовал тепло чужого тела, видел счастливые глаза и думал: «Запомни это. Запомни навсегда. Это всё, что у тебя будет». — Сыграешь для меня? — спросил Натаниэль тихо. — Тот концерт? Обещал же. — Обязательно, — ответил Ичиро. И он надеялся, что была правда. Он сыграет. Даже если не сможет стоять. Даже если придётся ползти. Он сыграет для этого парня. Один раз. Последний раз. Pain! You made me a, you made me a believer, believer Натаниэль ушёл первым — его ждала команда. Он обернулся на выходе и улыбнулся. Такой улыбкой, которую Ичиро никогда не видел раньше. В ней было всё: благодарность, счастье, обещание и что-то ещё. То, что Ичиро боялся назвать. Ичиро остался стоять у выхода из раздевалки. Один. С поцелуем на губах. С сожалением в груди. С любовью, которую он никогда не произнесёт вслух. Last things last By the grace of the fire and the flames Он не поехал на такси. Прошёлся пешком до автобусной остановки. В кармане лежали деньги на обратный билет в больницу. В голове — голос Натаниэля. На губах — его тепло. «Лжец», — подумал Ичиро про себя. Но не почувствовал вины. Потому что иногда ложь — это единственное, что может спасти. Не тело — душу. You're the face of the future, the blood in my veins, oh ooh The blood in my veins, oh ooh В автобусе он сел у окна и смотрел на проплывающие огни. Доставал телефон, смотрел на пустой экран — Натаниэль не мог ему написать, у Ичиро не было номера. И так лучше. Нельзя привязывать к себе человека, когда у тебя нет будущего. But they never did, ever lived, ebbing and flowing Inhibited, limited Он знал, что скоро всё закончится. Что врачи скажут правду. Что Натаниэль узнает — рано или поздно. И будет ненавидеть его за ложь. Или простит. Или не узнает никогда, если Ичиро исчезнет вовремя. Но сегодня — сегодня он был счастлив. В первый раз за долгие месяцы. Потому что его поцеловал мальчишка с голубыми глазами. Потому что на один вечер он снова почувствовал себя живым. Till it broke open and rained down You rained down, like... Ичиро закрыл глаза. В наушниках играла музыка — не его, чужая. Но он всё равно улыбался. — Я люблю тебя, Натаниэль Веснински, — прошептал он одними губами. В пустоту. В ночь. В никуда. И этого было достаточно.