Это НЕ знакомство с родителями!

Шейн любил детей. Неосознанно вырос с мыслью, что когда-то, когда он будет взрослым, успешным и обязательно счастливым — у него будет жена, двухэтажный домик в Оттаве и неугомонные дети (минимум двое, но максимум — четверо). Шейн вырос. Двухэтажный домик — и не один! — получилось построить. Но вместо жены и неугомонных детей в его жизни появился муж, тоже неугомонный. Переспав с чёртовым Розановым в первый раз, Шейн явно не рассчитывал, куда заведут его жизнь и сексуальные фантазии дальше. Потом оказалось, что у Ильи Розанова есть сын. И Шейн принял это так спокойно, что сам с себя удивлялся. Возможно, всё дело было в чрезвычайности ситуации — о сыне они узнали из прессы, которая подняла скандал. И пришлось экстренно реагировать, а ещё подключать маму, потому что Шейн не собирался смотреть, как коршуны клюют только восстановившееся ментальное состояние его мужа. Роуз говорила, что у Холландера слишком мягкое сердце. Шейн перестал с этим спорить, особенно после того, как с головой погрузился в дела хоккейного лагеря. Вот уж где было много неугомонных детей, которым только дай повод что-нибудь разгромить. Хотя Илюша дал бы им всем фору. Шейн не думал, что они сблизятся. Он со всей осознанностью изначально держался в стороне, давая Розанову пространство и время для того, чтобы уладить новый семейный вопрос. Илья жил с новым титулом залётного отца первый год. Возможно, так неправильно думать о любимом человеке, но Шейн не ожидал, что Розанов готов к подобной ответственности. Все мысли о большой многодетной семье потихоньку растворились в суете их публичной жизни, и Шейн со скрипом, но принял бы тот исход, где Илья становится родителем номинально, на бумагах. Ведь многие публичные люди так живут, правильно? Эти мысли отпали в момент, когда Илья узнал, что сына собираются отдать на лёд. Шейн ответственно караулил машину, потому что Илья собирался говорить тет-а-тет, настойчиво убеждать, какая плохая это идея, разве Татьяна сама не понимает, к чему приведёт этот конёк? Особенно сейчас, после только улёгшейся волны перемывания косточек ему, её семье, мальчонке, в конце концов? Илья так много ругался на русском, что некоторые слова Шейн стал понимать без перевода. Стоял вот, нелепо наматывал круги во дворе, рассматривая одинаковые коттеджи на улице. А потом услышал, как в колесо что-то прилетело. Оказалось — футбольный мяч. Дёрнулся посмотреть, откуда он тут взялся, и наткнулся на мальчишку. — I accidentally! Шейн, видимо, перенервничав, секунд пять переваривал сказанное. Он впервые видел сына Ильи вживую, а не на фотографии. И почему-то думал, что он говорил на русском. С другой стороны — семья Татьяны жила в Вирджинии… Думал Шейн так долго, что мяч медленно покатился к дороге. Но в последний момент носком кроссовка Холландер вернул его на место, а затем зачем-то отбил. Взрослый же мужик, ну. Просто нервничал. — Have you been suspended from training and decided to come here? Шейн усмехнулся, когда Илья закатил глаза, едва спрыгнув с автобуса, на котором возили вообще-то хоккеистов. Но кто-то мог пойти против Малининского упрямства? Точно не водитель лагеря Game Changers. — How do you already know?! — Илья подкинул раздутую сумку и чуть не свалился за ней следом. — And I wasn't suspended. I just need to figure out the school first. Шейн повернулся, на всякий случай проверяя, что за его спиной точно хоккейный лагерь, а не частная школа Фэрфакса. — This is not a school, if anything... — Dad… Илье тринадцать, в этом возрасте пора бунтовать на весь мир. Что он и делал, периодически кошмаря преподавателей своей дисциплиной — или её отсутствием. Он лучше проторчит на катке шесть часов, чем вовремя сдаст домашку по истории. А ещё стабильно несколько раз за полугодие приходили жалобы на его поведение на уроках физкультуры. Санкционные меры, конечно, принимались. Никто из его трёх родителей не собирался воспитывать неуча, поэтому хорошее образование стояло на такой же ступени, что и спорт, от которого Илья, по всей видимости, отказываться не собирался. А возможности были. Никто не настаивал, а после каждого болезненного прыжка Розанов признавался, что ждал, как Илья подъедет к борту и скажет — всё, хватит. Накатался. Судя по весу сумки, коньки Илья привёз с собой. Шейн тяжело вздохнул, подхватывая сумку, свободной рукой потрепав мальчишку по волосам: — You know I'm going to call your mom anyway. — Как бы Шейну не было приятно, что его выбрали в качестве убежища во время подросткового бунта, он был взрослым. Ответственным взрослым. — I know, — кисло выдавил Илья, рукавом протирая заляпанные очки. — Mom knows. Just don't call my father, I beg you. Вот значит как. Шейн вспомнил последний разговор с Розановым по телефону, как тот, чередуя русские маты с английскими междометьями, описывал претензии, которые выкатил ему по почте директор. Потому что счёт за школу, где до ребёнка не докопаются журналисты, оплачивал Розанов. Это было одно из его условий сосуществования с Татьяной в одном родительском пространстве. — I think he's busy. Very busy. — Шейну смешно стало с того, как легко он соглашался на условия маленькой лохматой катастрофы. Точно не так себя должен вести один из главных тренеров лагеря. — We're not going to get him, right? Илья запнулся, а потом поднял на него округлившиеся глаза. В следующий момент он, претя всем законам бунтующих подростков, прилип к его руке, шкодливо улыбаясь: — I love you, you know? О-бо-жа-ю. — Илья взял за привычку вплетать русские слова в английскую речь, и Шейн даже привык к этому. Как и привык к мальчишке, для которого он не был отцом на самом деле. — I can go on ice, right? — No. — What? — This is hockey, not figure skating. — Dad! — But the gym and mats are at your disposal. — Я всё ещё тебя обожаю, но теперь не так сильно. — Фыркнул Илья, наивно полагая, что Шейн не поймёт его бормотания под нос. Шейн несколько лет замужем за Розановым. Он точно поймёт, что там бормочут себе под нос русские, выучившие английский. Его сын уже совершеннолетний, а Розанов с Татьяной так и не пришли к мирному соглашению. Перемирие — может быть. Хотя и Шейн спустя столько лет начинал задумываться, что мир им и не нужен был, ведь спортсмены с олимпийскими амбициями не умеют жить мирно и дружно. У Шейна заклятых соперников по жизни не осталось. Бывший соперник вёл машину, ворча себе под нос, где именно он видал эти пляски на костях олимпийского сезона. Глаза резала его цветастая рубашка с таким принтом, что если смотреть очень долго, то начнёт подташнивать. А Шейна итак в последнее время в дороге укачивало — он предпочитал смотреть прямо в окно. Кивал согласно время от времени. Но на пороге дома Татьяны, когда Илья выдал эту ужасную заготовленную фразу про вечер, Холландер всё-таки не выдержал и тихо ткнул мужа между лопаток, чтобы не переусердствовал с сарказмом. В конце концов, не было ничего плохо в том, чтобы хоть иногда собираться вместе. Тем более сейчас, когда Илюша потихоньку уплывал на корабле с названием «взрослая жизнь именитого спортсмена». Это ведь надолго. — Hello. — Холландер улыбнулся самой дружелюбной улыбкой, что была у него в запасе. Потому что если он не будет улыбаться, то Розанов и подавно. Тому в принципе лучше рот лишний раз не открывать. — Ой, я хотел сказать, что we've been waiting for you. — Исправился друг Илюши, которого Шейн помнил по Чемпионатам Мира. Это стало традицией что ли — приезжать в качестве поддержки на финалы таких грандиозных соревнований. Если какие-то этапы проходили в Канаде или США, Шейн тоже старался туда попасть, иногда подбивая и родителей. На Олимпиаду получилось выманить даже Роуз. — Можно на русском, Мишань. — Отмахнулся Илья, сразу приуныв, что его красивое появление осталось никем не замеченным. — Шейн его понимает. К большому сожалению Холландера, вероятно. Он обречённо посмотрел на Мишу, который придерживал дверь, как дворецкий, и провёл ладонью у шеи. Как же Шейну повезло, что жизнь свела его с русским! — Then what language was it? — Казахский. — Миша нервно почесал затылок. — На автомате сказанул. В доме что-то вдребезги разбилось, привлекая внимание всех. С кухни вылетела чёрная кошка, распушив шерсть так, что походила больше на тучку на ножках. — Лиззи! — I accidentally! Что-то это Шейну напоминало. Следом за Мисти из кухни выскочил Илюша, повиснув на руках в проёме. Бежал задабривать напуганную кошку, а в итоге увидел делегацию в коридоре. — Oh my God! — Радостно выдохнул Малинин. — Наконец-то кто-то нормальный! Это всё ещё льстило. И Шейн бросил Розанову ехидную ухмылочку, как бы намекая, что счёт «любимый родитель» пока за ним. Илюша на нём повис, как обезьяна, шепнув на ухо: — They're all nuts. I was sent to the cellar… Холландер поддерживающе похлопал ребёнка по спине, взглядом показывая Розанову, чтобы шагал уже куда-нибудь, желательно, на кухню, чтобы отвлёк внимание на себя. Хотел ведь всем «гуд ивнинг» пожелать. Пусть желает. — You forgot something in the car. — Шейн выцепил из поясной сумки футляр с очками и потряс им перед носом у Ильи. Тот поморщился, совсем как кот отпрянул, недовольно зыркая. — Ага, я уже в курсе. Спасибо. Потирая глаза, Малинин убрал свои новые (?) очки на волосы, проморгался, забавно дёргая носом, а потом щёлкнул футляром, чтобы наконец прозреть. И всё это делал, игнорируя шум, напоминающий бойню, на кухне. Возможно, хорошо, что Шейн не исполнил мечту о четырёх детях в доме. — Миш. — Ау? Друг Илюши вынырнул обратно с кухни. Малинин на автомате протянул к нему руку, цепляясь за толстовку, чтобы подозвать — или подтащить — парня к себе. — Ты теперь паук? У них восемь глаз. — Oh, come on! — Илья передразнил его, обиженно щёлкнув Шайдорова по лбу. — Возвращаю. Про Шейна здесь явно забыли. Либо он после работы с кучей активных подростков, которые постоянно были на каком-то романтичном надрыве, немного профдеформировался, всё воспринимая как что-то… личное. Хотя по Илье так и не скажешь. Он как ни в чём не бывало снял вторые очки, чтобы тут же надеть их на своего друга. А тот послушно замер, часто-часто моргая. Наклонился ближе, пока Илюша аккуратно и быстро заправлял дужки Мише за уши. — Вау, мне оплатили зрение. — Фыркнул Шайдоров. — I think, нам придётся оплатить психолога для Пети, если мы снова оставим его наедине с моей мамой… Шейн очень много времени проводил с подростками. И ещё больше — с русскими. Как раз с кухни слышалась знакомая ругань по поводу того, что опоздания — это моветон и неуважение к гостям. Даже Илюша приехал вовремя! Стоп, что? — Ilia? — Don't ask. — Покачал головой Илюша и потащил своего друга за руку на кухню. — By the way, you haven't met Petya. We should introduce you too. Шейну уже жалко этого Петю заочно, за пределами кухни. Любому человеку, решившему связаться с этой большой и странной семьёй, где каждый день то ли комедия, то ли трагедия, то ли карнавал, он бы посочувствовал. Себя-то Шейну уже не жалко, он привык. Но, оказавшись в зале, он даже не сразу понял, кого нужно спасать. Наверное, веник, потому что Розанов, которого эксплуатировали в качестве злой домоуборщицы, сжимал его так сильно, заметая осколки разбитой вазы. Всех принудительно добровольно выгнали в ту часть дома, где ещё оставался свежий воздух. В качестве компенсации выдали бутылку вина и сказали не высовываться, потому что от вас всех больше вреда, чем пользы. — Мам, тогда верни Петю! — Илья застрял в проходе, кипятясь от того, что ему не давали зайти обратно, потому что осколки, Илюш, а ещё вас всех слишком много, не мозоль глаза. — Он что, в заложниках по-твоему? — Yes! Use someone else as a waiter. — Он сверлил спину матери недовольным взглядом, а рукой махал тому самому Петру, на которого повесили посуду. — Папу, например. Или father. Их тут много! — Чтобы они мне разбили всю посуду?! — Это к счастью! — Отмахнулся Илья и нарушил запрет не соваться на спорную территорию. Лужа от разбитой вазы, очевидно, не исчезла полностью, потому что у Розанова руки и вправду росли из одного не очень хорошего места. Клюшку он держал чаще, чем швабру. Поэтому Илюша проскользил в носках до своего друга, чтобы нагло его украсть, даже не выключил воду в раковине. — Илья! — Детский труд запрещён по закону! — Илья, я тебя старше, — у бедного Пети, в любом случае, не осталось выбора, поэтому он тоже прошёл через крещение лужей, следуя за Малининым. — И мне несложно помочь. Самоотверженный молодой человек. Шейн ему со всем уважением пожал руку, потому что сохранять такое спокойствие в Малининском безумии — талант. К Шейну вот это с опытом только пришло, а Петя, хотя для языка привычнее было Peter, сразу как-то дзен поймал. От зоны активных боевых действий они перешли к территории, которая так никогда и не оправится от склонности Ильи к разбрасыванию вещей. Шейн называл это явление — комнатой грязи. Судя по масштабам бедствия, Илья в последний раз из этой комнаты убегал, скрываясь от ФБР. — Здесь не всегда так, — оправдался Малинин, когда заметил секундное замешательство на лице Петра, которого до сих пор тянул за руку. Единственные вещи, которые не валялись в неположенных вещах — медали на стенке. И то только потому, что они висели. Перелётная жаба Ильи вообще валялась на подоконнике вместе с носками разного цвета. — Liar. — Приговорил Холландер, сложив руки на груди. — Dad! — Maybe there's a corkscrew in this mess? Бутылка вина, с которой Шейн нелепо таскался следом за друзьями Ильи, всё-таки манила. Функцию «трезвого водителя» срочно нужно было пропить, потому что счёт шёл на минуты, когда Розанов доведёт Татьяну. И Шейн точно не хочет быть тем человеком, который повезёт их домой, пока подпитый Илья будет бубнеть, как несправедлив мир к нему. — «Corkscrew» это ведь штопор? — Уточнил Гуменник, осторожно перешагивая разбросанные на полу вещи и рассматривая старые плакаты на стенах. — Ага. — У Миши в рюкзаке есть. Шейн снова заозирался, про себя удивляясь, как этот худенький парнишка буквально растворялся в воздухе, стоило его выпустить из виду. Вроде только встречал их у двери, как уже оказывался на кухне. И в памяти точно отпечаталось, как он вручал что-то из пакета расстроившейся Лизе, а вот куда он делся дальше — вопрос хороший… — Есть, — подтвердил Шайдоров, который всё это время тихо мирно валялся в кресле-мешке Малинина, вытянув ноги. — Откуда у тебя в рюкзаке штопор?! — Мой лучший друг — грузин. Эту отсылку Шейн даже понял, потому что после ухода из большого спорта появилась возможность чаще пить алкоголь не в целях отключить мозги. Но его скорее удивило то, как Илья проигнорировал звание «лучший друг». Обычно при слове «лучший» Малинину жизненно необходимо было доказать, что это его синоним, его приставка к имени. Но Илья не выдал никакой реакции. Может быть, повзрослел. Шейн вырос единственным ребёнком в семье. Он не делил ни с кем внимание родителей, не дрался за последний йогурт в холодильнике и не хлопал дверью в комнату, потому что был вполне примерным мальчиком, непроблемным. Но ему этот шум большой семьи даже нравился. Как будто после появления в его жизни Розанова, разблокировалась новая шкала с семейными связями, которую постоянно хотелось забить до отказа. Шейн не экстраверт совсем, но ему нравилось слушать болтовню мальчишек, пока они держали оборону, маскируясь под разбросанные шмотки. Нравилось наблюдать, как Илюша с Лизой параллельно всем остальным делам ругаются, потому что младшей сестре приспичило прилипнуть к нему, когда он своим друзьям показывает фотки с выпускного альбома. Нравилась эта причастность к чему-то большому, когда начинался новый раунд ставок «через сколько мистер Розанов снова разобьёт что-то на кухне?», в которую обычно они с Илюшей играли вдвоём, прекрасно зная, чем заканчивается появление Розанова в доме Малининых. Но в этот раз количество ставок увеличилось, а Шейн, из супружеской солидарности, сказал про полчаса. Проиграл, конечно же, а выиграла вообще Лиза, которая наобум сказала про семь минут. После очередного звона разбившейся посуды — лишь бы не об голову Ильи Григорьевича — Лиза выбежала из комнаты проверить обстановку. Потом она привела за собой Скорнякова, видимо, решив спасти последнюю душу от разборок. — Да, давайте притащим в мою комнату всех. — Цокнул Илья, косясь на отца. — И соседей тоже. Роман неодобрительно покачал головой: — Я предпочту сделать вид, что не видел эту помойку. — Nice. — И закругляйтесь тут. Почти всё готово. — Very nice. — Фыркнул Илья с выражением лица человека, только что сожравшего неспелый лимон. Но Шейн уже поймал дзен, потому что в нём был минимум один бокал вина, а ещё наблюдать за тремя слипшимися подростками, которым почему-то в паспорте пририсовали лишние несколько лет, оказалось очень медитативно. Возможно, была даже надежда, что всё пройдёт хорошо. Пока Шейн не вспомнил, что именно стало поводом для семейного воссоединения. — Посмотрел я эти протоколы, и это всё ещё… брехня. — Илья плюхнулся на излюбленное место у окна, где и в обычные дни часто сидел, периодически закидывая ноги на подоконник. — Ещё рано делать выводы, потому что их опубликовали пару часов назад. — Татьяна пригубила вино. — Миш, вам ещё ничего не приходило? Миша замешкался, отодвинув стул для Петра. — Эм… Я не проверял даже, если честно. — У него digital detox, — сразу вклинился Илья, без стеснения накладывая порцию горячего. — Не дозвониться, не дописаться. Возможно, его уже ищут с собаками в Казахстане. — «Диджитал» кто? — Не понял Розанов. — Чилл от новостей. То, что вы с dad обычно делаете, сваливая в тот домик у озера. Шейн поперхнулся запечённой морковью. Вряд ли то, что они чаще всего делают в том домике, действительно относилось к понятию digital detox… — Это ты, Илюш, от телефона не отлипаешь. — Вздохнула Татьяна. — А мальчикам от такого повышенного внимания нужен нормальный отдых. Они к этому не привыкли. Илья прыснул, локтем задев Петра. — Мам, ты не видела интервью Пети. It's just… Мне бы так с журналистами разговаривать. А то я каждый раз как умственно отсталый, ещё и запыхавшийся. — У Пети просто была своя тактика и он её придерживался. — У Миши глаза бегали от одной тарелки к другой. — Боже, как это всё вкусно выглядит, Татьяна Валерьевна. Я как будто дома… — Ешьте уже, а не разговаривайте, — Татьяна отмахнулась, но всё равно кивнула Мише с благодарностью. — Потом обсудите свои интервью. — Мы восхищаемся. — Лениво протянул Илья, ковыряя вилкой. — Это разные вещи. — Ты тоже неплохо даёшь интервью, — вставил Роман, не поднимая взгляда от тарелки. — Да? — Илья прищурился. — Это где я говорю «I’m just happy to be here» с лицом, будто меня сейчас стошнит, потому что меня реально тошнило? Миша тихо фыркнул в кулак. — Ты просто быстро разговариваешь. — Пожал плечами Петя. — Меня устают слушать, пока я придумываю, какую чушь им скажу. — Вот! — Илья ткнул в него вилкой. — Мне этого не хватает. Я тоже хочу, чтобы меня нарезали на мемы, а не на сплетни. — Ты просто не в подходящей семье родился. — Приговорил Розанов. — Может, станешь священником? Вдруг это как-то исправит ситуацию. — Is your father a priest? — Удивился Шейн, обращаясь к Петру. Теперь его необычный внешний вид становился достаточно… оправданным. И смирение с происходящим шумом, и такие непривычные Шейну манеры от, ну, извините, русского. У него дурной пример перед глазами, который еду хватает, как голодающий, всех взглядом злым сверлит и вспыхивает, как спичка. — Удивительно, как тебя отпустили сюда, парень, — хохотнул Розанов. — Они спокойно ко всему отнеслись, — вдруг встала на защиту Татьяна. — Не все в России такие грубияны, как ты. — Поэтому их не пускают на соревнования три года? Пётр замер, глаза чуть прищурились, словно он высматривал что-то, какую-то возможность увильнуть от спорной темы. Илья тут же вскинул руки: — О, отлично, мы начали. — Никто ничего не начинал, — резко ответила Татьяна. — Просто разговариваем. — У вас любой разговор — это либо лекция, либо разбор полётов. Шейн, не вмешиваясь, перевёл взгляд на Розанова. Тот сидел с видом человека, который всё терпит из большой такой вежливости. — А можно без ваших этих полётов вообще? — Поинтересовался он, очень недружелюбно разрезая мясо в тарелке. — Протоколы, интервью, прыжки. У вас есть темы, кроме этого? — Это их жизнь, — спокойно ответила Татьяна. — Это часть их жизни, — поправил Розанов. — Или должна быть ею. Миша уткнулся в еду. Петя аккуратно отложил вилку, спокойно налил воды в стакан, пододвинув его Шайдорову. — Ну давайте, — Илья откинулся на спинку стула. — Поговорим о погоде. Или о том, как вы побили всю посуду. — Я серьёзно, — не повёлся на шутку Розанов. — Вот Петя, например. Ты ведь учишься? — Да, программная инженерия. — Вряд ли я это выговорю, но вот, нормальный же человек. Нормально учится. У него жизнь есть помимо катка. Петя чуть помедлил, но кивнул: — Есть, да. Музыку люблю. — Вот. — Розанов развёл руками. — И ничего, живой. — Петь, тебя сейчас используют как аргумент, — негромко сказал Илья, даже не глядя на него. — Я заметил, — спокойно ответил тот. — У вас это семейное. — Никто никого не использует, — вмешался Роман и указал вилкой на угрюмого Розанова. — Ты так говоришь, будто это с Ильёй что-то не в порядке. — Может быть? Только не притворяйтесь тупыми, мы все тут в курсе, что делает большой спорт с человеком. — Если соблюдать баланс, то ничего страшного не произойдёт. Розанов скривился на слова Скорнякова, и откинулся на спинку стула. — Очень смешно. — А что не так с балансом? — Холодно спросила Татьяна. — То, что его нет, — пожал плечами он. — У ребёнка вся жизнь — это каток. Это не баланс. — Ilya, calm down. — Шейн настойчиво посмотрел на мужа, мечтая иметь пульт управления, чтобы подкрутить там громкость. — Moreover, he is no longer a child. — Конечно, не ребёнок. — Розанов кивнул на Илью. — Поэтому и спросить с него можно по полной, да? Илья тихо хмыкнул, но ничего не сказал. — Никто с него «по полной» не спрашивает, — сдержанно ответил Роман. — Мы все делаем свою работу. — Отличная работа, — кивнул Розанов. — Особенно в этом сезоне. Миша перестал жевать, аппетита в нём явно поубавилось. Вся их троица затихарилась, только Илья продолжал крутить стакан в пальцах, жуя губы. Всё он слышал, всё он видел, вот только до взрослых это не доходило. Вот они — проблемы большой семьи. — Мы не будем это сейчас обсуждать, — тихо сказала Татьяна. — А когда? — Не понижая тона, спросил Розанов. — Снова сделаем вид, что всё нормально? — Это был сложный сезон. — Отрезал Роман. — Тем более олимпийский. — Вот именно, — кивнул Розанов. — Олимпиада. Та самая, про которую вы сейчас решили не говорить. Напомните, где сейчас та медаль командника? Илья коротко выдохнул, провёл языком по зубам. — Можно без этого, пожалуйста? — Сказал он почти спокойно. — Мы даже поесть не успели. — Мы хотим, чтобы ты нормально всё это прожил, — сказала Татьяна, уже тише. — Нормально — это как? — Он ожидающе поднял брови, но ответить не дал. — Сесть, поплакать, сказать «в следующий раз получится», пожаловаться психотерапевту, какая жизнь несправедливая? Так я вроде по вашему плану всё и делаю. — Не передёргивай. — Я уточняю протокол. — Он кивнул в сторону. — Вы же любите протоколы. Шейн заметил, как у него дрогнула рука со стаканом. Между ними сидел Миша, поэтому даже не дотронуться, не потрепать по плечу, чтобы хоть как-то этот негатив стряхнуть. — No one is saying that you had to win. — Хоть как-то попытался исправить ситуацию Холландер. Будто прочитав его мысли, Миша цепанул Илью за рукав, следом легко сжимая запястье. Илья глубоко вздохнул, пиля взглядом потолок. Но руку не убрал. — Да? Funny. Потому что ощущение ровно противоположное. — Он обиженно щёлкнул по стакану. — Это давление фаворита, — быстро сказала Татьяна. — Абсолютно ненормальное давление. Его поставили в командник на обе программы, это изначально было… — Ошибкой, — перебил Розанов. — Да. Спасибо, что вы это наконец произносите. — Я не это сказала. — А что ты сказала? Что Илья не выдержал? Отлично. Так и зафиксируем. — Это Олимпиада. — жёстче ответил Роман. — Там все под давлением. Это рулетка с самим собой, насколько справишься с программой в стрессе. — Не все катают четыре программы подряд, — отрезал Розанов. — Отпахал за всех, чтобы потом что? Сказали большое спасибо? — Это было решение сборной, — вмешалась Татьяна. — А вы где были? Вы его родители. Ещё и тренеры. Сказать «нет» — это ваша прямая обязанность. — «Нет» чему? — Тихо спросил Роман. — Возможности принести медаль команде? Если у кого-то не получилось принести команде победу, это не повод отыгрывать свои комплексы на ком-то другом. Вот это было лишним. — I don't think that's a fair comparison. Hockey is a team game. There was an opportunity to skate only for yourself. — А вы выбрали возможность его сломать. — Розанов не собирался съезжать с накатанных рельс, мчался в бытовую поножовщину на всех порах, как локомотив. — Он сам хотел катать. — Конечно хотел. Он у вас всегда «сам хочет». — Розанов усмехнулся. — Очень удобно. — Он выдержал колоссальную нагрузку, с которой не каждый бы смог справиться. — Вот именно, — кивнул Розанов. — Не каждый. Значит, надо было думать, кого и куда ставить. — Мы думали. — Плохо думали, — бросил он. — Розанов… — Нет, серьёзно. — Он развёл руками. — Вы делаете ставку на сложность, заставляете его прыгать эти сумасшедшие прыжки, никак его не останавливаете, пока он себя гробит. А потом удивляетесь, что человек не выдерживает. — Я всё ещё здесь, если что. — Махнул рукой Илья. — Есть предел. — Покачала головой Татьяна, пропустив мимо ушей отмашку Ильи. — Нельзя прыгнуть выше головы. — Так зачем вы заставляли его прыгать выше? — Никто его не заставлял! — Да? — Розанов перевёл взгляд на Илью. — Не заставляли? Илья усмехнулся, не поднимая головы: — Да всё нормально, пап. I'm just happy to be here… — Это не единственный старт в жизни, — перебил Роман. Шейн по губам Ильи прочитал, как тот прошипел под нос «Fuck…». — На чемпионате мира… — И что, он отыгрался на мире? — Нельзя отыграться за Олимпиаду. Никто никого не собирался дослушивать. Это хуже буллитов — там хотя бы понятно, когда будут забивать в ворота. Даже хуже того, когда команда заработала удаления, и на тебя несутся все нападающие разом, пока ты пытаешь провернуть хоть какую-то передачу. — Let's not do this now…— Холландер пытался это остановить, честно, пытался. — Да нормально, — вдруг отозвался Илья. Все на секунду посмотрели на него, даже Лиза, которая весь этот тяжёлый и шумный разговор копошилась с едой, разбирая овощную смесь по разным углам тарелки. Он откинулся на спинку стула, зеркаля движения Розанова: — Чего вы? Договаривайте. Тишина. — Тут же все свои, да? Можно честно. — Он кивнул в сторону Миши: — Тем более у нас тут наглядный пример того, как надо было. Миша растерянно моргнул, крепче сжимая запястье Малинина под столом. — Илья, — негромко сказал он. — Да всё окей, — перебил тот. — Я не про тебя. Просто удобно, что есть с кем сравнить. — Илья, ты знаешь, что это так не работает. — Отстранённо заметил Петя, смотря только на Малинина, из-за чего тот вдруг посыпался. Ленивых наигранных движений не осталось. — Да? — Он наклонил голову, прищурившись за очками. — А как работает? Просто кто-то берёт и ломается из-за мусора в голове, right? Someone is mistaken. Does anyone know how to abstract? Someone is acting correctly. Было в этом что-то неправильное, двусмысленное, что-то, не вписывающееся в правила соревнований. Илья точно говорил не про ошибки в произвольной. — Илья, хватит, — жёстко, почти что тренерским тоном оборвал его Скорняков. — Что «хватит»? — Он даже не повернулся, продолжая спорить взглядом с Гуменником. — Мы же честно разговариваем. Малинин повернулся на Мишу, посмотрел чуть внимательнее, чем раньше. — Ты же выиграл. Значит, ты лучше справился. Sure, makes sense. — Ну, я проиграл Чемпионат. Илья несогласно поджал губы: — You've given in to me. Миша ничего ему не ответил. Голову опустил, явно пытаясь стать меньше, возможно, исчезнуть из комнаты вовсе. И руки его уже на коленях, как у порядочного школьника. У Шейна в голове и вправду не сходилось, что перед ним сейчас сидел олимпийский чемпион. В его картине мира они вели себя не так. Илья смотрел несколько секунд, не отрываясь, в голове у него крутилась какая-то паршивая мысль. — Fuck, — уже вслух. — Всё, я понял. Он поднялся, шумно отодвинув стул, тут же почти за него запинаясь. Устало провёл ладонью по лицу, убирая очки на волосы, кивнул куда-то в стол: — Отлично поговорили. Он снова посмотрел на Мишу, но уже неловко, почти стыдливо даже. Здесь должно было быть виноватое: «я не хотел» — но вслух Илья этого так и не говорит. Отворачивается к окну, чтобы потом быстро прошмыгнуть вдоль стены, игнорируя и окрик матери, и руку Шейна. — Я, наверное, пойду. — Он усмехнулся. — Без меня вам будет проще договориться, кто виноват.

***

Миша думал, что был готов, что медали остались позади, закрытые в ящике. Видимо, думать — не его сильная сторона. Хотя это совсем не удивительно, что его мозг сдавал позиции, предпочитая отключаться в случайное время и в случайном месте — тяжелее сезона у него ещё не было. Даже после травмы так не пахал, как в этом году, заявляясь на все соревнования, прыгая сложнейшие каскады из набора. И другого выбора у Миши не было. Или так — или уходи из спорта, твоё место тут же займёт кто-то из юниоров, вероятно, даже не из твоей страны, потому что все места лидеров заняты. Просто открой первую попавшуюся страницу по запросу «Олимпийские чемпионы» и посмотри, как США, Япония и Россия с прошлого века сражаются за золотую медаль. Мишу там никто не ждал. Он это прекрасно понимал. Но ещё он был упрямым до жути, поэтому из года в год заставлял Алексея Евгеньевича в него верить. Просто потому что результаты говорили сами за себя. Но когда вся эта незапланированная слава, фанфары, любовь зрителя, деньги и квартиры бухнулись ему на голову, Миша понял, что раньше было куда легче. Он к этому не готов. Это не в его стиле. Он играть на камеру-то не умеет. Вылет в США казался спасением, выходом из бермудского треугольника Астана — Алматы — Сочи, где Мише нужно быть олимпийским чемпионом, гордостью страны и сильнейшим спортсменом. Похоже, по Мише было видно, насколько сильно он хотел куда-то деться, потому что после Чемпионата мира Алексей Евгеньевич дал добро, обещая, что штаб со всеми вытекающими проблемами разберётся. Сезон ведь закончился. Правда, в США ждала другая сторона медали. Дома его золото равнялось победе. Здесь же оно напоминало о чужом поражении. — Давай на каменцы, — Миша повис на передней двери машины, затормозив своим предложением ещё и Петю, который только сгрузил пакеты в багажник. Тому явно без разницы, где именно ехать — на переднем рядом с Ильёй или сзади. — Я тебе уступлю. — Нет, так не интересно. Мише нужна официальная причина не быть штурманом в этой поездке. Вроде как в их странном положении как раз стоило посоревноваться за место под солнцем — кто больше всех будет слушать болтовню Ильи. После первой победы Миша предложил играть до трёх очков. После трёх очков он беспомощно опустил голову, всё ещё не желая садиться на самое фартовое место. Петя на него смотрел с подозрительным прищуром, пока где-то там, у гаража, Илья грохал дверью, которая почему-то не хотела сама закрываться, сколько бы кнопок он не нажимал. — Садись уже назад, — кивнул Гуменник, глядя почему-то с таким пониманием, что у Миши в груди укололо. Он беззвучно сказал Пете «спасибо», забираясь на заднее сидение с такой скоростью, будто собаки его гнали. Неужели он настолько очевиден в избегании проблем? Судя по Илье, который даже не заметил ротацию, не особо. Но Малинину свойственно не замечать того, что под носом, потому что он всегда высоко задирает голову. — Самое главное — отвлечь маму. — Илья зашебуршал в бардачке, пытаясь там что-то найти. — Oh shit… Я думал, что они тогда здесь. — Что ты ищешь? — Очки. — Не помню, чтобы ты вообще вчера в них был. Илья страдальчески застонал, прикрывая лицо руками. Петя закрыл развороченный бардачок и повернулся к Малинину: — Линзы? — Я их не брал. — У меня с собой водительское, но не думаю, что оно действует на территории США… Почему-то у Пети всегда было решение наготове. Миша честно не знал, как Гуменник это делал. Вселенную что ли так понимал, или она под него послушно подстраивалась, но, в любом случае, Петя почти всегда находил какое-то решение, чаще всего хорошее. Отличный повод никуда не ехать и проспать ещё сутки, хотя Миша уверен, что как бы Илья ни отнекивался от перспективы затусить с родителями, он бы всё равно как-то до туда доехал. Может, ему это всё и не нравилось, но кто вообще отказывается от возможности провести время с семьёй, когда ты постоянно в разъездах и на соревнованиях? Миша бы не отказался. Поэтому он со вздохом навалился локтями на передние кресла. — У меня минус два, без астигматизма. Пойдёт? Он уткнулся подбородком в руку, разглядывая Илью, у которого одна из прядей загнулась так, что можно было ловить сигнал из космоса. Малинин прогружался пару секунд, пока наконец не дошла суть предложения. — Oh my God… Неудивительно, что тебя обожают мои родители. Илья осторожно потянул за оправу, и вот уже мир обратно с размытыми краями. Неплохо. Последнее время Мише часто хотелось выключить свет и видеть поменьше незнакомых лиц перед собой. — Я тоже тебя обожаю, если что. — Затараторил Илья, забавно морща нос, пока привыкал к очкам. Хорошо, что Малинин ещё не успел пристегнуться, потому что с ремнём безопасности было бы не так удобно лезть целоваться. Целовать с Ильёй это в принципе что-то за гранью. Миша каждый раз будто пьяный после этой лавины тактильных ощущений, хотя он практически не пил. Даже после торопливых поцелуев в щёку оставался невидимый горящий след, к которому Миша потом неосознанно прикасался пальцами. У Ильи или всё, или всё и немного больше. Так что и нервничал за пределами льда он на полную катушку. — Она нас специально выгнала, you know? — Ворчал Илья, размахивая руками. Капюшон толстовки задрался, и теперь Малинин всё больше походил на шпану со двора. — Она сейчас утроит допрос. — Тогда почему мы ушли? Я думал, что мы избегаем допросов Татьяны Валерьевны. — Потому что тогда она поймёт, что мы что-то скрываем. — Илья приоткрыл дверцу погреба, которая даже не скрипела, потому что сделана в лучших традициях американских домиков. — И потому что… Ну да, очевидно, потому что на глазах родителей прижать Мишу к стене нельзя. Он даже запнулся на ступеньке от Малининской наглости и неожиданности своего положения. За спиной прозвенели бутылки. — Мне кажется, мы… — обнаглели в край. Но этого Миша не сказал, рвано выдохнув, когда пальцы Ильи сквозь одежду сжали его чуть ниже рёбер. — Мы всё тут разобьём. Малинин цокнул, рывком потянув за собой, спотыкаясь обо все углы, но упрямо таща их куда-то вглубь, где пахло деревом и чем-то терпким. В этот раз в стенку впечатался уже Илья, точнее в угол, где на стене ничего не висело и не было риска разбить себе голову (или определённо дорогое вино). Миша, как мог, пытался унять громко бьющееся сердце, но абстрагироваться тяжело. Особенно, когда Илья так близко, а его губы — на губах Миши. Илья всегда тёплый, обжигающий, похожий на солнце. Миша кончиков пальцев не чувствовал, пока касался его щёк. — Honestly, I'm terrified. — Беспомощно выдохнул Илья, когда Миша, пересиливая себя, отстранился. Но его пальцы всё ещё вели по лицу Малинина, убирая выбившиеся прядки за уши. Илья в ужасе. Петя, видимо, в полнейшем принятии. А Миша что? Ему, наверное, чуть-чуть даже стыдно, что его принимают в этом доме вот так, на пороге обнимая. — Ещё ведь ничего не случилось. — Случится. — Покачал головой Илья, кусая губы. — Она уже начала паниковать из-за машины. Я что, хрустальный? Она всё время ждёт, что я to break down. Буквально, блин! — Она переживает. Миша бы тоже переживал, будь у него ребёнок фигуристом. И не мог представить, как переживают его родители, которых он видел-то по праздникам и на редких выходных, когда есть время съездить домой на пару деньков. Нет, отец, конечно, старался приезжать чаще, смотрел на тренировки иногда, но ведь на два города, на две страны не поживёшь долго, когда у тебя ещё вагон забот и работа… Илья снова выбил все мысли, мягко коснувшись губами скулы. Его руки сползли по плечам Миши, сомкнулись в замок за спиной. Миша чуть скривился от лёгкой боли, но послушно замер, давая Илье возможность заземлиться. Ему нравилось с ним и просто молчать. — Я просто надеюсь, что они закроют этот гештальт с ужином и перестанут вспоминать про эту… — Илья запнулся, шмыгнув носом. — Про это всё. Про эту Олимпиаду. Так он хотел сказать. Миша понятливо закивал, как будто не имел к ней никакого отношения, а просто был посвящён в проблему. Зритель на трибунах, не более. — Всё будет нормально. — Петя решит, что моя семья — чокнутая. — Уныло продолжил Илья, почти повиснув на Мише. Подбородком уткнулся ему в плечо, дыша беспокойно. — Купит билет и улетит следующим же рейсом. Если ещё father начнёт говорить что-то про Россию, это конец. Он уже меня спрашивал. He's unbearable. — Ты тоже не подарок. — Эй! Тычок в рёбра эхом разошёлся по всей спине, и на этот раз Миша недовольного выдоха не сдержал. Ему синяков хватало, если честно. — Если не хочешь, чтобы Петя улетел первым же рейсом, а я сильно сомневаюсь, что он так сделает, — потому что это же Петя, он всегда честен, никогда не делает то, что ему не нравится, и вообще Миша ему завидует, потому что у Миши с границами всё плохо, они иногда вообще отсутствуют. — То надо возвращаться. С вином, желательно. Илья простонал что-то нечленораздельное ему под ухом, на что Миша только утешительно погладил парня по лопаткам. Когда дверь у него перед носом захлопнулась, было и смешно, и совсем немного тревожно. Вот примерно этого он ждал изначально, представлял худшие исходы, пока дремал в самолёте, лбом уткнувшись в Петино плечо. Но, засунув ядовитые мысли куда подальше, Миша заглянув в коридор, делая то, что он умел лучше всего — вытаскивать Илью из очередной нелепой ситуации. Роман Юрьевич был искренне ему рад, ну, Миша надеялся, что так и было, а он не обманывал себя, выдавая желаемое за действительное. Папа у Ильи вообще классный, очень похож на Мишиного, потому что так же филигранно балансировал между отцовской заботой и жёсткостью тренера. А ещё он Мишу зачем-то на разминках хвалил. Высота у него хорошая. Прыжок спас, молодец. Быстро скорость набрал. Откатал достойно. Столько похвалы от профессионального тренера, сильного фигуриста в своё время, и просто от хорошего человека для Миши — почти бесценно. У него никакого таланта не было. Он просто упрямый. И это ведь Роман Юрьевич его одним из первых с победой поздравил, пока Миша сидел, как оглушённый, смотря на оценки произвольной программы Малинина. Сначала «You deserve it» от Ильи. Потом «Ты боец, Миш» и крепкое рукопожатие. А Мише под землю провалиться хотелось, опять. — Ты тут единственный взрослый человек. — Кивнул Роман Юрьевич, прислонившись к тому же косяку, что и Миша. — Ну, ещё Пётр подаёт надежды. Шайдоров и не сомневался. Петя вообще человек уникальный. Тянуло его к хаосу, а хаос ему добровольно подчинялся, потому что иначе Миша не мог объяснить, как Петя, час назад что-то отстранённо читающий в телефоне, пока они ехали, сейчас сидел с Лизой, улыбался, отвечал что-то на её вопросы, что Миша расслышать не мог. — Вы по каким углам там шарились? Миша глупо заморгал, пытаясь понять, о чём говорил папа Ильи. Дошло с опозданием, даже придумать отмазку не получилось, поэтому Шайдорову оставалось надеяться только на талант Ильи к болтовне. Миша врал плохо. Вообще не умел. — Зато теперь я знаю, где лежит виски у легендарного «qua-ad go-od»! — Подыграл он ему, прицокнув. Мише почему-то нравилось Илью этим прозвищем дразнить, даже когда они друзьями были. Наверное, это можно назвать манипуляцией или обманом собственной психики — когда смеёшься над кем-то, кто тебя сильнее, кажется, что ты можешь с ним побороться. Скорняков криво усмехнулся, а его тяжёлая ладонь легла Мише на плечо. — Это важный этап интеграции в семью. Если бы мог, Миша закрыл лицо руками, потому что неужели он правда настолько очевиден? Папа Ильи ничего больше такого не сказал, но взгляда было достаточно, чтобы осознать глупость собственного положения. Он совсем не умел занимать собой всё пространство, чтобы люди терялись и не могли среди шума разобрать собственные мысли, как это было с Ильёй. Он абсолютно не умел так загадочно кивать, отвечать выверенными красивыми фразами, как Петя. Миша умел только кататься. Все его эмоции, чувства, скромное желание стать лучше, стать чьей-то гордостью — они на ладони. Интересно, как давно Роман Юрьевич в курсе? Как давно Миша потерял лицо перед ним… Разговор про врачей отвлёк, но ненадолго. У Миши не самые приятные воспоминания, связанные с больницей. Каждая кость в теле так или иначе страдала после падений на лёд. А про голеностоп и спину вообще лучше было не заговаривать — они сразу фантомно начинали болеть. Хорошо было бы всегда прыгать на удочке, красиво приземлять прыжки, ласточкой летать по льду. Но против физики и биологии не попрёшь — у всего есть предел. Вот и Татьяна Валерьевна об этом говорила, пока Миша отчего-то пристыженно прятал взгляд в тарелке. У всего есть предел. Только у Ильи он куда больше — он гораздо сильнее, выносливее, он пробивной и пытливый, мыслит куда шире, чем Миша мог бы себе позволить. Илью сдерживают только правила соревнований и какие-то законы физики, к которым он тоже пытается найти подход. Просто Миша сыграл не по правилам. Не стал разбираться, погружаясь в сложные и жгучие чувства, чтобы понять, что происходило между ними. Миша выгнал себя на лёд, абстрагировался, заморозил катастрофу, которая подбиралась к нему, к Илье, к Пете. Миша решил оставить всё это за бортиком, и Миша выиграл. Пусть все, кто не смотрел трансляцию, и подумали, что это шутка. — Someone is mistaken. — Миша ощутил, как ему в спину вбили кол, заставляя смотреть прямо, не опускать испуганно взгляд. Илья говорил о себе. И Илья говорил о нём. — Someone is acting correctly. Миша поступил правильно. И вот итог. Зато наконец-то вслух. — Я проиграл Чемпионат, — он пытался звучать непосредственно, так, чтобы не было слышно глухой обиды в голосе. Но Илья слышал только себя: — You've given in to me. Нервный смешок застрял в горле, потому что, серьёзно? С каких пор Мише вообще нужно поддаваться, чтобы его обыграли? На него даже не ставили на Олимпиаде, потому что Миша — допущение, случайно выбившийся в команду сильнейших, которые это право заслуживали поколениями. Он ведь был честным. Его так воспитали — честно бороться. И он думал, что Илья это знает. Ведь Миша всегда был с ним честным. Наверное, что-то жгучее, едкое, то, что Миша загонял в дальние уголки души, показалось во взгляде. Илья засуетился. Преследовавший его шум звучал острее, болезненнее, когда все вдруг замолчали. — Отлично поговорили. Лучше бы молчали, думалось Мише. Молчать он умел. Так он хотя бы никому не врал, только если себе, потому что в нём тоже цвёл эгоизм, ему тоже хотелось быть исключительным. Но цена у этого слишком высокая. Если всё паршиво так здесь, в месте, где по словам Ильи все должны быть очарованы таким скромным и забавным Мишей, то что будет дальше? Как скоро его победа станет его же проклятьем? Фавориты не выигрывают. А тех, кто выигрывает вместо них, не признают. Такой вот порочный круг. Тогда неудивительно, что даже в родной стране его победу пытались причислить куда-нибудь. В великолепное финансирование, например. Хотя Миша до сих пор помнил бессонные ночи его родителей, которые пытались продлить его тренировки, договориться с Сочи. Он победил, потому что кто-то другой не смог. Кого-то передавили ожиданием. От Миши ведь ничего не ждали, правда? Он победил, потому что остальные упали. Он ведь раньше падал, почему сейчас не упал? Он победил, потому что в него верила страна, сборная, важные люди. Те же люди, которые выгнали его из этой самой сборной, когда Пекин был на носу. У всех были такие интересные версии, почему он победил. Но разве он сам просто не мог выиграть? Рукам снова холодно, вся кровь, кажется, ушла в голову, чтобы мозг Миши окончательно взорвался от съедающих его мыслей. И Илья ушёл. Мишина поддержка его ведь только отравляла, получается? — Ты не обязан был это слушать. Миша вздрогнул, когда окаменевших плеч коснулась чужая рука. Петя умудрился бесшумно пересесть на место Ильи, и теперь оказался рядом, плечом касаясь плеча. Миша выдохнул, прикусив изнутри щёку. В ушах шумело, как после прыжков. Ничего не понятно, о чём продолжили спорить взрослые. Улавливал только обрывки. Доволен? Так работает система. Мы сделали максимум. Последствия. Всё не в порядке. — Миш. Петя никуда не исчезал. А у Миши запястья сводило от холода, будто он руки опустил в ледяную прорубь. — Всё нормально, — он кивнул, прикрыв глаза. Он был готов к этой лавине. Ему не привыкать. С ним всё будет нормально. Да даже если не будет — то что? Ведь он получил всё, что хотел от этой жизни и спорта. Залез на вершину. Но на ней места мало, только для одного. — Сходи за ним. — Миша перехватил руку Пети, чтобы было проще. Холод Мише привычен. А вон Илья, видимо, действительно broken down, как бы не отрицал этого. — Миша. Сейчас главное не смотреть Гуменнику в глаза, чтобы не попасться на его детектор лжи. Миша сделал глоток воды, не помня, как вообще стакан оказался здесь, но нужно было что-то залить в себя, чтобы позорно не хрипеть из-за пересохшего горла. — Не думаю, что это стоит делать мне. — Миша пожал плечами, кивнув в сторону двери, за которой скрылся Малинин. — Тебя он не пошлёт. Петя смотрел долго, въедливо, до ощущения жара на щеках. Вот бы очки сейчас снять, чтобы мир снова размылся, потерял свои острые углы. — Ты ни в чём не виноват. — Петя успокаивающе провёл ладонью по его шее, едва задевая волосы. У Миши даже в такой ситуации от этого мурашки, которые сейчас — последняя капля его растоптанного самообладания. И снова скрип стула, на который никто не обратил внимание. Тренера заняты летучкой. Спортсмены не отсвечивают. Миша опять не справляется. А Петя уходит. — It's true. It's not your fault. — Ох… — Вдохи выходили короткими, как после проката, когда ты запыхался, как ездовая собака в упряжке. В груди неприятно тянул. — Да, I’m sorry… Он кивнул, но это вышло больше механически. Но Шейн Холландер перебил его, легко сжав предплечье. Шейн не убрал руку сразу. Не сжимал сильнее, не тянул на себя — просто держал, давая опору, как страхующий на тренировке, который не вмешивается, пока не нужно. — They're fighting with each other because they can't help Ilya. — Он не сжимал руку сильнее, чтобы удержать на месте. Мише вспомнилось мучительное ожидание оценок в КиКе. — It's not your fault. — Ну, я тоже не могу ему помочь. Но мистер Холландер снова не был с ним согласен, это понятно по взгляду. И Мише снова стыдно, что он имел наглости спорить. — You shouldn't be ashamed of your victory. And they are… — Он перевёл взгляд на разгоревшийся спор между Розановым и Скорняковым. Татьяна молчала лишь потому, что допивала вино в бокале. — They're just parents. They are biased. — Но вы тоже, эм, родитель. — Maybe. I'm usually on the bench. You see, they don't ask for my opinion here either. — А что вы думаете? — Мише стоило бы следить за языком и не наживать себе новых проблем. Не так уж и хочется знать, как ещё эту семью ранила его победа. — Простите… Шейн отмахнулся. — Come on, don't apologize. I think Ilya would like to win. Да, с этим не поспоришь. — He hadn't lost in too long and had forgotten how painful it could be. — Тихо добавил он, неловко ткнув вилкой в мякиш тоста. — And he hates it. Будь Миша на его месте, наверное, он бы тоже понял. Но Илья ведь — недосягаемый. Кататься на одном льду с ним уже большой повод для гордости, потому что Миша бы не осилил семь квадов, не прыгнул бы аксель, вряд ли бы он достиг той же высоты, будь у него все возможности для этого. Он никогда не смог бы стать вторым Ильёй. — But he’s not angry at you. — Тогда почему… Он не договорил. Потому что сам же и ответил бы. Миша человек понятливый, более чем. И взгляд мистера Холландера на Розанова, который так увлёкся, доказывая бессмысленность командных турниров в фигурке, показался ему тоже знакомым. — Because you’re the safest person here to be angry at. Миша опустил глаза на свои руки. Пальцы всё ещё были холодными, он машинально сжал их, будто пытался вернуть чувствительность. На костяшках проступили белые пятна. — But I also think he's proud that you're the one who won. — Шейн неловко похлопал Мишу по плечу, и это было куда ощутимее, чем касания Пети. Разные весовые категории просто. — Otherwise, he wouldn't be so worried about you giving in to him. Миша не поддавался. Он просто вышел на лёд с рецидивом, притворившись, что его тело целое и здоровое, а Олимпиада на него никак не повлияла. Но сказать что-то или признаться в этом глупом секрете, который не позволяла озвучить спортивная гордость, он не успел. Под столом что-то зашуршало. Сначала Миша не обратил внимания — мало ли, в этом доме постоянно что-то происходило. Кошки вернулись, может быть? Но потом его колено кто-то неловко задел, ткань скатерти поднялась, а стул, где сидел сначала Илья, потом Петя, отодвинулся. Миша замер, наблюдая за тем, как Лиза Малинина выползла, навалившись руками на стул. Сдула прядь русых волос, выбившихся из косички. — I'm so over them, — прошептала Лиза, приложив палец к губам, будто они сейчас участвовали в секретной операции. — Come here. Она была такой маленькой и худенькой, что даже за руку её схватить страшно — Мише не хватало доломать ещё одного спортсмена с фамилией Малинин. — I need your help. Она уже тянула его за рукав, уверенная, что он пойдёт. Хотя был ли вообще смысл оставаться здесь? Миша бросил короткий взгляд на мистера Холландера. Тот едва заметно кивнул, как будто тренер на матче отпускал его со скамейки обратно на лёд. И Миша, не задавая лишних вопросов, наклонился ниже, позволяя Лизе увести себя в коридор. Он бросил взгляд на входную дверь, которая недавно едва не прилетела ему в лоб. Возможно, заслуженно. Там, на улице, Петя наверняка успокаивал очередную истерику Ильи, если тот не умудрился уехать, громко хлопнув дверью и дав по газам. Тихо уходить Илья не умел. А когда так делал, то ничем хорошим это не заканчивалось. Тем не менее Лиза тащила его именно в комнату Ильи, что вызывало ещё больше вопросов. Он вообще думал, что она его теперь недолюбливает. В последний раз они виделись, когда она была совсем малышкой, а сейчас, на фоне всего случившегося, было вполне ожидаемо, считай она его злостным соперником брата. Беспорядок в комнате никак за прошедший час не изменился. Лиза уверенно потащила компьютерный стул к шкафу. Ткнула пальцем в сторону верхних полок. — He's hiding a stash of chips there. Для диеты. — Её русский звучал так забавно, что губы Миши непроизвольно дёрнулись в улыбке. — Это высоко. Я не достать. — Ты хочешь обворовать Илью? — Уточнил он. — Yeah, — с серьёзным видом кивнула Лиза. — He’s при-ду-рок. Serves him right! Миша знал, как сильно Илья любил свою сестру. Боже, да у них в чате даже есть фотки, когда он её исподтишка снимал на тренировках или по дороге в школу. Каждый раз гордился, если мог её туда увезти. Потому что он крутой брат, все знают, что у Лизы крутой брат. Все кроме Лизы, по всей видимости. — Он на тебя не обидится? — I don't care. Хочу чипсы. Миша неловко зачесал волосы, чувствуя себя школьником, который решил подорвать унитаз на спор. Вполне захватывающе, кстати. И, может, Илья правда придурок, который заслужил мести. Конечно же, Миша достал ей эти три несчастные пачки чипсов. И нашёл там ещё кучу мусора и пыли, на которые предпочёл закрыть глаза. Его дома за такое бы прибили. Хорошо, что Миша почти дома не появлялся… Лиза точно хакнула сложившуюся систему в доме, потому что даже не прятала шорох чипсов, открыла одну пачку прямо на лестнице, а потом протянула её Мише. Ему кусок в горло не лез, но Лиза заражала своей непосредственностью. — They like to swear so much. But if I tell Jenny that she's a fool, then I need to apologize. — Лиза перескакивала две ступеньки сразу. — Это несправедливо. Миша подавил смешок, пряча руки в карманах кофты. В принципе, он был с Лизой согласен. И в том, что она как две капли похожа на Илью, он тоже не сомневался — болтала она с таким же усердием. В комнате было почище. Хотя сумка с тренировки валялась у входа неразобранная. Лиза радостно прыгнула на кровать, из-под покрывала вдруг вылезла белая кошка, которую Миша не видел с момента, как зашёл в дом Малининых. Здесь не было слышно шума внизу, а ещё огни фонарей заползали через окно, которое выходило во двор. Не зная, куда себя деть, но, как сообщник, не имеющий права покинуть место преступления, он бродил туда-сюда, слушая про тренировки. И в конце концов остановился у окна. Лиза говорила про тройной аксель, про то, как она мечтает его прыгнуть красиво, как Эмбер, а Илья никак не помогает с советами, потому что он вообще не умеет объяснять. Миша выглядывал в окно и убеждался в том, что он прав — Илья Петю не послал. Машина всё ещё стояла во дворе. На водительском вроде сидел Илья, если сильно прищурится. Даже в очках толком не разберёшь, что он там делал, но Петя сидел вообще с другой стороны, у открытой водительской двери. Сложно сказать, как долго он так простоял, глупо наблюдая из-за шторки, но догнала его фраза Лизы: — Ты тоже меня не слушаешь. Она осуждающе прошуршала пачкой чипсов и надула щёки. Миша тихо рассмеялся, съехав по стенке чуть вниз. — Прости. Задумался. — Он потёр переносицу под очками, думая, думая, думая. Нет, ему это точно противопоказано. — Но, знаешь, у меня есть подруга, которая круто прыгает тройные прыжки и каскады три-три. А ещё она обожает девочек, которые могут напакостить твоему брату. — I'm the champion here. — Она вскинула кулак вверх, явно довольная тем, что её проблемы были услышаны. А потом соскочила с кровати, чтобы в следующий момент оказаться на подоконнике. Всё-таки они точно были с Ильёй как две капли воды. — Он при-ду-рок, — снова выделила по слогам. Затарабанила ногами по стенке, не в силах усидеть на месте без движения. — But I'm sad without him. Ilya and I talk all the time. Миша почувствовал, как она ткнула его пальцем. — He got me when he was talking about you at the World Cup. — Она карикатурно закатила глаза, а потом рассеянно махнуло рукой. — So I didn't like you at first. — Надеюсь, что только сначала. — Иначе Мише будет ещё более неловко знать, что он довёл двух Малининых просто своим существованием… — You stole my chips. We're friends now. И это был финиш. Теперь у Миши совсем не получалось сдержать улыбку, хоть на душе и было паршиво. Но Лиза была такой… непосредственной. Тоже громкой, тоже смешной, но ещё без этой строгости к себе — довольно крошила чипсы на кровать, а потом сдавала все секреты брата. — Очень рад быть твоим другом. — Миша серьёзно протянул ей руку, и когда Лиза радостно её пожала, ему правда стало чуть легче. Наверное, был в этом всём какой-то смысл. Эта Олимпиада… Разве она только для медалей была нужна? Миша снова посмотрел в окно, где ничего не изменилось: машина стояла на месте, Илья с Петей о чём-то долго говорили, метеорит на планету не падал, а по двору не ходили зомби. Конца света не случилось. — Я собираюсь сказать твоему брату, какой он придурок. Лиза, приподнимая себя на руках, важно кивнула. — Fight him! И они ударились кулачками, когда Лиза перестала строить из себя гимнастку на снаряде. Но вниз Миша спустился тихо, как мышь, опасаясь нарваться на не закончившиеся разборки. На самом деле, ему не привыкать — в штабе часто кто-то с кем-то спорил, а Алексей Евгеньевич почти каждую тренировку вправлял Мише мозги, если тот расклеивался. У спортсменов к этому вырабатывается броня. Просто у Миши отягчающее обстоятельство — он влюблён. А ещё он задолбался. Всё вместе давало ужасное состояние, когда любое слово и взгляд истолковывались неправильно, в худшую из возможных сторон. — …You're acting like little kids. — Расслышал он, замерев на лестнице. — Ненавижу Олимпиаду. И вы все тоже. — Но она закончилась, пора с этим смириться. — No. Just don't start it again… — Шейн прав. — Вздохнула Татьяна, звякнув чем-то по столу. — Мы распугали всех детей, а должны были их поддерживать. Мы тут считали чужие медали, пока Петра вообще еле допустили до Олимпиады. Это некрасиво. Очень тихо, стараясь вообще ничем себя не выдать, Миша пробрался к входной двери, пока не передумал совсем. — Тебе же Петя не понравился. Ладно, это выше его сил. Миша замер, только сунув ноги в кроссовки, и положил руку на ручку двери, которая очень тихо щёлкнула. — Я передумала. Тем более, не мне решать, с кем Илье встречаться. Если ему нравится этот русский мальчик, то… — Стоп, что?! — Я неожиданно согласен. — Поддержал удивление Роман Юрьевич. — С чего такие выводы? — В этой комнате хоть кто-то может успокоить Илью одним словом? Миша, изо всех сил сдерживая нервные смешки, прислушался к многозначительной тишине. Возможно, не только Миша очевиден в своей слабости. — Танюш, мне не хочется тебя расстраивать, но, по-моему, всё гораздо проще, чем тебе кажется. Тем более есть семейная предрасположенность на особые отношения с соперниками. — В чей огород это камень? — Насторожился Розанов. — В Мишин. — С чего вы вообще взяли, что Илья хоть с кем-то встречается? Он зациклен на ваших четвертных прыжках. — Ты ведь их забирал с аэропорта — так что скажи нам, как всё было на самом деле. — Well, guys, it seems to me that we all need to drink now and get away from Ilya and his boys. Возможно, Мише всё-таки стоило удариться лбом о дверь, чтобы забыть этот разговор, который он точно не должен был слышать. Но это его отвлекло. Немножко. А на улице оказалось холодно, но брать куртку с крючка уже поздно. Он тихо выскочил за дверь, стараясь её прикрыть так же бесшумно, а потом тяжело выдохнул. Он умел абстрагироваться. Олимпиада это доказала. Но была разница между тем, чтобы временно отстраниться, взять паузу от навязчивых мыслей, а потом с ними разобраться — и тем, чтобы попросту молчать о чёртовом гигантском итальянском слоне в комнате. Может, ему всё-таки стоило выпить, прежде чем идти и высказывать Илье всё, что он думал? Миша прикусил язычок замка. Деваться всё равно некуда. Медленно, перебирая в голове сотню вариантов, что сказать, он подошёл к машине, стараясь особо не подслушивать, о чём там говорили Илья с Петей. Может, они обсуждали, какой Миша неудачник? Почему нет? — Тебе не холодно? Миша вздрогнул, испуганно поднял глаза на Петю, который вообще сейчас сидел на корточках. Ветер трепал его волосы, заставляя этим зрелищем задержать дыхание. Шайдорову противопоказано думать, особенно в присутствие Гуменника. Там сразу думалось о чём угодно, но не о серьёзных вещах. — Нормально. Я привыкший. — Миша пожал наивно плечами, обходя открытую дверь. Взгляд сразу наткнулся на Илью. Тот уткнулся локтями в колени, пальцами давил на глаза под очками, то ли чтобы унять головную боль, то ли чтобы скрыть, что плакал. Паршиво. Вся уверенность Миши разбилась вдребезги, как несчастная ваза. — У вас всё… — как же он ненавидел это слово, но другого просто не находилось, — нормально? Илья, поджав губы, сбивчиво кивнул. — Да. То есть нет. Жалко его стало, если честно, потому что сейчас Малинин казался совсем крошечным, волосы торчали из-под капюшона, коленки дёргались. Петя положил ладонь на дёргающееся правое колено, заставляя Илью успокоиться. Тот разочарованно выдохнул, убирая очки вовсе. И они наконец встретились с Мишей взглядами. Теперь Шайдоров не сомневался — Илья плакал. — Миш, нам нужно поговорить.