Where the Darkness Leads

      На завтрак Брун подаёт тарелку с дымящейся яичницей на толстом ломте хлеба, рядом лежат три поджаренные колбаски и горка тушёных грибов с луком. Кружку с медовухой он опускает на стол с таким грохотом, что янтарная жидкость плещется через край, оседая тёмными каплями на исцарапанной столешнице.       — За счёт заведения, — бурчит Брун, вытирая руки о фартук, и, не дожидаясь ответа, возвращается за барную стойку протирать и без того чистые кружки.       В ранний час в таверне почти пусто. За окнами едва брезжит серый рассвет, сквозь мутные стёкла пробивается его тусклый свет. В камине догорают угли, потрескивая на прощание. Кроме Странника, за соседним столом ещё сидит Они с тонкими красными рогами на лбу. При свете дня эти существа почти неотличимы от людей, но к ночи их рога наливаются кровью, кожа становится такого же багрового оттенка, а ногти вытягиваются в острые лезвия. Тогда вместо жареной утки они рвут зубами сырое мясо — любую живность, какая попадётся на охоте. Сейчас же Они лениво ковыряется в миске с кашей, косо поглядывая на Странника чёрными, как смоль, глазами. На большее пока не решается.       Лет тридцать назад, если ему не изменяет память, такой Они пытался сожрать и его. В глухом лесу, на границе с людскими землями. Пришлось тогда вырвать ему рога — они у них вместо сердца. Но не время придаваться прошлому.       Сегодня нужно явиться к Князю вампиров и выведать у него что-нибудь про Книгу Мёртвых. Странник обдумал, что можно предложить взамен на информацию. Перебрал в памяти все возможные варианты и пришёл к простому выводу — ничего. Если Книга Мёртвых окажется у Князя, он просто заберёт её силой. Незачем торговаться там, где можно просто взять.       Странник принимается за свой завтрак. Яичница горячая, желток растекается по хлебу, пропитывая мякиш. Колбаски сочно хрустят на зубах, грибы приправлены тмином — гномы умеют готовить сытно, без изысков, но с душой. Он отпивает добрую половину медовухи. Сладкая горечь разливается по пищеводу, приятно согревая, и оставляет на языке терпкое послевкусие.       Они за соседним столом отворачивается, опуская унылый взгляд на свою водяную кашу. Понимает, что этого мяса опробовать не сможет — своя жизнь дороже.       Странник доедает и вытирает губы тыльной стороной ладони, поднимаясь из-за стола. В глиняной тарелке остаётся только жирный след от яичницы. Он достаёт из кармана пару золотых монет и с лёгким звоном оставляет их рядом с пустой кружкой. Разворачиваясь в сторону выхода, он ловит довольную улыбку Бруна, который уже прикидывает в уме, сколько ещё можно содрать с такого щедрого постояльца. Странник коротко кивает ему и покидает таверну.       На улице сырость пробирает до костей, облизывая оголённые участки кожи холодным языком, но чёрный плащ с глубоким капюшоном спасает. Он поправляет кожаные перчатки, затягивая их потуже на запястьях, и идёт к конюшне. Бледные огоньки над улицами уже погасли.       Из конюшни выходит мальчишка-кицунэ и, завидев его, подбегает с широкой улыбкой, от которой его острые уши чуть подрагивают. Сегодня на нём всё те же залатанные штаны, но вместо жилетки — серая рубаха с высоким воротником, скрывающим худую шею. На ней болтается пожелтевший клык на кожаном шнурке.       — А вот и вы, господин! — голос у него звонкий, а в янтарных глазах пляшут весёлые искры. — Как вам спалось?       — Как на перине, — лениво бросает Странник, не меняясь в лице.        Мальчишка прыскает со смеху, глядя на него снизу вверх чуть насмешливо и восторженно одновременно. Он понимает, конечно, что никакой перины там и в помине не было, но шутку оценил.       — Ваш конь полностью вымыт и накормлен, — отчитывается он, выпятив грудь, словно стараясь выглядеть старше и серьёзнее. — Я ему даже морковку принёс с базара. Он сначала фыркал, а потом съел. Добрый конь, только важный очень.       — Как твоё имя, юноша? — впервые за всё время их знакомства Странник смотрит на него чуть пристальнее, чем просто на назойливого мальчишку.       Тот замирает на мгновение. Брови его взлетают вверх, рот приоткрывается, но он быстро берёт себя в руки и расплывается в широкой улыбке, от которой его острые уши дёргаются ещё сильнее, словно живут своей жизнью.       — Меня зовут Хару, господин, — мальчишка даже приосанивается, произнося своё имя, будто это титул.       — Чей клык у тебя на шее, Хару?       Хару опускает глаза на клык и сжимает его в кулаке так крепко, что костяшки белеют. А когда поднимает взгляд, его янтарные зрачки вспыхивают глубоким багрянцем. Воздух вокруг него будто становится холоднее.       — Это клык волка, — голос его звучит низко, в нём прорезается звериное рычание. — Клык убийцы, которому я перегрыз глотку.       Странник не меняется в лице, продолжая смотреть ему в глаза. Кицунэ и волки — враги от природы, потому такой ответ его не удивляет. Вероятнее всего, этот мальчишка родился с чистой кровью, иначе бы ему не хватило сил убить взрослого волка. А судя по размеру клыка — тот волк был намного старше его, прошедший не одну схватку. Для такого нужна не только сила, но и лютая злость, которая поднимается из самых глубин звериной сущности.       — Где твоя деревня? Почему ты подрабатываешь у гномов?       Багрянец в глазах Хару гаснет так же быстро, как и зажёгся, сменяясь обычной янтарной теплотой. Он пожимает плечами, и в этом жесте чувствуется безмерная усталость, которую дети не должны носить в себе.       — Моя деревня в восточных лесах, у Чёрного ручья, — Хару говорит спокойно, ничего не скрывает. — Я коплю золото, чтобы выкупить матушку у джиннов, — он сжимает клык ещё крепче, до боли в пальцах. — Вы же знаете, господин, им нельзя перегрызть глотку, как волкам.       — Твоя мать в этом городе? — голос Странника ровный, но в нём появляется внимание, которое он обычно не тратит на чужие истории.       Хару отводит взгляд на серые стены домов.       — Нет, она в Мирадже, — его голос становится тише, тоскливее. — Джинн пленил её разум и заставляет заниматься непристойными делами в публичном доме, только бы набить свои карманы золотом, — он произносит это ровно, словно смирившись, но в уголках глаз собирается влага, которую он яростно смахивает ладонью, не позволяя себе слабость. — Она даже не узнаёт меня, когда я прихожу.       Странник молча слушает. Если это правда — а он чувствует, что мальчишка не лжёт, — то ему не хватит золота, чтобы выкупить мать. Ни за год, ни за десять лет, ни за всю его жизнь. Джинны не торгуются. Они берут столько, сколько сами назначают, и цена золотом не ограничивается. Мирадж — их город со своими законами. Такими же жестокими, как и пустыня, в которой они родились.       — Где твой отец?       Хару молчит несколько секунд, теребя кожаный шнурок на шее. Пальцы его гладят клык, словно он находит в нём утешение.              — Моего отца изгнали из деревни ещё до моего рождения. Я даже не знаю, как он выглядит, — он поднимает глаза на Странника, и в них видна не по годам глубокая тоска. — Матушка говорила, что однажды он вернётся. Говорила, что он сильный и добрый и что он нас найдёт. Но… ещё не вернулся.       Тишина между ними повисает плотной завесой. Слышно, как Балам переступает копытами в стойле и фыркает, требуя внимания.       Странник смотрит на мальчишку: на курносый нос, на поникшие уши, на острые плечи, обтянутые серой рубахой. Потом переводит взгляд на клык, сжатый в маленьком кулаке. Такие истории он слышал сотни раз в разных концах света. Иногда за ними стояла правда, иногда — ложь, которую рассказывают, чтобы разжалобить прохожего.       Но взгляд Хару, когда он говорил о матери... такой не подделать.       Странник кладёт руку на его плечо и сжимает без лишней силы. Сквозь плотную ткань перчатки чувствуется, как дрожит худое тело.       — Береги клык, Хару, — голос низкий, ровный, но звучит с уважением. — Он стоит дороже золота. А твои родители вернутся к тебе. Не теряй надежду.       Хару смотрит на него большими глазами, в которых ещё блестят остатки невыплаканных слёз, и широко улыбается. Уши его дёргаются, выдавая искреннюю радость.       — Благодарю, господин, — он низко кланяется, прижимая кулак с клыком прямо к сердцу. — Я запомню ваши слова.       Странник кивает и идёт в конюшню. Тяжёлая дверь подаётся со знакомым скрипом. Внутри полумрак, слышится запах сена и лошадиного пота. Балам встречает его громким ржанием и нетерпеливо стучит копытами по земле, выбивая дробь. Он с усмешкой открывает стойло, позволяя ему выйти.       Всего одна ночь прошла, а Балам уже не выдерживает. Его зелёные зрачки вспыхивают в полумраке, когда он упирается лбом в висок Странника и трётся, словно осуждая за долгую разлуку. Тёплое дыхание с запахом морковки касается щеки, щекочет кожу. Странник обнимает его за шею, чувствуя под руками мощные мышцы, и размашисто проводит ладонью от холки до крупа.       — Я не могу взять тебя с собой к Князю, — говорит он, уткнувшись лицом в гриву. Голос его приглушён, но Балам слышит каждое слово. — Но если что-то пойдёт не так, можешь вырваться отсюда и разнести нижний город.       Балам громко фыркает и топает копытом так, что из-под подковы летят искры. Потом косится на Странника зелёным глазом.       — Хорошо-хорошо, верхушку тоже, — посмеивается Странник, трепля его по гриве. — Только гномов и мальчишку не трогай. Они не заслужили твоего гнева.       Балам всхрапывает, дёргает головой, но в конце концов согласно кивает. Его зелёные глаза смотрят на Странника с усталой снисходительностью и глубокой привязанностью.       Странник хлопает его по шее и отстраняется, поправляя плащ. Он одёргивает рукава, проверяет, хорошо ли сидят перчатки.       — Теперь можно и Князя вампиров навестить, — в голосе его проскальзывают ленивые, насмешливые нотки. — Как думаешь, я понравлюсь ему?       Балам так выразительно фыркает, что из ноздрей вырывается облачко пара. Странник усмехается уголком губ, но ничего не отвечает. Только треплет коня по гриве напоследок и разворачивается к выходу.       — Жди здесь. И без глупостей.       Балам провожает его взглядом до самых дверей конюшни, и даже когда тяжёлая створка закрывается, всё ещё смотрит в ту сторону.       Странник накидывает на голову капюшон, слыша, как вдалеке громыхает гром. Резкий порыв ветра налетает неожиданно, раздувая подол плаща. Где-то звякает ставня, кто-то торопливо закрывает окно. Он продолжает идти вперёд, замечая краем глаза, как торговцы мелких лавочек в спешке прячут товары под прилавки. Воздух тяжелеет, пахнет приближающейся грозой.       Вскоре вырастает Проклятый мост — массивное каменное сооружение, перекинутое через реку, которое разделяет нижний Вермиллион от верхнего. Внизу течёт река Скарлет. Вода в ней почти чёрная в предгрозовом свете. Но если долго вглядываться, можно заметить багровые отсветы на глубине.       Названа она в честь девушки-человека, которую здесь утопили за связь с волком. Странник слышал эту историю краем уха в тавернах, но не удивлялся. Вампиры ценят чистоту крови и не терпят в своём городе союзов с врагами. Скарлет стала напоминанием для всех, кто забывает об этом правиле. Говорят, что ночью на этом мосту можно увидеть её призрак.       Едва Странник ступает на мост, как чувствует холодную энергетику мёртвой, тянущуюся к нему из-под воды. Старый шрам на виске тут же начинает ныть. Он морщится, сжимая челюсть, и чувствует, как неприятная пульсация от шрама расходится по всей голове. Ветер здесь злее, пронзительнее, и в его завываниях слышен женский плач. Но он не оборачивается, ускоряя шаг.       Дальше начинается верхний Вермиллион. Здесь повсюду стоят роскошные особняки из тёмного камня, с изящными колоннами и витражами на окнах, за которыми угадываются богатые интерьеры. Из-за того, что вампиры предпочитают проводить время в обществе друг друга, а все праздники и приёмы проходят в основном по ночам, на улицах сейчас ни души. А в серых сумерках надвигающейся грозы город и вовсе кажется вымершим.       Найти особняк Князя несложно: он возвышается над всеми соседними зданиями своим величием и размахом. Трёхэтажный, с остроконечными башенками по углам, с высокими стрельчатыми окнами, за которыми виден лишь мрак. Вокруг — кованая ограда с пиками.       Странник доходит до широких ворот, останавливается на мгновение, окидывая взглядом открывающийся вид. За воротами — идеально подстриженный газон, словно каждую травинку здесь выравнивали вручную под пристальным надзором. Вдоль дороги, ведущей к главному входу, рассажены кусты кроваво-красных роз с крупными бутонами. Некоторые уже раскрылись, и от них исходит густой, приторно-сладкий запах крови.       Он распахивает ворота двумя руками и идёт по каменной дорожке вдоль кустов, чувствуя, как этот аромат заполняет лёгкие, оседая горечью на языке. Розы здесь питаются не простой водой.       Массивные двери особняка распахиваются. На крыльцо выходит высокий вампир в тёмно-синем камзоле, который вчера выслеживал его в переулке. Он низко кланяется, приложив руку к груди, замирает так на мгновение, а затем выпрямляется.       — Князь уже ожидает вас, — оповещает он ровным тоном.       Странник молча проходит внутрь, стягивая капюшон на ходу. Следом стягивает с плеч плащ, открывая свою обычную одежду: чёрная рубаха с переплетёнными тесёмками на груди, кожаные штаны, перчатки, плотно облегающие пальцы, и серебряный нож на поясе — единственное, что блестит в его облике.       Перед ним открывается роскошный зал, где высокие сводчатые потолки теряются в полумраке. Стены обиты тёмно-бордовым бархатом, который переливается тёмными волнами в свете десятков свечей в тяжёлых канделябрах. Две лестницы плавными изгибами ведут на балкон второго этажа, их перила позолочены и украшены затейливой резьбой в виде гроздьев винограда, переплетённых с терновником.       Повсюду картины в массивных позолоченных рамах. Портреты древних вампиров с пустыми глазами, в которых застыла вечность; мрачные пейзажи с чёрными деревьями и багровыми закатами; сцены охоты, от которых веет холодом минувших эпох. Художник, писавший их, явно знал цену каждой капле крови, пролитой на этих полотнах.       В углах стоят витрины с диковинками: старинные фолианты в коже, некоторые из них перетянуты цепями, словно внутри прячется нечто живое и опасное. Черепа в серебряных оправах, в их тёмных глазницах мерцают крошечные рубины, и кажется, что мёртвые видят недоступное живым. Амулеты из почерневшего металла, источающие тягучую древнюю магию. От них хочется держаться подальше, но взгляд отвести сложно.       Странник замирает в центре зала. Мраморный пол под ногами складывается в затейливый узор из светлых и тёмных плит. Он стоит неподвижно, но каждой клеткой кожи чувствует: особняк кишит кровососами. Они затаились в тенях и слушают.       — Добро пожаловать в мой дом, Странник, — властный, с бархатной хрипотцой голос звучит сверху.       Он поднимает голову. На балконе, опираясь обеими руками на резную перекладину, стоит Кассиан Гонтье. На его указательных пальцах пестрят массивные перстни: один с чёрным камнем, другой с кроваво-красным. Выглядит он обманчиво молодо, и стоит признать — хорош собой. На нём белая шёлковая рубаха, небрежно расстёгнутая у ворота, и чёрные брюки, заправленные в высокие сапоги. Тёмная чёлка падает на левый глаз, пряча его в тени и делая взгляд непроницаемым.       Странник позволяет себе лёгкое удивление, но виду не подаёт. Он ожидал увидеть кого-то более старого, с тяжёлым взглядом прожитых столетий. Впрочем, внешность не имеет значения, когда речь идёт о силе. Она может прятаться под любой личиной. Он не кланяется. Лишь чуть склоняет голову, прямо встречая холодный взгляд Кассиана.       — Сочту за честь быть вашим гостем, Князь, — его голос звучит ровно, с минимальной долей уважения, которую требуют правила приличия.       Кассиан хищно улыбается, обнажая кончики острых клыков. Но его улыбка не касается глаз.       — Прошу, поднимайся.       Вампир в камзоле подходит бесшумно, будто тень, и плавно протягивает руку. Странник отдаёт ему плащ, и тот принимает его с лёгким поклоном, после чего исчезает из виду.       Странник не спеша поднимается по лестнице. Кассиан ждёт его наверху, облокотившись на перила, и когда он оказывается рядом, толкает центральную дверь.       Огромная комната пульсирует в кроваво-красных тонах, словно живое сердце. Свечи в высоких витых подсвечниках горят ровным пламенем. Тени от них сплетаются, распадаются, тянутся друг к другу, заставляя пространство то сжиматься, то расширяться в такт неведомому ритму. В центре на низком резном столе расставлены яства: сочные фрукты, засахаренные орехи, тонко нарезанное мясо, маленькие пирожные и серебряный графин с тёмной жидкостью внутри.       На небольшом подиуме у стены сидят три девушки-вампирши. Их полупрозрачные платья струятся по телам, не столько скрывая, сколько подчёркивая соблазнительные изгибы. У одной в руках изогнутая арфа, у другой — лютня с длинным грифом, третья перебирает длинными бледными пальцами отверстия флейты. Они смотрят на них из-под полуопущенных ресниц, обещая не только музыку.       Кассиан приближается вплотную, почти касаясь губами уха Странника:       — Ты можешь выбрать любую, — его голос вкрадчив и мягок. — А хочешь — сразу всех. Они сделают всё, о чём ты попросишь.       Странник медленно скользит взглядом по вампирским красавицам. Они бесспорно прекрасны, но в его глазах не мелькает ни искры интереса, ни тени желания. Если бы вместо них здесь лежала Книга Мёртвых, он бы испытал настоящее удовольствие. А это — лишь красивая обёртка, за которой нет ни тепла, ни жизни.       Он поворачивает голову к улыбающемуся Кассиану. Его лицо не выражает ровным счётом ничего, кроме спокойного, почти скучающего равнодушия.       — Благодарю за такой роскошный приём, Князь, — голос его ровный и спокойный. — Но не думаю, что я достоин этого. Я всего лишь путник, случайно забредший в ваш город.       Кассиан с лёгкостью отмахивается, но в глубине его глаз на миг загорается что-то опасное.       — Не прибедняйся, — он кладёт ладонь Страннику между лопаток — уверенно, собственнически, словно уже считает его не просто своим гостем. — Пусть на тебе нет золота и шёлка, — он легонько подталкивает его к столу, — но твоя сила могла бы сровнять этот город с землёй, а кровь моих нимф омыла бы камни вместо дождя. Так что прошу — чувствуй себя как дома.       Последнее — это вряд ли. У Странника нет своего дома, а с тех пор как был, прошло уже более пятисот лет. Он не помнит, что значит — чувствовать себя как дома. Запах дорогих свечей, мягкие подушки, изысканная еда — всё это чуждо. Его стихия — это ветер в лицо, скрип седла под ним, холодные ночёвки в придорожных тавернах, где кусаются клопы, а хозяева стараются не смотреть в глаза постояльцам.       Однако портить отношения с Князем вампиров раньше времени нет никакой нужды.       Странник опускается на мягкие, расшитые золотом подушки и скрещивает ноги, по привычке опираясь рукой о колено, чтобы пальцы были рядом с ножом. После сытного завтрака гномов аппетит появится у него только к вечеру, но засахаренный орех из хрустальной вазы он всё же закидывает в рот и начинает громко хрустеть, нарушая идеальную тишину.       — Как тебе? — интересуется Кассиан, располагаясь на другом конце стола.       Он поднимает руку с чёрным перстнем, в глубине которого, кажется, шевелится древняя тьма, и едва заметно шевелит кончиками пальцев.       Его нимфы тут же начинают играть. Арфа, лютня и флейта сплетаются в тягучую, щемяще-печальную мелодию, от которой хочется закрыть глаза и вспоминать всё то, что лучше навсегда забыть.       — Слишком сладко, — коротко бросает Странник.       Вслед за его голосом за окном вдруг вспыхивает ослепительная молния, на короткое мгновение выхватывая из полумрака их лица. Странник видит отражение свечей в глазах Кассиана. Они горят в его чёрных зрачках адским огнём. И почти сразу же в стекло начинает барабанить дождь: сначала робко, потом всё сильнее, словно само небо решило обрушиться на Вермиллион всей своей мощью.       — С этими орехами отлично сочетается вино, — отмечает Кассиан, хватаясь за серебряный графин и наполняя два тяжёлых бокала.       В пляшущем свете свечей тёмная густая жидкость кажется настоящей кровью. Он протягивает один бокал Страннику, на миг соприкасаясь с его пальцами, и тут же подносит свой к губам, делая медленный, смакующий глоток.       — Князь, позволите задать вам вопрос? — Странник принимает бокал, но не торопится пить.       Кассиан откидывается на подушки и кивает с ленивой грацией.       — Я весь внимание.       — Я заметил вашу коллекцию при входе, — Странник кивает головой в сторону двери, за которой остался большой зал с витринами и диковинками. — Она по-настоящему впечатляет. Могу ли я посмотреть её полностью?       Кассиан прячет довольную ухмылку. Тёмная жидкость касается его губ, и кажется, будто он сейчас рассмеётся. Но по его лицу скользит лишь лёгкая тень усмешки, тут же исчезая. Из-за чёлки и общего полумрака комнаты прочесть его истинное выражение невозможно.       Но Странник делает ставку на то, что Кассиан заинтересован. Вампиры любят хвастаться своими богатствами. Это их маленькая тщеславная рана, которую легко задеть, если знать, куда надавить.       — Странник, — произносит Кассиан низким, вкрадчивым голосом, — давай будем честны друг с другом, — он ставит бокал на стол и подаётся вперёд. — Ты думаешь, что найдёшь в моей коллекции то, зачем на самом деле приехал в Вермиллион?       Странник едва заметно приподнимает бровь, изображая лёгкое удивление.       В комнате становится неожиданно тихо, несмотря на шум дождя за стеклом и игру инструментов в умелых пальцах.       — Почему вы уверены, что я что-то ищу? — с ленцой спрашивает он, наконец поднося бокал к губам и делая маленький глоток.       Кассиан прищуривается.       — Потому что такие, как ты, всегда что-то ищут, — голос его мягок, почти ласков, но от этой ласки веет могильным холодом. — Что-то опасное и очень, очень интересное, — он наклоняет голову набок, и чёлка почти полностью закрывает левый глаз. — Неужели это... какая-то драгоценность?       — Драгоценности меня не интересуют.       Странник делает более глубокий глоток, позволяя себе насладиться сгустившимся напряжением. На языке разливается терпкий, насыщенный вкус спелой вишни и старого дуба. Хорошее вино, выдержанное, — другого в таком доме и быть не может. Он оставляет бокал на столе и тянется за орехом. Закинув в рот, вновь начинает громко хрустеть.       — Я вчера заходил в библиотеку Моры, — он неотрывно смотрит на Кассиана, ловя каждую его эмоцию. — Давно хотел в ней побывать. У неё отличное собрание книг, и сама она довольно радушно приняла меня.       Кассиан замирает. Всего на долю секунды, но Странник замечает лёгкое напряжение в его плечах. Взгляд его становится жёстче, острее, но голос остаётся всё таким же любезным.       — У нас пакт. Мы не вмешиваемся в дела друг друга.       — Вот как, — Странник задумчиво жуёт орех, глядя на тени от свечей. — И она ни разу его не нарушила?       — Мора порядочная ведьма, — в голосе Кассиана проскальзывает искреннее уважение. — Одна из немногих. У неё есть свои тайны, но они никогда не вредили ни моим вампирам, ни этому городу. У меня нет ни малейшей причины лезть в её библиотеку.       Странник медленно кивает, обдумывая услышанное. Затем допивает вино одним большим глотком, чувствуя, как тепло разливается по телу.       Кассиан — сама любезность, и даже не пытается как-то ловко увильнуть от прямых вопросов. Его пакт со старой ведьмой лишь подтверждает то, что Странник уже подозревал: Книги Мёртвых у Моры нет, и вряд ли она вообще знает, где её можно найти. Иначе расстановка сил в этом городе была бы совсем иной.       Это досадно, но не критично. Просто ещё один ложный след.       Странник ставит пустой бокал на стол и поднимает глаза на Кассиана, встречая его внимательный взгляд.       — Вы предложили быть честными друг с другом, — напоминает он, получая в ответ осторожный, почти незаметный кивок. — Тогда расскажите мне об истинной цели вашего приглашения.       Кассиан продолжает смотреть ему точно в глаза, но его челюсть заметно напрягается, отчего желваки играют под бледной кожей. Уголок губ Странника едва заметно ползёт вверх, и он неторопливо тянется за ещё одним орехом.       — Любопытство, — разводит руками Кассиан. — Порок всех живых и неживых. Ты довольно известная личность в определённых кругах. Мне такие всегда... интересны.       — Вы ошибаетесь, — Странник дожёвывает орех, облизывает губы. — Во мне нет ничего интересного.       — Скромность тебе совсем не идёт, — тот небрежно откидывается на подушки. — Стоит тебе появиться в любом городе, как тут же разносятся слухи по всем тёмным закоулкам. Нежить не решается переходить тебе дорогу. Тебя уважают, даже не зная твоего настоящего имени, — он делает паузу, глядя на него с чуть сдвинутыми бровями. — Ты считаешь, что это не достойно моего интереса?       Странник молчит некоторое время, не зная, есть ли на этот вопрос правильный ответ. Да и он не имеет для него особого значения. Все эти разговоры об уважении, интересе, любопытстве — пустота.       Однако одно ему ясно: Кассиан что-то скрывает. Он не просто так пригласил его, не просто так поит дорогим вином и кормит засахаренными орехами. Но Странник не торопится делать поспешных выводов и строить планы по тому, каким лучше заклинанием разрушить этот шикарный особняк, чтобы найти в его стенах то, что ему нужно. Пока рано.       — Меня уважают из страха, — просто говорит он, глядя в глаза. — Именно то, что обо мне никто ничего не знает, и заставляет бояться.       Странник тянется за ещё одним орехом, давая Кассиану время обдумать его слова. Хруст раздаётся особенно громко.       — И вы тоже боитесь меня, Князь, — с уверенностью заключает он.       Кассиан замирает. Рука с бокалом застывает на полпути к губам. Через мгновение он начинает тихо, бархатно смеяться, но без прежней лёгкости.       — «Боитесь», — задумчиво повторяет он. — Давно мне никто не говорил такого в лицо.       — Говорю то, что вижу.       Грустная мелодия жалобно тянется в тишине между ними, словно сами инструменты роняют слёзы. Дождь продолжает хлестать по стеклу. Кассиан долго смотрит на Странника, не отрываясь ни на миг.       — Хорошо, — его голос становится жёстче, холоднее, когда он наконец говорит. — Допустим, ты прав. Я на самом деле... насторожен, — он делает паузу, подбирая слова. — Но не потому, что боюсь лично тебя. А потому, что не знаю, что ты ищешь и что случится с моим городом, когда ты это найдёшь.       Странник плавно проводит ладонями по штанам и поднимается с подушек. Кассиан в мгновение ока вскакивает следом — движение настолько быстрое, что человеческий глаз не уловил бы его. Между ними искрит напряжение, но лица обоих остаются равнодушными, словно этот разговор никого не коснулся.       — Я не враг твоему городу, — наконец произносит Странник, делая шаг в сторону двери, но останавливается, бросая напоследок через плечо: — Но если в твоей коллекции окажется то, что мне нужно, — я вернусь.       Кассиан сверлит взглядом его спину, ощущая, как напряжение пульсирует в каждой клетке бессмертного тела. Он больше не пытается выдавить из себя вежливую улыбку. Лишь проводит языком по клыкам, чувствуя, как они покалывают.       — Ты так уверен, что я не спрятал это там, куда ты не сможешь войти? — бросает он вслед.       Странник оборачивается к нему с холодом в глазах, и в них, в отличие от перстня Кассиана, клубится настоящая тьма.       — Таких мест не существует.       Он выходит из комнаты не спеша и тихо прикрывает за собой дверь, словно не хочет кого-то побеспокоить лишним шумом. А может, просто не желает резать сверхчувствительный слух вампиров, которые, несомненно, подслушивали весь их разговор.       Кассиану плевать на них.       В нём клокочет такая ярость, что хочется рвать глотки голыми руками. Он хватает низкий стол с остатками яств и швыряет его в стену. Раздаётся громкий хруст дерева, а его обломки разлетаются по всей комнате. Вся еда валяется, а вино из разбитого графина растекается по мраморным плитам кровавыми змеями, впитываясь в рядом лежащие подушки.       Мелодия обрывается. Вампирши прижимаются друг к другу, прикрывая лица инструментами. Если бы их сердца могли биться, они бы сейчас сломали рёбра и вылетели из груди.       — Вон, — сквозь зубы цедит Кассиан, не глядя на них.       Вампирши исчезают быстрее, чем тени от первых лучей рассвета.       Кассиан начинает мерить шагами комнату, сжимая и разжимая пальцы. Его ярость облепляет липкая паутина страха, от которого чёрные зрачки начинают бегать по разбросанным засахаренным орехам на полу. Он ненавидит это чувство. Ненавидит, когда что-то выходит из-под контроля.       Он — Князь вампиров. Его боятся. Ему подчиняются. Он правит этим городом пятьсот лет. Но этот чёртов маг смотрел на него как на пустое место, словно он всего лишь пыль под его грязными ботинками.       Но хуже другое: Кассиан знает, зачем Странник приехал в Вермиллион. Здесь есть только одна драгоценность, ради которой он сам готов сровнять этот город с землёй и перебить всех своих вампиров, не моргнув глазом.       Гадкий маг хочет отнять у него самое ценное. Иной причины здесь быть не может.       — Он не получит тебя, — шипит он сквозь сжатые зубы.       Кассиан вмиг оказывается у двери. С грохотом распахивает створки и взлетает по лестнице на третий этаж. За считанные секунды он уже стоит у чёрной двери в конце коридора — единственной двери во всём особняке, которую всегда держат запертой. Он снимает с пальца перстень с кроваво-красным камнем и вставляет его в едва заметный отсек в центре двери. Камень вспыхивает алым, признавая хозяина. Он поворачивает перстень вправо, и внутри стены раздаётся щелчок механизма.       Двери плавно открываются, словно приглашая войти.       Внутри — роскошная комната, которая похожа на красивую шкатулку. Стены обиты тёмно-синим бархатом, расшитым серебряными нитями, которые мерцают в свете свечей, словно звёзды на ночном небе. Половину помещения занимает огромная кровать под прозрачным балдахином из тончайшего шёлка. На столике аккуратно стоят фрукты и вино, к которым никто не прикасается.       В центре этого великолепия на краю кровати сидит самое прекрасное существо, какое только могла создать природа — фейри.       Силуэт его тела выточен с такой тщательностью, словно сама вселенная взяла самые совершенные линии и сплела их воедино. Тёмные мягкие волосы обрамляют прелестное лицо с алыми губами, слегка припухшими от частых покусываний, и глаза с мягким фиолетовым свечением. Он сидит в одной тонкой тунике из белого батиста, прижав стройные ноги к груди и обхватив колени руками. Поза защитная, но в ней — гордость загнанного в угол существа. На тонких запястьях блестят нефритовые браслеты, плотно прилегающие к коже.       В самых прекрасных глазах, какие только видел свет, горит чёрная ненависть. Она плещется там, как лава в кратере вулкана, готовая выплеснуться и сжечь всё вокруг. Но когда двери за спиной Кассиана захлопываются, фейри вздрагивает. Губы его поджимаются, взгляд падает вниз, пряча ненависть глубоко внутри.       — Моя драгоценность, — ласково обращается к нему Кассиан, но во взгляде клубится тьма.       Он в мгновение ока оказывается рядом с кроватью. Пальцы его смыкаются на тонком батисте и одним рывком разрывают тунику на теле фейри. Ткань расходится с тихим треском, обнажая бледную кожу, точёные ключицы и тонкую талию.       Фейри дёргается, пытаясь отползти, но Кассиан нависает сверху, прижимая его к подушкам тяжестью своего тела. Его холодные ладони ложатся на стройные бёдра и разводят их шире, чтобы устроиться удобнее. Пальцы впиваются в нежную кожу, оставляя багровые следы, которые завтра станут синяками.       Кассиан утыкается носом прямо в ароматную шею, чувствуя губами быстро бьющуюся жилку. Он вдыхает цветочный запах кожи и закатывая глаза от удовольствия.       — Моя драгоценность, — выдыхает он, чувствуя, как хрупкое тело под ним напрягается до дрожи. — Никому тебя не отдам.       Он резко впивается клыками в нежную шею. Первая капля крови ударяет в язык огненной вспышкой. Фейри вздрагивает всем телом, но молчит, сжимая мягкое покрывало в кулак.       Кассиан закрывает глаза, глотая одурманивающую кровь большими глотками, чувствуя, как она растекается по телу жаром, затуманивает разум, лишает последних крупиц самообладания.       Кровь фейри — самая сладкая и желанная для вампира. Она сводит с ума, не позволяет остановиться. Она пьянит сильнее любого вина, пленит так же, как и красота того, в ком течёт.       Особенно если фейри чист и невинен.       Кассиан сжимает бёдра ещё сильнее, вдавливая пальцы в плоть, и слышит, как фейри коротко мычит сквозь стиснутые зубы — сдерживает себя, а он это ненавидит. Он заставляет себя разорвать самую сладкую в мире связь. С уголка его губ срывается алая капля, падая на разорванную ткань туники. Он резко хватает фейри за подбородок, заставляя его взглянуть на себя.       — Он не заберёт тебя у меня, — сквозь зубы цедит Кассиан. — Я никому тебя не отдам, Чонгук. Ты только мой, — он наклоняется ближе, почти касаясь губами его губ, чувствуя прерывистое дыхание на своём лице. — Только мне принадлежишь.       Чонгук молчит. Только сжимает зубы сильнее, чувствуя, как боль от хватки на подбородке пульсирует в такт сердцебиению. Из двух дырок на шее сочится кровь, противно стекая по коже на подушку. Он чувствует, как Кассиан сильнее вдавливает его тело в матрас, и видит перед собой глаза, затянутые кровавой пеленой.       Внутри его сотрясает дрожь, которую он не может контролировать. Он хочет остановить своё сердце, которое бьётся о рёбра как ненормальное.       — Скажи что-нибудь, — шепчет Кассиан в самые губы. — Кроме того, что ненавидишь меня. Я это вижу в твоих прекрасных глазах. Попроси меня о чём-нибудь. Умоляй не прикасаться к тебе.       Но Чонгук продолжает молчать. Даже когда чужая рука скользит с бедра на тонкую талию и сжимает её, даже когда поднимается выше, и большой палец задевает розовую бусину соска, вызывая непроизвольные мурашки по всему телу.       Кассиан позволяет себе рядом с ним только такие прикосновения. Никогда не заходит дальше. Он оберегает свою драгоценность от чужих глаз, от чужих рук, от самого себя. Хотя сдерживать себя рядом с Чонгуком становится всё сложнее. Его кровь, его запах, его красота — они будоражат, стирают границы между здравым смыслом и безумием.       — Не молчи, — просит Кассиан, и в его голосе слышится мольба. — Пожалуйста.       Он отпускает его подбородок и ведёт носом от щеки до ключиц, вдыхая запах кожи. Чонгук зажмуривается, пытаясь уйти в тёмный уголок сознания, где нет этого бесконечного кошмара. Но не получается, когда Кассиан резко переворачивает его на живот. Туника спадает с плеч, открывая бледную спину.       Кассиан впивается клыками в его плечо, издавая томный стон. Он прижимается вплотную к обнажённым ягодицам, крепко обнимая за талию, чувствуя, как напрягается каждый мускул под ним. А оторвавшись от плеча, зализывает место укуса, собирая языком выступившую кровь.       И чувствует, как Чонгука передёргивает от отвращения. Это движение рефлекторное, но оно бьёт сильнее пощёчины. Кассиан резко хватает его за волосы, вжимая лицом в подушку, и наклоняется к самому уху.       — Ты думаешь, что Странник спасёт тебя? — шипит он, и его голос срывается на низкий рык, от которого стынет кровь. — Думаешь, я позволю этому случиться? — его пальцы сжимаются сильнее, дёргая голову Чонгука назад, заставляя выгнуться. — С ним тебе будет хуже, чем со мной. Ты даже не представляешь, какие твари бродят по этому миру. Только я могу позаботиться о тебе. Только я могу защитить.       Чонгук сжимает зубы, чувствуя острую боль в районе лопатки, когда Кассиан вновь вгрызается в его тело. Острые клыки входят глубоко, с жадностью. Новая волна боли сжигает последние силы. По его щекам скатываются слёзы, оставляя мокрые дорожки на коже, но он не издаёт ни звука.       За два года плена он научился молчать и терпеть.       Чонгук понятия не имеет, кто такой этот Странник. Но по тому, с какой ненавистью произносится это имя, понимает главное: Кассиан сильно нервничает, боится.       На протяжении двух лет Кассиан пьёт его кровь. Жадно, самозабвенно, каждый раз теряя контроль. Трогает везде, где захочет. Смотрит на него глазами, полными безумной одержимости, в которых плещется такая тьма, что хочется просто раствориться в воздухе.       Чонгук устал просыпаться в этой комнате. Устал от мерзких прикосновений, от острой боли, от изматывающего страха. Он искренне желает, чтобы это закончилось. Поэтому пусть этот Странник найдёт его и убьёт.       Сам он не может. В этой комнате нет ничего, кроме тошнотворного запаха собственной крови, тяжёлых портьер, скрывающих заколоченные окна, и огромной кровати, на которой изо дня в день ему причиняют боль.       Кассиан замирает, чувствуя, как тело под ним обмякает. Он отстраняется, медленно разжимая пальцы в волосах, и замечает, что бледная кожа Чонгука приобрела серый оттенок.       Чёрт.       Он выпил слишком много. Но как же тяжело сдерживать себя рядом со своей драгоценностью. Как же тяжело остановиться, когда его кровь — самое совершенное, что существует в этом мире.       — Поешь, — хрипло произносит Кассиан, поправляя влажные волосы на лбу Чонгука. — И обработай свои раны. Завтра ты должен выглядеть безупречно.       Завтра. Бесконечная череда одинаковых дней, в конце каждого из которых — боль и темнота.       Кассиан поднимается, поправляя одежду. Смотрит на бледное, измождённое тело Чонгука, на его разорванную рубашку и манящую кровь, всё ещё сочащуюся из ран. В его глазах сверкает удовлетворение. Он разворачивается и идёт к двери, но останавливается на пороге. Чуть поворачивает голову, не глядя на Чонгука.       — Знаешь, — тихо произносит он, — иногда мне кажется, что это не я держу тебя в плену. А ты — меня.       Дверь закрывается. Потайной замок щёлкает, вновь запирая внутри.       Чонгук остаётся лежать неподвижно, ощущая, как наволочка прилипла к мокрой щеке. В повисшей тишине слышен треск свечей и далёкий шум дождя. Следы от укусов пульсируют огненной болью, а слабость разливается по телу тяжёлой волной.       Но кроме этого, Чонгук чувствует внутри себя крошечный огонёк. Этот огонёк тёплый, живой, не дающий закрыть глаза и просто умереть. Он поможет ему дождаться незнакомца, которого называют Странником.       Впервые за два года на бледных губах появляется слабая улыбка. Этот кошмар скоро прекратится.