В твоём раю нет ангелов

Общежитие встретило Рен мертвой, удушливой тишиной. После разрушительного вихря на кладбище стены её каморки казались еще более тесными, почти игрушечными. Всего сутки назад она сидела здесь, глядя в стену и чувствуя себя сломанной куклой, которую по ошибке забыли в живом мире. Тогда безнадежность была густой, как патока: она лишала воли, заставляла проваливаться в сон и желать, чтобы иней в крови наконец добрался до сердца. Но теперь всё изменилось. В груди вместо липкого страха поселился холодный, острый стержень. Она всё еще боялась — боялась себя, Джирайи, будущего, — но этот страх больше не парализовал. Он гнал её вперед. Рен подошла к своему футону и опустилась на колени. Колени, которые теперь могли болеть. Колени, которые чувствовали жесткость пола. Это была её самая дорогая плата за право быть здесь. В углу комнаты сиротливо жалась плетеная корзина. Её принесли из госпиталя вместе с ней, сказав, что это всё, что уцелело при разборе завалов дома Хокаге. Рен не притрагивалась к ней все эти дни. Она боялась, что, открыв крышку, выпустит призраков, с которыми не сможет совладать. Она боялась запаха имбирного печенья, который до сих пор стоял в её волосах. Дрожащими пальцами она откинула плетеную крышку. Сверху лежал плотный сверток из темно-синей ткани, перевязанный грубой бечевкой. Когда Рен взяла его в руки, она ощутила странную тяжесть — не физическую, а магическую. Развернув ткань, она замерла. Это не было старое платье или памятная безделушка. В руках Рен лежала тренировочная форма. Черная сетчатая кольчуга, плотные кожаные наручи и длинный темно-синий плащ из тяжелой ткани, подбитый чем-то мягким и теплым. Под ворохом одежды обнаружился узкий кожаный пояс с подсумком для кунаев и… свиток. Потрепанный, с пожелтевшими краями, запечатанный восковой спиралью Узумаки. Рен почувствовала, как горло перехватило судорогой. Она узнала этот свиток. Она видела его в руках Кушины, когда та, смеясь, пыталась объяснить ей теорию запечатывания, пока на плите кипел суп. На дне корзины лежал небольшой клочок бумаги и протектор. Почерк Кушины — размашистый, небрежный, полный той самой энергии, которой сейчас так не хватало Конохе, — ударил по глазам сильнее, чем яркий свет. «Рен-тян, я видела, как ты смотришь на Минато, когда он возвращается с миссий. В твоих глазах — не просто любопытство, в них ярость и жажда движения. Ты — Узумаки, и кровь внутри тебя рано или поздно потребует выхода. Минато сказал, что ты особенная, и я верю ему больше, чем самой себе. Когда ты наденешь это, помни: холод в твоих руках — это не проклятие и не болезнь. Это твой ледяной щит. Носи его с гордостью. И не вздумай простудиться, даттебане!» Рен прижала записку к груди, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. Каждое слово впивалось в неё, как игла. Кушина знала. Еще тогда, когда Рен только пробовала стоять на ногах, Кушина видела в ней шиноби. Она готовила её к этому пути, даже когда сама Рен мечтала лишь о тихих прогулках по мосту. Это был подарок из прошлого, ставшем тенью, но он светил ярче, чем утреннее солнце. Кушина не просто оставила ей одежду. Она оставила ей благословение. Рен встала и начала переодеваться. Кольчуга холодила кожу, заставляя чакру внутри отозваться легким покалыванием. Кожаные наручи плотно охватили запястья, словно чужие руки, поддерживающие её. Когда она накинула плащ и затянула пояс, отражение в мутном зеркале ванной заставило её вздрогнуть. Из зеркала на неё смотрела девушка с картинки, которую она когда-то считала вымыслом. Алые волосы, ледяной взгляд и решимость, замешанная на чистом, дистиллированном горе. Она больше не была бесполезной. Она была Узумаки Рен. И у неё был наставник, который ждал её у ворот. Рен аккуратно сложила записку и спрятала её в потайной карман плаща, прямо у сердца. Она чувствовала, как Кушина словно всё еще ведет её за руку, направляя прочь из этой обшарпанной комнаты, прочь из города призраков. Она оглядела свою каморку в последний раз. Рыжий кран всё так же отсчитывал секунды: кап, кап, кап. Но теперь этот звук больше не казался ей отсчетом времени до смерти. Это был метроном, задающий ритм её новой жизни. Рен подхватила свиток, закрепила его на поясе и вышла, не оборачиваясь. Дверь за спиной захлопнулась с сухим щелчком, отрезая прошлое окончательно. Впереди был туман, Саннин и бесконечная дорога, на которой ей предстояло научиться не просто дышать, а разить холодом каждого, кто посмеет посягнуть на её новый рай. Ощущение чужого присутствия было колючим, почти осязаемым. Оно тянулось за ней по узким коридорам общежития, скользило по выщербленным ступеням и выплескивалось на пустынную улицу вслед за её шагами. Рен не оборачивалась. Она знала этот взгляд — он преследовал её с самого госпиталя. Холодный, аналитический, пронизанный глубокой, затаенной болью и бесконечным подозрением. Какаши. Он не скрывался профессионально, как подобало шиноби его ранга. Возможно, он просто не считал нужным таиться от девчонки, которая ещё вчера захлебывалась в рыданиях у могильной плиты. Или же он хотел, чтобы она знала: он здесь. Он видит. Рен шла к воротам через разрушенные кварталы, и каждый её шаг по битому камню отдавался в висках. Новая форма сидела идеально, но сетчатая кольчуга под плащом казалась непомерно тяжелой. Острое осознание того, что на её открытом плече сейчас багровеет печать Узумаки — те самые линии водоворота, которые Кушина носила с такой гордостью, — жгло кожу. Когда впереди показались массивные створки главных ворот Конохи, окутанные предрассветным туманом, Рен резко остановилась. Джирайя уже был там — массивная тень, подпирающая стену. Но Рен не пошла к нему сразу. Она развернулась к ближайшим зарослям кустарника, чьи листья пожухли от ночного заморозка. — Я знаю, что ты здесь, — голос её прозвучал хрипло, надтреснуто. — Выходи. Тишина затянулась на несколько секунд. Затем ветки шелестнули, и из серой мглы отделился силуэт. Какаши замер в пяти шагах от неё, скрестив руки на груди. Его пепельные волосы сливались с туманом, а маска делала лицо абсолютно непроницаемым. В его глазу, однако, промелькнула тень мимолетного удивления — он явно не ожидал, что она засечет его так рано. Или вообще засечет. — У тебя острые чувства, — сухо заметил он. Его взгляд скользнул по её новой одежде, на мгновение задержавшись на алых прядях, выбившихся из-под капюшона. Рен сглотнула, чувствуя, как неловкость сковывает горло. Ей хотелось крикнуть что-то дерзкое, защититься от его вечного осуждения, но вместо этого она сделала шаг вперед. — Какаши… — она запнулась, глядя на свои носки, испачканные в дорожной пыли. — Я… я хотела сказать. Прости. За то, что было на кладбище. Хатаке не пошевелился. Он казался изваянием, частью этой туманной, мертвой тишины. — Я наговорила лишнего. Орала на тебя, обвиняла… — Рен подняла на него ледяные глаза, в которых сейчас плескалось лишь искреннее сожаление.— Я знаю, что тебе не легче, чем мне. Просто… мне нужно было, чтобы кто-то был виноват больше, чем я сама. Это было малодушно. Какаши молчал долго. Так долго, что Рен захотелось провалиться сквозь землю. Она уже собиралась развернуться и уйти, когда он наконец заговорил. — Не извиняйся за слабость перед мертвыми, Рен, — его голос был тихим, почти лишенным интонаций, но в нем больше не было той режущей стали. — Это единственное место, где нам позволено быть честными. Он подошел чуть ближе, и Рен невольно напряглась, но он лишь поправил протектор на лбу. — Ты надела её вещи, — это не был вопрос. Его взгляд снова вернулся к спирали Узумаки на её плече. — Кушина-сан… она бы оценила. Но помни: этот герб не просто рисунок. Это мишень. Теперь ты официально одна из нас. А значит, спокойных ночей у тебя больше не будет. Рен горько усмехнулась. — У меня их и так не было. Прощай, Какаши. Постарайся… не зацикливаться на этом месте. Она хотела сказать что-то ещё, возможно, попросить его присмотреть за Наруто, но вовремя прикусила язык. Любое лишнее знание сейчас могло стать роковым. Она просто коротко, по-военному кивнула ему, подражая жестам шиноби, которые видела в госпитале. — До встречи, — отозвался он. Это не было теплым прощанием. Это была констатация факта двух выживших, чьи пути еще не раз пересекутся на пепелище этой истории. Рен развернулась и зашагала к Джирайе. Она чувствовала, как взгляд Какаши продолжает провожать её, пока она не поравнялась с Саннином. — Ну что, закончила свои проводы? — проворчал Джирайя, отлепляясь от стены. — Молодежь нынче такая сентиментальная… Идем, малявка. Нас ждет дорога! Они вышли за ворота, и туман Страны Огня мгновенно поглотил их. Рен не оборачивалась. Она знала, что за её спиной остался город, который она не смогла спасти, и мальчик, который стал её первым и последним связующим звеном с той Конохой, которой больше не существовало. Теперь её миром была дорога, а её Богом — Саннин, чей плащ мерно хлопал на ветру впереди.

***

Дорога не прощала слабости. Коноха исчезла за пеленой тумана и густой зеленью лесов Страны Огня так быстро, будто её и вовсе никогда не существовало. Джирайя задал темп, который для Рен, еще недавно прикованной к постели, казался изнурительным марафоном. Он не оборачивался, не спрашивал, не болят ли её ноги, и не предлагал сделать глоток воды. Его широкая спина и мерный топот тяжелых сандалий стали для неё единственным ориентиром в этом бесконечном зеленом лабиринте. К вечеру, когда тени деревьев вытянулись в уродливые костлявые пальцы, а ноги Рен превратились в два тяжелых свинцовых бруса, Джирайя наконец остановился. Они вышли к небольшой прогалине у подножия древнего, поросшего мхом утеса. Рядом ворчал неглубокий ручей, чьи воды в сумерках казались черными и маслянистыми. Рен едва не рухнула на землю, но взгляд Саннина, тяжелый и оценивающий, заставил её выпрямить спину. — Не расслабляйся, малявка, — хмыкнул он, сбрасывая свой массивный свиток на траву. Звук удара был таким тяжелым, будто упала скала. — В лесу отдых нужно заслужить. Видишь те ветки? Он указал на кучу сырого валежника, пропитавшегося дневной влагой и туманом. — Разжигай. Без огнива, без спичек и без посторонней помощи. Только твоя чакра. Рен растерянно моргнула, переводя взгляд с мокрой древесины на свои дрожащие ладони. — Но… Джирайя-сама, вы же знаете. Моя стихия… она холодная. Я не умею обращаться с огнем. Кушина говорила… — Кушины здесь нет, — резко оборвал её Саннин. Он присел на поваленное дерево и начал неспешно набивать свою трубку. — Твой кеккей-генкай — это твоё проклятие до тех пор, пока ты не научишься контролировать основу. Если ты не можешь согреть ладони своей энергией, твой лед однажды доберется до твоего сердца и остановит его. Считай это тренировкой выживания. Если через час костра не будет — спать будешь в инее. Рен опустилась на колени перед кучей веток. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Внутри, в самом центре её существа, там, где у шиноби пульсирует источник силы, она чувствовала знакомый холод. Он не был злым, он просто был… абсолютным. Стоило ей потянуться к чакре, как она послушно текла к кончикам пальцев, но вместо тепла воздух вокруг рук начинал вибрировать от мороза. — Сосредоточься не на результате, а на движении, — донесся сквозь сумерки голос Джирайи. — Жизнь — это трение. Трение — это тепло. Твоя энергия застаивается, замерзает в лед еще до того, как покинет каналы. Разгони её. Заставь её кипеть. Рен стиснула зубы. Она прижала ладони к мокрой коре дерева. Разгони её. Она представила, как частицы энергии внутри неё начинают сталкиваться друг с другом, как они ускоряются, превращаясь в неистовый рой. Но привычка была сильнее. Стоило ей приложить усилие, как из ладоней вырвался резкий поток холода. С хрустом ветки покрылись толстым слоем сизого инея. — Черт! — вскрикнула она, отдергивая руки. Пальцы болели от обморожения, кожа покраснела и пошла мелкими трещинами. — Это бесполезно! Я просто ледяная статуя, Джирайя-сама! У меня ничего не выйдет! Саннин даже не шелохнулся. Огонек в его трубке мерно разгорался и гас. — Минато никогда не говорил «у меня не выйдет». Даже когда он создавал Расенган и его ладони превращались в кровавое месиво от давления чакры. Он просто пробовал еще раз. И еще. И еще тысячу раз. Упоминание Минато подействовало как пощечина. Рен снова посмотрела на свои руки. Те самые руки, которые Кушина грела в своих ладонях. Те самые руки, которыми она обнимала Минато в ту последнюю ночь. Она снова опустила их на дерево. На этот раз она не пыталась создать огонь. Она пыталась создать жизнь. Она вспомнила то тепло, которое исходило от Кушины, когда та смеялась. Это не был жар пожара, это было мягкое, пульсирующее тепло солнца. Рен начала медленно, почти медитативно вращать чакру внутри ладоней. Она чувствовала, как лед внутри сопротивляется, как он пытается сковать её каналы. Но она была упрямее. В какой-то момент под кожей начало покалывать. Это не была боль мороза, это был жар. Тонкая струйка дыма поднялась от мокрой щепы. Рен замерла, боясь шевельнуться. Она направила весь свой фокус в одну точку. И вот — крошечный, почти прозрачный язычок пламени лизнул сухую иголку хвои. Костер, шипя и сопротивляясь влаге, начал неохотно разгораться. — Смотрите… — прошептала она, и в её голосе, охрипшем от усталости, прозвучала детская гордость. — Получилось. Джирайя подошел ближе и подбросил пару веток в огонь. Оранжевые блики заплясали на его лице, делая морщины глубже, а взгляд — печальнее. — Неплохо, малявка. Для первого дня — сойдет, — он сел напротив неё, протягивая кусок вяленого мяса. — Знаешь, когда Минато был таким же желторотым, как ты, он тоже страдал от избытка контроля. Он всё пытался просчитать, выверить до миллиметра. А потом однажды мы попали в засаду в Стране Дождя. Джирайя замолчал, глядя на танцующее пламя. Рен слушала, затаив дыхание. Этого не было в аниме. Это была личная история, скрытая от глаз фанатов. — Нас прижали к обрыву. Я был ранен, а Минато… он тогда только-только начинал понимать, что такое настоящая война. Ему нужно было использовать технику призыва, но от страха его чакра просто заклинила. Знаешь, что он сделал? Рен покачала формой головы. — Он не стал медитировать или искать баланс. Он ударил себя кунаем в ладонь. Боль привела его в чувство, заставила энергию хлынуть потоком. Он призвал Гамабунту прямо на головы врагов. После миссии я спросил его: «Минато, зачем ты это сделал? Ты же мог просто сосредоточиться». А он посмотрел на меня своими честными голубыми глазами и сказал: «Сенсей, иногда, чтобы зажечь свет, нужно сначала почувствовать, как тебе больно от темноты». Саннин горько усмехнулся. — Он всегда был таким. Слишком глубоким для своего возраста. Он верил, что ты, Рен, тоже сможешь превратить свою боль в свет. Или в лед. Главное — чтобы это было твоим выбором, а не прихотью твоей крови. Рен смотрела на костер, который она сама разожгла. Впервые за долгое время она не чувствовала себя надзираемой. В этом лесу, под присмотром этого ворчливого и бесконечно одинокого человека, она начинала понимать: её путь шиноби — это не только тренировки. Это попытка понять тех, кто отдал за неё свои жизни. — Спасибо, — тихо произнесла она. — Ешь давай, — буркнул Джирайя, отворачиваясь к лесу. — Завтра подъем до рассвета. Если не встанешь — привяжу к дереву и оставлю диким кабанам. Рен легла на твердую землю, укрывшись плащом Кушины. Костер мерно потрескивал, отгоняя ночные тени. В эту ночь ей не снилась лава. Ей снился маленький золотой огонек в центре ледяной пустыни. И этот огонек больше не гас. Неделя пути превратила новую форму Рен в дорожную броню, покрытую пылью и пятнами от речной воды. Джирайя вел её через густые леса и скалистые перевалы, пока горы не начали сжиматься, образуя узкое ущелье, затянутое вечным туманом. Именно там, на отвесном склоне, утопая в корнях гигантских сосен, притаился старый храм. Его крыша давно просела под тяжестью веков, а каменные статуи стражей-львов обросли таким слоем мха, что казались естественными выступами скалы. Джирайя остановился у подножия щербатой лестницы. — Задержимся здесь на месяц, — бросил он, не оборачиваясь. — Это место забыто даже картографами. Здесь твой лед не привлечет лишних глаз, а стены храма достаточно крепкие, чтобы выдержать твои ошибки. Внутри храма пахло сухим деревом, подношениями, которые превратились в прах столетия назад, и тишиной, которая буквально звенела в ушах. В центре главного зала, под провалившимся куполом, через который пробивались лучи бледного солнца, Джирайя расстелил огромный свиток. — Ты — Узумаки, Рен. Твоя кровь — это ключ к самым сложным замкам в этом мире. Но сейчас ты напоминаешь мне человека, который держит в руках сокровище, не зная, как открыть сундук. Он жестом велел ей сесть напротив. Рен дрожащими руками достала из-под плаща тот самый свиток с восковой печатью, оставленный Кушиной. — Фуиндзюцу — это не просто каллиграфия, — начал Джирайя, и его голос в пустом зале приобрел глубину и строгость. — Это искусство подчинения хаоса порядку. Твой лед — это хаос. Ты не можешь его контролировать, потому что твои каналы чакры слишком узкие для такого потока. Мы не будем расширять каналы — мы создадим «предохранитель». Он указал на свиток Кушины. — Открывай. Пришло время узнать, чему тебя не успели научить на той кухне. Рен сорвала печать. Свиток развернулся с тихим шелестом, обнажая каскад сложнейших формул, которые, казалось, шевелились на бумаге. В самом центре красовалась надпись: «Для той, чье сердце холоднее севера, но жарче юга». — Кушина знала, что твоя стихия — это аномалия, — Джирайя подался вперед, указывая на центральную печать. — Эта формула называется «Ледяной затвор». Она не подавляет твою силу, она накапливает её. Твоя задача на этот месяц — нанести эту печать на свои запястья. Но не чернилами. Рен подняла на него непонимающий взгляд. — А чем же? — Своей собственной чакрой, пропущенной через лед, — отрезал Саннин. — Ты должна выжечь эти символы на своей коже холодом. Если ошибешься хоть в одной линии — твоя рука просто превратится в кусок мертвого мяса. Первые дни в храме стали для Рен настоящим адом. Джирайя был беспощаден. Он заставлял её часами сидеть в позе лотоса, удерживая в сознании структуру печати, пока её тело сотрясала крупная дрожь. Когда она приступала к практике, храм наполнялся звуком трескающегося льда и её сдавленными стонами. Она прикладывала пальцы к запястью, пытаясь направить тончайшую нить ледяной чакры по контуру символов. Кожа мгновенно белела, покрываясь инеем, боль была такой острой, что темнело в глазах. — Слишком грубо! — кричал Джирайя из угла зала, не отрываясь от написания своей рукописи. — Ты рисуешь топором там, где нужна игла! Ты должна чувствовать каждый виток спирали! Печать Узумаки — это бесконечность, Рен! У неё нет начала и конца! К концу второй недели её запястья представляли собой жуткое зрелище: красные, воспаленные, покрытые коркой льда, который не таял даже у костра. Но Рен не сдавалась. Она засыпала прямо на каменном полу, сжимая в руках свиток Кушины, и ей казалось, что сквозь сон она слышит знакомый голос: «Спираль не ломается, она просто ведет тебя в центр, Рен-тян. Дыши глубже». На исходе третьей недели случилось то, чего ждал Джирайя. В один из вечеров, когда луна залила храм призрачным светом, Рен в очередной раз коснулась запястья. Она не боролась с холодом. Она позволила ему течь, направляя его с нежностью, с которой когда-то гладила чужие теплые ладони. Линии на коже вспыхнули тусклым синим светом. Спираль на запястье пришла в движение, впитывая излишки чакры, которые до этого разрывали её изнутри. Рен выдохнула. Боль ушла, сменившись странной, звенящей легкостью. Джирайя отложил перо и подошел к ней. Он внимательно осмотрел её руки. Печать Ледяного затвора легла идеально, пульсируя в такт её сердцу. — Ты сделала это, малявка, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, подозрительно похожее на гордость. — Ты создала клетку для своего зверя. Теперь ты можешь выпускать его по частям, а не ждать, пока он сожрет тебя целиком. Рен подняла руки, глядя на синеватые узоры на коже. — Теперь я… шиноби? — Теперь ты — ученица Саннина, которая перестала убивать саму себя, — Джирайя потрепал её по голове, взъерошив алые волосы. — Но не обольщайся. Завтра мы начнем учиться использовать эту клетку как оружие. И поверь, это будет в сто раз больнее. Храм в горах стал для Рен местом перерождения. Здесь, среди обломков забытых богов, она окончательно похоронила свою слабость. Месяц подходил к концу, и туман за стенами храма больше не казался ей угрозой. Он казался её стихией. Месяц в заброшенном храме превратил Рен из испуганной тени в нечто острое, как свежезаточенный кунай. Когда они наконец покинули каменные своды, скрытые мхом и туманом, мир снаружи показался ей болезненно ярким и шумным. Узоры на её запястьях, выжженные собственным холодом, приятно холодили кожу, напоминая о том, что зверь внутри теперь на привязи. Они спускались по узкой тропе, петляющей между скалами Страны Огня, когда Джирайя внезапно остановился. Он не принял боевую стойку, даже не обернулся, но Рен почувствовала, как изменился воздух — он стал тяжелым, пропитанным чужой, недоброй чакрой. — Джирайя-сама? — шепнула она, её рука непроизвольно легла на подсумок. — Кажется, наше уединение закончилось, малявка, — Саннин хмыкнул, доставая из-за пазухи небольшой свиток, но не спеша его разворачивать. — Пятеро. Трое впереди, двое зашли со скал. Нукенины из мелких деревень, судя по грязи на протекторах. Ищут, чем поживиться на торговом пути, но, видимо, решили, что старик и девчонка — добыча попроще каравана. Из-за валунов, преграждая путь, вышли трое. На них были поношенные жилеты шиноби, а лица скрывали маски-платки. Один из них, самый крупный, с тяжелым мечом на плече, оскалился. — Эй, дед! Бросай свитки и девчонку Узумаки, может, оставим тебе глаза, чтобы ты нашел дорогу до ближайшей канавы! — гоготнул он. Джирайя даже не посмотрел на него. Он повернулся к Рен, и его взгляд был абсолютно серьезным, лишенным привычной насмешливости. — Сегодня я не подниму и пальца, Рен. Это твоя проверка. Твои печати должны работать не только в тишине храма, но и в пылу боя. Если проиграешь — я не стану тебя спасать. Шиноби, который не может защитить свою жизнь, не стоит того, чтобы его учили. Сердце Рен пустилось вскачь, ударяя в ребра, как пойманная птица. Пятеро. Против одной. Она почувствовала, как иней начинает выступать на кончиках пальцев. — Рен, — негромко добавил Джирайя. — Не борись с холодом. Направляй его через затвор. Нукенины не стали ждать. Крупный шиноби сорвался с места, занося меч для рубящего удара, в то время как двое других начали складывать печати стихии земли. — Она моя! — взревел мечник. Мир для Рен сузился до одной точки — до блеска стали над головой. Она не отступила. Вместо этого она резко вскинула руки, и синие узоры на её запястьях вспыхнули ослепительным светом. — Стихия льда: Хрустальный шип! — выдохнула она дзюцу заученное из свитка. Она не просто выбросила чакру. Она почувствовала, как затвор на её руке открылся на крошечную долю секунды, пропуская ровно столько энергии, сколько нужно. Земля под ногами мечника мгновенно треснула, и из неё, со звуком разрываемой плоти, вырвался массивный ледяной пик. Мужчина едва успел подставить меч, но сила удара была такой, что его отбросило назад, а лезвие оружия покрылось трещинами и инеем. — Что за чертовщина?! — выкрикнул один из тех, кто готовил технику земли. — Она из Скрытого Тумана?! — Меньше болтай, убей её! — двое со скал спрыгнули вниз, выхватывая кунаи. Рен чувствовала, как по венам течет жидкий азот. Это было больно — каналы всё еще сопротивлялись, — но печать Кушины удерживала её сознание ясным. Она видела их движения медленнее, чем обычно. Один рывок в сторону, уходя от брошенного снаряда. Перекат. Она коснулась ладонью земли. — Поле вечного хлада! Волна инея сорвалась с её пальцев, распространяясь по траве с невероятной скоростью. Ноги нукенинов, коснувшиеся этой зоны, мгновенно прирастали к почве — лед сковывал их сандалии, поднимаясь к лодыжкам. — Мои ноги! Я не могу пошевелиться! Рен поднялась, тяжело дыша. Её алые волосы растрепались, а в глазах застыла та самая холодная ярость, которую она так долго подавляла. Она вытянула руку вперед, и над её ладонью начали формироваться острые, как иглы, ледяные сенбоны. — Уходите, — её голос был тихим, но он прорезал шум ветра, как бритва. — Если я открою затвор полностью, вы больше никогда не согреетесь. Нукенины, видя, как их лидер пытается оттереть иней с лица, а товарищи не могут сдвинуться с места, поняли: перед ними не просто девчонка. В лесу Страны Огня они наткнулись на нечто гораздо более опасное, чем патруль АНБУ. — Уходим! Живо! — закричал мечник, отступая в лес. Те, кто был заморожен, судорожно вырывали ноги из ледяного плена, оставляя куски подошв на траве, и бросились врассыпную. Рен стояла неподвижно, пока последний шорох в кустах не затих. Синий свет на её запястьях медленно угас. Только тогда она позволила себе согнуться, упираясь ладонями в колени. Её руки тряслись так сильно, что зубы стучали. Джирайя подошел к ней и молча положил руку на плечо. Тепло его чакры мгновенно начало разгонять холод, скопившийся в её мышцах. — Ты не убила их, — констатировал он. — Я… я не хотела, — прошептала Рен, поднимая на него взгляд. — Я просто хотела, чтобы они ушли. — Это неизбежно для того, кто носит протектор или герб Узумаки, — Джирайя вздохнул и вдруг усмехнулся. — Но для первого настоящего боя… ты справилась блестяще. Ты не дала силе захватить себя. Минато был бы горд тем, как ты держишь этот удар. Рен выпрямилась, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Она чувствовала себя опустошенной, но внутри больше не было той калечащей пустоты. Там было знание: она может защищаться. Она может сражаться. — Идем, малявка, — Джирайя зашагал дальше по тропе. — До ближайшего города еще полдня пути. И там, клянусь, я куплю тебе самый лучший суп, который только найдется в этой глуши. Ты его заслужила. Рен пошла следом за ним. Её первый бой закончился не смертью, а пониманием цены силы. И когда она смотрела на свои руки, на узоры Ледяного затвора, она знала: Кушина не ошиблась. Этот холод действительно стал её щитом.