В твоём раю нет ангелов

Утро в Танзаку выдалось солнечным и шумным. Цунаде, вопреки статусу должника, развила бурную деятельность, заявив, что медицинская реабилитация требует смены обстановки и гардероба. — Какаши, — бросила она через плечо, — ты идешь с нами. Будешь носить коробки. И не смей читать свою пошлую книжку, пока мы заняты серьезным делом. Хатаке лишь вздохнул, покорно следуя за женщинами. Его взгляд, скрытый под протектором, то и дело возвращался к Рен. После вчерашнего разговора в коридоре между ними воцарилась неловкая тишина. Он видел, что ранил её своим уставом, и это знание жгло его сильнее, чем мысли о Данзо. Торговые ряды ломились от шелка, бархата и парчи. Рен ходила между прилавками, касаясь тканей, но всё казалось ей слишком тяжелым, слишком закрытым, слишком… шинобским. Ей хотелось чего-то другого. Чего-то, что напоминало бы ей о той, кем она была до того, как мир ее перевернулся. Наконец, в небольшом элитном ателье, её взгляд упал на манекен в углу. Это был наряд, который идеально балансировал между боевой практичностью мира ниндзя и грацией фигуристки. Легкое, многослойное кимоно насыщенного темно-зеленого цвета, под которым скрывалась тонкая, но прочная сетка — такая же, как на рукавах и бедрах. Ткань была скользящей, почти невесомой, не сковывающей движений. Широкий белый пояс-оби подчеркивал талию, а глубокий вырез, который Рен раньше никогда бы себе не позволила, теперь казался ей символом освобождения. Вызовом всему, что пыталось её сломать. — Я возьму это, — твердо сказала она хозяйке ателье. Когда она вышла из примерочной, в ателье воцарилась тишина. Цунаде одобрительно хмыкнула, оценив качество ткани и то, как наряд сидел на фигуре. Джирайя, присвистнув, поспешно достал свою тетрадь, что-то лихорадочно записывая. Какаши же… Какаши просто замер у входа. Коробки в его руках едва заметно дрогнули. Его невозмутимая маска дала трещину лишь на долю секунды, чего никто не успел заметить. Она больше не куталась в его огромную водолазку. Она стояла перед ним — яркая, уверенная, опасная и бесконечно прекрасная. Глубокий вырез открывал вид на её ключицы и ложбинку, и Хатаке почувствовал, как воздух в легких внезапно закончился. Ему захотелось прямо сейчас сорвать протектор и запечатать этот образ в памяти навсегда. Чтобы только этот ее образ преследовал его во снах. Но он стоял прямо, уверенно держа спину. Это не имело значения. Все было невозможным. Джирайя дал ему верное напутствие. За живыми наблюдать легче, чем оплакивать их под бутылку саке. Вечером, вернувшись в рёкан, Рен попросила у Шизуне ножницы. Она встала перед зеркалом в своей новой темно-зеленой одежде. Красные волосы, ставшие символом её второго рождения, преследовали её во снах. — Страх перед падением уходит со срезанными волосами, — прошептала она, вспоминая слова подруги из прошлой жизни. Резкий щелчок металла — и прямые, ровные пряди челки упали на татами. Рен посмотрела в зеркало. Теперь её взгляд стал острее, решительнее. Она больше не скрывала свою грудь, она больше не пряталась за челкой. Она была женщиной, как того велела ей Куренай. Она была Рен Узумаки, ледяной демон Архива, преемница двоих Саннинов и та, кто не умеет сдаваться. Она вышла из комнаты в сад рёкана, когда сумерки уже окончательно поглотили город, оставив лишь дрожащие огни бумажных фонарей. Новый наряд приятно холодил кожу, а сетка на бедрах и рукавах ощущалась как вторая кожа — защитная, но не скрывающая. Какаши сидел на краю деревянного настила, глядя на то, как карпы в пруду лениво разбивают зеркальную гладь воды. Услышав шаги, он обернулся привычно быстро, но на этот раз не вскочил. Он замер, завороженный переменой. Короткая, идеально ровная челка акцентировала внимание на её глазах — теперь они казались еще светлее и холоднее, как арктический лед. Безбрежный темно-зеленый шелк кимоно выгодно подчеркивал огненную белизну её кожи и ту самую линию свободы в глубоком вырезе, от которой Хатаке поспешно отвел взгляд, чувствуя, как предательские мысли заполняют голову. — Ты подстриглась, — констатировал он очевидное. Его голос был хриплым, словно он долго молчал. — Старая привычка, — Рен подошла ближе, останавливаясь в паре шагов. — Новая жизнь — новые линии, — задумчиво протянула. — К тому же, так удобнее видеть цель. Она посмотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде больше не было той раненой девочки, которая искала защиты в его объятиях в ванной. Теперь перед ним стояла равная. Шиноби, которая приняла свой лед и свою женственность как два клинка. — Джирайя-сама сказал, что завтра мы возвращаемся, — продолжила она, и её голос прозвучал удивительно твердо. — Коноха ждет. Она отвернулась заглядывая в пруд. Карпы увлекли ее внимание больше, чем цепкий взгляд Хатаке. Ей не хотелось делать первый шаг, после столь опрометчивых действий. — Я так соскучилась по Наруто! И Саске точно забился в угол одиночкой, — Рен улыбнулась вспоминая их лица. Последняя встреча с ними не была столь радужной, а прощание и вовсе призрачным. Какаши медленно поднялся. Теперь он был выше её, но та невидимая дистанция, которую он пытался выстроить своим уставом, сократилась до критического минимума. — Рен… — он произнес её имя так, будто пробовал его на вкус. — Ты должна понимать. Когда мы перейдем ворота, я снова стану твоим конвоиром. Это приказ Хокаге. — Я знаю, Какаши, — она сделала шаг назад, разширяя расстояние так, что он едва мог почувствовать тонкий аромат лимона и стали, исходящий от неё. Какаши почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Весь его многолетний опыт, все его маски и барьеры рассыпались перед этой прямой, почти вызывающей честностью ее тела. Хатаке бы мог умолять ее не делать шаги назад, не уничтожать то, что с таким трудом было создано, но он молчал, упрямо смотря ей в глаза. — Нам пора спать, — выдохнул он, борясь с желанием нарушить все приказы мира разом. — Завтра будет долгий день. Рен лишь понимающе улыбнулась. Она знала, что победила. Не в бою, а в той невидимой войне, которую они вели друг с другом в той хижине и в этом городе. Утро отъезда выдалось прохладным. Город только начинал просыпаться, а у ворот рёкана уже ждали запряженные повозки. Цунаде и Шизуне отдавали последние распоряжения, а Какаши, вновь застегнутый на все пряжки своего жилета, проверял снаряжение, стараясь не смотреть в сторону Рен. Джирайя нашел её у старого клена в глубине сада. Он выглядел непривычно серьезным, без своей вечной тетради и шуточек. — Ну что, ледяная дева, — пробасил он, подходя ближе. — Готова вернуться в гнездо к старым стервятникам? — С вашей поддержкой и печатью Цунаде-самы — вполне, — Рен поправила воротник своего нового темно-зеленого кимоно. — Одной бумаги мало, — Саннин запустил руку в складки своего плаща и достал небольшую коробочку из темного дерева. — Я долго думал, что подарить тебе на «выпускной» из этой передряги. Цунаде считает, что тебе нужны новые свитки, Хатаке считает, что тебе нужен покой… А я считаю, что тебе нужно помнить, кто ты есть. Он открыл коробочку. На бархатной подкладке лежало ожерелье: три крупные, идеально гладкие синие бусины, нанизанные на тончайшую, почти невидимую серебряную леску. Они поблескивали глубоким, океаническим светом, напоминая тот самый райский пляж из её откровений. — Это не просто бижутерия, — Джирайя стал серьезным. — Синий — цвет спокойствия перед бурей. И цвет глубокой воды. Ты рассказывала мне про море, Рен. Пусть эти бусины напоминают тебе, что ты уже однажды победила смерть. И что твой стержень крепче любого металла. Он сам застегнул замок на её шее. Прохладные камни легли точно в ямку между ключицами, подчеркивая белизну кожи и новый, смелый вырез. — Спасибо, сенсей, — прошептала Рен, коснувшись пальцами подарка. — Я… я не ожидала. — Всё! А теперь вперед. Вас ждет долгая дорога, хотя я еще не дослушал все сплетни из столицы! Когда Рен подошла к Какаши, чтобы занять свое место в строю, он на мгновение задержал взгляд на её шее. Синие бусины на фоне зеленого шелка выглядели вызывающе красиво. — Подарок Джирайи-самы? — сухо спросил он, поправляя перчатку. — Напоминание, — просто ответила Рен. — О прошлом. Хатаке ничего не ответил, но Рен заметила, как он крепче перевязал набедренную повязку. Дорога к Конохи пролетела в рваном ритме. Без присутствия Джирайи, который своим громовым смехом и байками заполнял любую пустоту, тишина между Рен и Какаши стала почти осязаемой. Она была плотной, как предгрозовой воздух, и вибрировала каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались. Какаши шел в авангарде, держа дистанцию, словно само присутствие Рен в ее новом образе — с открытыми ключицами и бусинами, поблескивающими на солнце — мешало ему концентрироваться на их безопасности. Ночной привал застал их в густых лесах Страны Огня, где кроны гигантских деревьев почти полностью скрывали лунный свет. Костер они разводить не стали — лишняя демаскировка вблизи родной деревни, где тени Корня могли прятаться за каждым кустом, была ни к чему. Какаши сидел на поваленном стволе, прислонившись спиной к дереву. Его протектор был сдвинут на лоб, открывая закрытый глаз, а пальцы лениво вертели незажженную свечу. Рен устроилась напротив, на расстеленном плаще. Холод ночи кусал открытую кожу ключиц, и она невольно коснулась синих бусин на шее, согревая их теплом ладони. — Ты весь день молчишь, Какаши, — нарушила тишину Рен. Её голос, мягкий и глубокий, казался в этой темноте слишком интимным. — Моральное давление тишиной? Хатаке медленно повернул голову. В полумраке его серебристые волосы казались тусклым металлом. — Я проверяю периметр, — отозвался он своим привычным ровным тоном. — И думаю о том, что скажу Хирузену-саме, когда мы войдем в резиденцию. — Или ты думаешь о том, как завтра наденешь на меня кандалы АНБУ, чтобы соблюсти приличия перед Данзо? — Рен подалась вперед, и сетка на её рукавах тихо шуршала о шелк кимоно. — Мы оба знаем, что этот спектакль необходим. Но мне интересно… что чувствуешь ты, когда играешь в нем главную роль? Какаши замер. Он долго молчал, вглядываясь в её лицо, которое теперь, с новой челкой и открытым взглядом, казалось ему совершенно незнакомым и в то же время пугающе родным. — Я чувствую, что проигрываю, Рен, — внезапно признался он, и в его голосе впервые за долгое время промелькнула усталость, которую он так тщательно скрывал за маской и книжками. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя в этом… новом обличье, я понимаю, что мои принципы — тлеют под твоим взглядом. Ты обуздала чакру, обрезала волосы, сменила одежду, выжгла печать. Ты движешься вперед со скоростью лавины, а я всё еще стою на том же месте — командир АНБУ, который не смог уберечь свою команду. Он опустил взгляд на свои руки, скрытые в перчатках. — Джирайя намекал мне, что я не справлюсь. И он прав. Я боялся, что если подпущу тебя ближе, то потеряю. Но правда в том, — он поднял на нее взгляд, — Что я теряю тебя именно тогда, когда отталкиваю. Твой новый образ… он кричит о том, что ты больше не нуждаешься в моей помощи, чтобы согреться. Рен встала и в два бесшумных шага оказалась рядом. Она опустилась на колени прямо перед ним, сокращая расстояние до того предела, когда можно услышать биение чужого сердца. Запах лимона и стали окутал Какаши, заставляя его затаить дыхание. — Мне не нужна твоя поддержка, чтобы согреться, Какаши, — прошептала она, накрывая его руку своей. — Мне нужен ты. Настоящий. Тот, который крадет сахар из запасов и читает пошлые книжки, когда ему одиноко. Завтра, когда мы перейдем ворота, ты снова наденешь маску Копирующего ниндзя. Но здесь, в этом лесу, где нет ни Данзо, ни Совета, ни долга… кто ты для меня? Хатаке медленно поднял руку и, поколебавшись секунду, коснулся кончиками пальцев её новой челки, осторожно поправляя выбившийся локон. Его рука не дрожала, но была пугающе горячей. — Тот, кто пообещал Джирайе, что не позволит тебе стать пеплом, — ответил он, и его глаза потеплели так, что лед внутри Рен окончательно превратился в пар. — И тот, кто завтра будет ненавидеть каждого, кто посмеет посмотреть на тебя так, как сейчас смотрю я. Он не поцеловал её. Вместо этого он просто прижал её голову к своему плечу, зарываясь лицом в её красные волосы. Это было не извинение и не признание. Это было перемирие в той долгой войне, которую они вели сами с собой. — Спи, — выдохнул он ей в макушку. — Я буду сторожить твой сон до самого рассвета. Рассвет застал их в тот момент, когда туман еще цеплялся за корни исполинских деревьев, а воздух был пропитан запахом сырой коры и хвои. Какаши не сомкнул глаз. Его рука всё так же покоилась на плече Рен, а взгляд был устремлен в ту сторону, где за густой чащей скрывался тракт, ведущий к Конохе. Когда Рен открыла глаза, она на мгновение забыла, где находится. Тепло его тела, мерное дыхание и тяжесть руки — всё это казалось частью того самого рая на пляже. Но стальная пластина протектора на лбу Какаши, блеснувшая в первых лучах солнца, быстро вернула её в реальность. — Пора, — тихо произнес он, не убирая руки, словно продлевая это мгновение тишины. — Через два часа мы будем у ворот. Коноха встретила их привычным гулом, но сегодня в этом шуме чувствовалась фальшивая нота. Как только силуэты Какаши и Рен показались на горизонте, дежурные на воротах выпрямились, а один из них тут же исчез в облаке дыма — доклад полетел в резиденцию быстрее, чем они успели сделать шаг по мостовой. Какаши шел на полшага позади. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску джонина, а взгляд стал отстраненным. Он больше не касался её волос. Он был на задании. Но Рен… Рен шла так, что взгляды прохожих прилипали к ней, как ошпаренные. Темно-зеленый шелк кимоно мягко обрисовывал её фигуру, синие бусины Джирайи мерно покачивались на шее, а новая челка делала её взгляд пугающе уверенным. Она не опускала головы. Она смотрела прямо перед собой, игнорируя шепотки, которые волной катились за ними по главной улице. — Гляди… это же та девчонка из Архива? — слышалось из лавок. У самого подножия лестницы к резиденции Хокаге дорогу им преградили двое. Наруто и Саске стояли плечом к плечу, и вид у них был такой, будто они готовы объявить войну всей деревне сразу. — РЕН-ЧАН! — Наруто рванул было вперед, но наткнулся на выставленную руку Какаши. — Назад, Наруто. Сейчас не время. Саске не кричал. Он стоял неподвижно, его угольно-черные глаза сканировали Рен, подмечая каждое изменение. Когда его взгляд остановился на глубоком вырезе кимоно и синих бусинах, его челюсть едва заметно сжалась. Учиха перевел взгляд на Какаши — тяжелый, обвиняющий. Он чувствовал, что в этих лесах между ними произошло что-то, о чем в отчетах не напишут. Некая ревность кольнула в глубине души. — Ты… — Саске запнулся, глядя на её обновленное лицо. — Ты жива. Спасибо. — Привет, Саске. Привет, Наруто, — Рен улыбнулась, и эта улыбка, лишенная прежней тени страха, заставила мальчишек замолчать. — Скоро увидимся. Обещаю. — Опять?! Датьебайо! — закричал Наруто пропуская вперед Рен. Тяжелые створки дверей захлопнулись за спиной Какаши и Рен, отсекая шум коридоров и любопытные взгляды. В кабинете было непривычно тихо, лишь сизый дым от трубки Хокаге лениво клубился под потолком, размывая очертания книжных полок. Хирузен сидел за своим столом, глубоко погруженный в раздумья. Перед ним не было советников или оперативников Корня — старик предпочел встретить их в одиночестве, словно заранее знал, что этот разговор не предназначен для чужих ушей. Какаши сделал четкий шаг вперед и коротко поклонился, принимая привычную стойку шиноби, вернувшегося с задания. — Хокаге-сама. Объект сопровожден. Миссия по извлечению и защите Узумаки Рен завершена без потерь. Печать Данзо Шимуры… аннулирована, — его голос звучал ровно, но в слове «аннулирована» послышался сухой холод. Хирузен медленно выдохнул облако дыма и поднял взгляд. Его глаза, обычно теплые, сейчас были подернуты дымкой усталости и затаенного гнева. Он долго смотрел на Рен — на её новую челку, на синие бусины, покоящиеся в ложбинке открытого выреза, и на ту пугающую уверенность, с которой она теперь держала спину. — Рад видеть тебя в добром здравии, Рен, — негромко произнес Третий. Он отложил трубку и сцепил пальцы в замок. — От лица Совета… и от лица Данзо Шимуры в частности, я приношу тебе официальные извинения за избыточные методы контроля. Слова прозвучали горько. Хирузен едва заметно поморщился, словно вкус этого вынужденного извинения был ему противен. Рен промолчала, лишь крепче сжала пальцы, чувствуя, как за её спиной напрягся Какаши. Все в этой комнате понимали: извинения — это лишь политический жест, ширма, за которой скрывается бессилие Хокаге арестовать Данзо без прямых улик. — Деревня нуждается в стабильности, — продолжил Сарутоби, внимательно наблюдая за реакцией девушки. — Твоя работа в Архиве… она крайне важна для Конохи. Там хранятся секреты, которые не должны попасть в плохие руки. Именно поэтому ты там, Рен. Помни об этом. Это был намек. Тонкий, как лезвие куная. Хирузен напоминал ей, что её пост — это не просто ссылка, а стратегическая позиция. Он ждал от неё отчетов не только о древних свитках, но и о том, кто и зачем пытается в этот Архив проникнуть. — Я понимаю свою задачу, Хокаге-сама, — ответила Рен, и её голос был тверд, как лед, который она научилась укрощать. — Архив останется под моим присмотром. Хирузен кивнул, и на его лице проступило облегчение. Он снова взял трубку, возвращая себе вид умудренного опытом дедушки. — Вы оба прошли через многое за эти дни. Какаши, твой отчет я приму позже. Рен, тебе нужно время, чтобы… привыкнуть к новым линиям своей жизни. Даю вам обоим два дня отгула. Свободны. Когда они вышли из кабинета, Какаши остановился у окна в коридоре, глядя на тренировочные площадки внизу. Он глубоко вздохнул, стягивая маску чуть ниже, чтобы вдохнуть свежий воздух. — Два дня, — задумчиво произнес он. — Кажется, Хокаге понимает, что если я сейчас отправлюсь на миссию, я просто усну на ходу. Он повернулся к Рен. Его взгляд скользнул по её шее, где блестели бусины, и на мгновение в его глазу снова вспыхнуло то тепло, которое он прятал в лесу. — Куда ты пойдешь? — спросил он. — Твоя квартира… за ней присматривал Тензо, так что там должно быть чисто. Но если хочешь, я могу проводить. — Я хочу тишины, Какаши, — Рен улыбнулась, глядя на свои руки. — И, возможно, наконец-то попробовать тот чай с сахаром, о котором мы говорили. Но уже без привкуса походной пыли. Они шли по улицам Конохи молча, но это больше не была та тяжёлая тишина конвоя. Это было странное, почти хрупкое затишье между двумя людьми, которые слишком долго носили маски. Какаши держал руки в карманах, взглядом сканируя толпу скорее по привычке, чем из реальной тревоги. Когда они свернули к его дому, Рен почувствовала, как внутри кольнуло волнение — она впервые пересекала порог его личного пространства, места, куда Хатаке не пускал почти никого. Квартира Какаши встретила их запахом старой бумаги, прохлады и чего-то неуловимо мужского — озона и лёгкого аромата табака, принесённого с улицы. Здесь было аскетично, но по-своему уютно. — Проходи, — коротко бросил он, прикрывая дверь. — Кухня прямо по коридору. Какаши указал рукой в сторону дверного проёма и скрылся в своей комнате. Рен медленно прошла по коридору, слыша, как за её спиной звякнули пластины его жилета, падая на кровать. Кухня оказалась такой же лаконичной: небольшая плита, безупречно чистая раковина и пара полок. Рен подошла к плите, наблюдая, как Какаши, уже успевший сменить форму на простую тёмную футболку и свободные штаны, входит в комнату. Без жилета и протекторов он казался менее опасным, но настоящим. Его волосы были взлохмачены, а маска на лице всё ещё оставалась на месте, плотно прилегая к коже. Он молча наполнил чайник водой и поставил его на огонь. Рен не сводила с него глаз. Ей было интересно всё: как он двигается в домашней обстановке, как уверенно касаются его пальцы привычных предметов. В этом не было боевой грации — лишь спокойная, домашняя плавность. — Я сейчас… — он замялся, кивнув в сторону коридора. — Поищу заварку. А ты располагайся. Какаши снова вышел, видимо, решив что обычного чая девушка пить не захочет, и Рен осталась одна под мерный гул закипающего чайника. Ей вдруг захотелось проявить инициативу, показать, что она здесь не объект под защитой, а гостья. Она потянулась к верхней полке, надеясь найти чашки. Пальцы наткнулись на холодную керамику, но сахара рядом не оказалось. Рен прикусила губу, заглядывая в соседний ящик. Там, среди специй и каких-то лекарственных трав, она наконец увидела знакомую жестяную банку — ту самую, из которой он когда-то тайно черпал ложками свою глюкозу. — Ищешь улики моего преступного пристрастия к сладкому? — раздался тихий, с хрипотцой голос прямо за её спиной. Рен вздрогнула, резко оборачиваясь с зажатой в руках жестяной банкой. Какаши стоял вплотную, почти лишая её пространства для маневра. Без жилета АНБУ и протектора он казался непривычно человечным, но этот пристальный, обжигающий взгляд обоих открытых глаз — темного и шрамированного — прошивал её насквозь, лишая воли к сопротивлению. — Я искала чашки, Какаши… — выдохнула она, непроизвольно прижимая банку к груди, прямо поверх синих бусин, которые отозвались холодным перезвоном. Хатаке не слушал. Ему больше не нужны были слова, чтобы выстраивать баррикады. В следующий миг его рука, всё еще сохранившая мозоли от рукояти танто, скользнула к лицу, нетерпеливым жестом подцепляя край черной ткани. Маска упала на шею, открывая лицо, которое Рен видела лишь в своих самых смелых снах, и прежде чем она успела вдохнуть, он притянул её к себе. Этот поцелуй не имел ничего общего с той осторожной нежностью в хижине. Он не был неловким или извиняющимся. Какаши целовал её так, словно она была единственным источником кислорода в мире, охваченном пожаром. Голодно, почти яростно, он пробовал её губы на вкус, то и дело прикусывая их, заставляя Рен всхлипывать ему в рот. Когда она наконец приоткрыла губы, впуская его внутрь, Какаши глухо застонал — приглушенный, вибрирующий звук, от которого у Рен потяжелело внизу живота. Жестяная банка со звоном выпала из её рук, рассыпая сахар по полу, но никто из них не обратил на это внимания. Его ладони, горячие и властные, подхватили её за бедра, легко вскидывая вверх и усаживая на кухонную тумбу. Сетка её наряда впилась в кожу под напором его пальцев, которые лихорадочно сминали ткань кимоно, стремясь ощутить живое тепло. Какаши втиснулся между её коленей, прижимаясь всем телом, не давая ни единого шанса на отступление. Голова Рен пошла кругом. Мир сузился до запаха его кожи — смеси озона, и сандала, который теперь казался ей самым дурманящим ароматом на свете. Она зарылась пальцами в его пепельные волосы, притягивая его еще ближе, боясь, что этот момент — лишь очередная иллюзия, порожденная льдом и одиночеством. Но жар его губ и тяжелое, рваное дыхание были реальнее всего, что она знала до этого дня. Он отстранился внезапно, разрывая контакт, но не выпуская её из кольца своих рук. Его взгляд — острый, лихорадочно блестящий — сканировал её лицо, ища в нем молчаливое одобрение. Когда он увидел этот томный, затуманенный взгляд из-под полуопущенных ресниц, всё внутри него окончательно оборвалось. Её губы — припухшие, пунцовые от его поцелуев — казались самым запретным и желанным плодом в этой деревне, но он медлил. Какаши намеренно растягивал эту секунду, заставляя её саму сделать шаг через пропасть. Он на мгновение отвел взгляд, коротким щелчком выключая чайник. Резкая тишина, воцарившаяся в комнате, ударила по барабанным перепонкам сильнее, чем взрыв куная. — Какаши… — сорвалось с её губ. Этого короткого выдоха, брошенного хриплым, едва узнаваемым голосом, было достаточно. Её голос стал его окончательным приговором. Он подхватил её за бедра, заставляя обхватить себя ногами, и Рен инстинктивно вцепилась в его плечи, пряча лицо в изгибе шеи. Какаши нес её в спальню — в то самое святилище своего одиночества, куда до этого дня не ступала ни одна живая душа. Комната была залита густым, медовым светом заката. Последние лучи солнца лениво скользили по стенам, рассыпая дрожащих зайчиков по старым книжным полкам и небрежно застеленной постели. В этом безмолвном золоте Какаши опустил её на одеяло, нависая сверху и заставляя Рен окончательно забыть обо всем. — Ты простишь меня? — его голос, приглушенный и хриплый, коснулся её кожи прежде губ. Он уткнулся ей в шею, оставляя медленные, обжигающие поцелуи на каждом миллиметре, пока спина Рен инстинктивно не выгнулась навстречу его прикосновениям. Каждый его вдох ощущался как удар тока. — Какаши… — её прерывистый, громкий выдох в тишине комнаты лишал мужчину последних крох хваленого самообладания. — Это значит «да»? — он провел кончиком языка по впадинке у ключицы, и Рен почувствовала, как его губ коснулась мимолетная, почти мальчишеская улыбка. Она перехватила инициативу, ладонями обхватив его лицо. Её пальцы зарылись в пепельные волосы, потянув его вверх и вовлекая в новый, глубокий поцелуй — тот самый, которого им обоим отчаянно не хватало все эти недели. Это была жажда, которую невозможно было утолить одним глотком. Рен на мгновение отстранилась, заглядывая в его глаза: там, в глубине зрачков, больше не было усталости — там плясали черти, устраивая свой безумный хоровод. — Я прощаю тебя, Хатаке, — прошептала она, продолжая удерживать его лицо и всматриваясь в такие родные, обнаженные без протектора глаза. — Но если ты еще раз посмеешь применить на мне свой Шаринган, я… Какаши не дал ей закончить угрозу, заткнув коротким, властным поцелуем. Его пальцы, привыкшие к точности и скорости, одним ловким движением развязали узел её оби. Рен на секунду замерла, когда горячая кожа его ладоней коснулась её оголенного живота, контрастируя с холодом ее тела. Он медленно вел руку выше, сминая тонкую сетку, пока не нашел пальцами заветный изгиб груди. Рен прерывисто застонала, чувствуя, как реальность плывет, а в голове предательски всплывают строчки с той самой пятьдесят шестой страницы. Те самые слова Джирайи про «горячее дыхание» и «руки, привыкшие к стали», которые она читала с пылающими ушами, теперь воплощались в жизнь с пугающей достоверностью. Её сбитое дыхание превратилось в тихие, рваные всхлипы, едва Какаши накрыл губами одну вершину, а вторую продолжил терзать рукой, не давая ей ни секунды передышки. Его грубая, мозолистая от рукояти танто кожа царапала слишком нежное тело Рен, и эта легкая, почти приятная боль заставляла её выгибаться навстречу его ласкам, окончательно теряя связь с миром шиноби. В этот миг Какаши Хатаке перестал быть легендой Конохи — он был мужчиной, который заставлял её лед плавиться так, как не под силу было ни одному пламени. Он опустил одну руку ниже, медленно и плавно оглаживая прохладный шелк её живота, пока пальцы не наткнулись на край сетчатых шорт. Его ладонь, всё еще горячая и властная, уверенно подмяла под себя тонкую ткань, почти достигая той самой, мучительно чувствительной точки, от которой по телу Рен пробежала первая волна неконтролируемой дрожи. Но в тот самый миг, когда грань дозволенного была почти стерта, она резко перехватила его запястье. Пальцы Рен судорожно вцепились в его руку, останавливая это движение, в то время как другая её ладонь в защитном, почти испуганном жесте метнулась к груди, пытаясь прикрыть обнаженную кожу. Смущение, копившееся годами в тишине, вспыхнуло с новой силой, заставляя её сердце биться о ребра, как пойманная птица. Она посмотрела на него снизу вверх — в её глазах застыл немой вопрос и остатки того льда, который боялся окончательно растаять в его руках. Какаши замер. Он не пытался вырвать руку или продолжить напор. В полумраке комнаты его взгляд, лишенный маски, стал бесконечно мягким. Он выждал секунду, давая ей возможность привыкнуть к этой новой, пугающей близости, и лишь едва заметно ослабил хватку, безмолвно спрашивая разрешения остаться. Она рвано выдохнула, и в следующую секунду страх окончательно капитулировал перед желанием. Рен обвила его шею свободной рукой, силой притягивая Какаши к себе и вовлекая в глубокий, почти отчаянный поцелуй, в котором не осталось места для сомнений. Её пальцы, до этого судорожно сжимавшие его запястье, вдруг расслабились. Она не отпустила его руку — вместо этого она сама, мягко, но уверенно, направила ладонь Хатаке туда, где жар её собственного тела был самым невыносимым. Этот жест стал её окончательным признанием. Какаши почувствовал, как под его пальцами дрогнуло всё её существо, и этот безмолвный призыв лишил его последних преград. Он наращивал темп, ритмично надавливая и дразня пальцами ту самую точку, в которой сосредоточилось всё её существо. Какаши терзал её губы жадными, глубокими поцелуями, не давая ни единого шанса на глоток прохладного воздуха, пока в один миг его ладонь не соскользнула ниже — туда, где тонкая ткань шорт уже безнадежно промокла от её собственного желания. Он мучительно, почти надрывно застонал ей в рот, чувствуя, как пальцы погружаются в её обжигающую влагу. Когда он медленно, дюйм за дюймом, вошел в нее первым пальцем, Какаши на секунду замер, пораженный тем, насколько она была узкой и невыносимо горячей. Это блаженное тепло, обхватившее его руку, казалось ему самым запретным и в то же время самым правильным ощущением в жизни. Рен выгнулась в его руках, запрокидывая голову, и этот безмолвный, полный экстаза жест стал для него окончательным сигналом. Какаши обхватил её сосок губами, чередуя жадные ласки с дразнящими укусами, пока рука, скрытая под шелком, уверенно вводила второй палец. Рен задыхалась, захлебываясь в собственном экстазе; её пальцы судорожно зарылись в его пепельные волосы, притягивая мужчину еще ближе. В тот миг, когда Хатаке мягко, но настойчиво добавил третий палец, расширяя её изнутри, Рен вскрикнула — неожиданная, острая волна дрожи прошила всё её естество. Он на секунду отстранился от её груди, и, не теряя ритма, одним движением избавил её от последних остатков одежды. Рен не собиралась оставаться единственной беззащитной в этой игре. Её руки метнулись к его плечам, и уже через мгновение футболка Какаши полетела на пол, открывая взору рельеф его мускулов. В затухающих лучах заката его тело казалось отлитым из бронзы: каждая мышца переливалась, когда он с пугающей грацией устраивался между её разведенных бедер. Хатаке ликовал — это было торжество охотника, который наконец нашел свою гавань. Вспышка смущения заставила Рен приподняться на локтях, пытаясь осознать свою наготу под его обжигающим взглядом, но стоило Какаши сделать первое, дразнящее движение языком, как остатки стыда рассыпались прахом. Она со стоном откинулась назад на подушки, инстинктивно направляя его голову руками, полностью вверяя себя его власти. Если это и был тот самый рай, о котором она мечтала, Рен хотела бы остаться в нем навечно. Она прижимала его к себе, не в силах и не желая скрывать громких, сорванных стонов. Для Какаши эта музыка была гимном победителя — того, кто наконец коснулся мечты, что сотни раз являлась ему в самых смелых снах и на страницах запретных книг. В каждой его фантазии и картиной, что застилала обзор. Когда её бёдра задрожали в финальной конвульсии, Хатаке отстранился. Он медленно, почти демонстративно облизал губы, не сводя с Рен потемневшего взгляда. Она вспыхнула, пытаясь закрыть лицо ладонями, внезапно осознав, до какой степени подчинения довёл её этот мужчина, но Какаши мягко перехватил её запястья. Рен судорожно выдохнула, почувствовав, как в её бедро упирается что-то твёрдое и горячее. Хатаке всё ещё оставался в штанах, возвышаясь над ней, но по тому, как опасно натянулась ткань его спортивок, было ясно — он на пределе. Рен сглотнула, переводя взгляд с его паха на глаза, которые буквально пожирали её, выжигая остатки сомнений. Он поцеловал её — на этот раз чувственно и медленно, так, как когда-то боялся даже мечтать. Какаши начал размеренно тереться тканью брюк о её влажное лоно, и его глухие, рваные стоны заставили Рен прервать поцелуй. Она опустила руку вниз, нащупывая сквозь мокрый от её соков хлопок напряжённую плоть. Ладонь Рен скользнула вдоль его длины, и она помогла ему избавиться от последней преграды, стягивая штаны вниз. Хатаке замер, позволяя ей изучать себя. Она коснулась его головки, медленно ведя пальцами по вздутой вене к самому основанию и обратно. — Нет, я больше не выдержу… — хрипло отозвался он, перехватывая её руку. Какаши заглянул ей в глаза, подсознательно ожидая, что она снова оттолкнет его, убежит или ударит, как диктовал ей инстинкт самосохранения все эти годы. Но Рен лишь неловко закусила губу, глядя на него с немым призывом. Это стало его окончательным падением. Коротко кивнув своим мыслям, он медленно направил себя в её глубину. Рен вскрикнула, когда он начал входить. Дюйм за дюймом, преодолевая сопротивление её тела, Какаши следил за каждой тенью эмоции на её лице. Он волновался больше, чем хотел признавать. Девушка застыла, боясь лишним движением спугнуть это пугающее блаженство; в её глазах пылал огонь, но страх боли всё ещё мешал ей раскрыться до конца. Он подался вперёд и накрыл её губы поцелуем в тот самый миг, когда толкнулся в неё до самого упора, заполняя её целиком. Рен замычала ему в рот, чувствуя, как на ресницах выступили слезы. Какаши тут же отстранился, бережно слизывая каждую соленую каплю, не смея пошевелиться внутри неё. — Какаши… Прошу, продолжай… — выдохнула она, оплетая его ногами. И он сорвался. Сначала осторожно, подстраиваясь под её рваный ритм, а затем всё увереннее, наращивая темп и уходя в глубокие, сокрушительные толчки. Он жадно пил её стоны, вдыхал аромат лимона и стали, готовый навсегда забыться в этой вечности, где больше не было ни АНБУ, ни войн, ни прошлого — только она.