В твоём раю нет ангелов

Они вышли из храма, когда сумерки начали густеть, окрашивая снег в глубокий чернильный цвет. Под простыми одеждами Рен чувствовала странную тяжесть — не физическую, а ту самую, что дает осознание невидимой связи, скрепленной гонгом и клятвой. Теперь, когда она шла рядом с Какаши, их шаги казались синхронными, словно они стали частями одного сложного, идеально отлаженного механизма. Деревушка быстро осталась позади. Огни в окнах редких домов гасли один за другим, оставляя их наедине с дорогой. Вскоре архитектура окончательно уступила место дикой природе. Они вышли к окраине, где на фоне темно-синего неба зубчатой стеной возвышался лес. Огромные ели, отяжелевшие от снега, казались сказочными чудовищами, застывшими в ожидании. — Ты точно хочешь возвращаться? — голос Хатаке прозвучал неожиданно сухо, и этот звук моментально выбил воздух из груди Рен. — А ты… не хочешь? — она остановилась и повернулась к нему, пытаясь разглядеть его лицо в наступающей темноте. Казалось, вот он — самый нежный и любимый человек во всех мирах. Родной. Но в единственном открытом глазу Какаши проступило нечто хищное: так смотрит зверь, который наконец загнал добычу и не намерен делиться ею даже с целым миром. — Орочимару уничтожил Коноху. Там одни развалины и руины. Третий мертв, — Какаши шагнул к ней, сокращая дистанцию до минимума. Он взял её ладонь и быстро поддев пальцами маску поцеловал тыльную сторону, не сводя с неё тяжелого, обжигающего взгляда. — Стоит ли нам вообще… возвращаться туда, где нас ждут только долг и пепел? — Ты… Ты хочешь сбежать?! — Рен вспылила. Гнев Узумаки, острый и холодный, лавиной окутал её пальцы. Иней мгновенно покрыл её кожу, кристаллизуясь под толстым слоем ледяной корки. — Нет, — Какаши аккуратно, но властно перехватил её замерзшую кисть. Он начал растирать её пальцы, вливая свою чакру, заставляя лёд подчиниться его воле. И лед сдался. Вместе с Рен. Это тепло, присущее только ему, было для неё панацеей. Живым источником, без которого она просто существовала последние пять лет. — Я лишь хочу оттянуть время, когда тебе придется увидеть всё это своими глазами, — он снова поймал её взгляд, притягивая девушку ближе к своей груди. — Мы можем переждать. Пожить друг для друга где-нибудь в горах или… — он сделал паузу. — Мы можем уйти к морю. Туда, где нет шиноби. — Какаши… — Рен мягко очертила ладонью его скулу, чувствуя щетину под пальцами. — Не стоит. Меня не было пять лет. Думаю, этого отпуска мне более чем достаточно. — А мне — нет. Я только нашел тебя, Рен, — Хатаке подался вперед, прижимаясь к её губам в требовательном поцелуе. — И я хочу, чтобы ты уделяла всё своё время мне. Он отстранился лишь на миллиметр, чтобы прошептать это ей в щеку, спускаясь губами ниже к челюсти. — Все свои эмоции… — он прикусил мочку её уха, заставляя табун мурашек пронестись по её позвоночнику. — Все свои взгляды… — мазнул губами по шее, оставляя влажный, горячий след. — Хочу, чтобы это время принадлежало только нам. Ты мне должна, Рен. За каждую секунду моего одиночества. Он шумно выдохнул и резко укусил её за шею, прямо над ключицей, помечая её, как свою. На коже тут же начал расцветать багровый след, который завтра превратится в яркий засос. Ухмыльнувшись своим непристойным мыслям, Какаши отступил на шаг, любуясь своей работой. Рен вспыхнула. Её щеки запылали так ярко, что могли бы растопить снег вокруг. Она моментально вскинула руку к саднящему месту. — Ты… — она ткнула в него пальцем, задыхаясь от возмущения. — Ты… извращенец! Она развернулась на пятках, пряча в ладонях пылающее лицо. Какаши лишь тихо рассмеялся, наклонив голову набок. Его забавляла её реакция — живая, настоящая, такая далекая от ледяного спокойствия АНБУ. — Поздно возмущаться, Рен. Ты моя жена, как и я твой муж. Он сделал два длинных шага и обнял её со спины, сжимая так крепко, словно она была плюшевым мишкой. Её ребра на секунду дрогнули под мощью его рук, но она тут же расслабилась, чувствуя его запах — озон, сталь и хвоя. Панацея. — Я и не говорю, что я против… — промямлила она, утыкаясь носом в собственные ладони. — Просто… неловко. Пять лет меня никто не целовал и… не трогал так, как ты. Какаши снова рассмеялся. Вид смущенной Рен был для него высшей наградой. Услада в чистом виде. — Мы можем провести медовый месяц у моря, где я помогу тебе избавиться от этой неловкости, — он выдохнул последние слова прямо ей в ухо. Рен вздрогнула, и эта волна удовольствия, прошедшая по её телу, отозвалась в нем торжествующим рычанием. — Я хочу увидеть Наруто, Саске, Джирайю, Цунаде… — она всё еще не убирала рук от лица, стыдясь своих эмоций. — Рен, — Какаши тяжело вздохнул, утыкаясь лбом в её затылок. Его голос стал серьезным. — Саске ушел. Наруто ушел. Джирайя ушел. Дай нам обоим это время. Рен замерла. Мысли, хаотично метавшиеся в голове, наконец сложились в пазл. Деревня в руинах, мальчики на обучении у Саннинов… Сейчас в деревне затишье перед бурей. И единственный, кто в ней сейчас действительно нуждается — это человек, который пять лет считал её прахом. — Неделю. — Что? — Какаши удивленно вскинул бровь. — Неделю, — повторила она, оборачиваясь в его руках. Она приподнялась на носочках и быстро, по-птичьи, поцеловала его в кончик носа. Глаза её засияли. — Я даю нам неделю медового месяца. — О, Ками… — Хатаке подхватил её, приподнимая в воздух. Его руки на её талии ощущались как стальные обручи. — Предупреждаю: я не дам тебе отдыха. Ты уверена, что тебе хватит всего одной недели? — Хатаке, ты видел мои хрупкие запястья? А чакра-каналы? — она рассмеялась, обхватывая его шею руками. — Когда я буду восстанавливаться, если буду всё время с тобой в кроватке нежиться? — Разве это сейчас важно? Главное — ты жива, Рен. Он снова зарылся носом в изгиб её шеи, шумно вдыхая аромат её кожи, запоминая его на случай, если завтра снова наступит война. — Утром я пошлю Паккуна к Тензо. Скажу, что мы задержаны «важной разведкой». А сейчас… нам нужно найти ночлег. Путь до ближайшего постоялого двора превратился для Какаши в изощренную пытку. Рен, почувствовав вкус свободы и власти над своим мужем, словно задалась целью проверить, где именно пролегает предел его хваленой выдержки шиноби. Она шла слишком близко, то и дело задевая его плечом, а когда тропа становилась узкой, намеренно прижималась грудью к его руке, заставляя Какаши сбиваться с шага. — Знаешь, Хатаке, — она лукаво заглянула ему в лицо, прикусив нижнюю губу. — Пять лет — это долгий срок. Ты всё это время жил как монах или… — она сделала паузу, окинув его оценивающим взглядом, — всё же позволял какой-нибудь симпатичной куноичи утешать Легендарного Копирующего ниндзя? Какаши лишь сильнее сжал челюсти, чувствуя, как под маской каменеют скулы. Его пальцы непроизвольно дернулись, желая перехватить её за талию и заставить замолчать самым действенным способом, но он упрямо смотрел вперед. — Твое молчание пугает, — продолжала Рен, не унимаясь. Она подалась ближе, обжигая его ухо шепотом. — Неужели великий Копирующий ниндзя разучился пользоваться не только техниками, но и… чем-то более личным? Какаши шумно выдохнул, и облачко пара в морозном воздухе показалось ему слишком горячим. — Рен, — предупреждающе произнес он, и в его голосе прорезался низкий, вибрирующий рокот. — Ты играешь с огнем, стоя посреди ледника. — О, я мастер Хитона, Какаши. Я не боюсь замерзнуть, — она рассмеялась, и этот звонкий, дерзкий смех заставил его сердце пропустить удар. Когда они наконец достигли постоялого двора, Какаши, не торгуясь, снял лучший номер — с отдельной купальней и видом на заснеженный сад. Хозяин лавки едва успел передать ключи, как Хатаке фактически затащил жену внутрь. Стоило тяжелой дубовой двери захлопнуться, отсекая их от остального мира, как сдержанность Какаши испарилась, словно капля воды на раскаленном кунае. Рен не успела даже вскрикнуть, когда он одним резким движением прижал её к стене рядом с дверью. Его руки, закованные в перчатки без пальцев, больно впились в её плечи, фиксируя на месте. Какаши навис над ней, тяжелый, горячий, пахнущий лесом и опасностью. — Шутки кончились, Рен, — прорычал он прямо ей в губы. В следующую секунду он впился в неё грубым, жадным поцелуем, в котором не было ни грамма той нежности, что он проявлял в храме. Это было возмездие. Он целовал её так, словно хотел выпить её чакру, её дыхание, её саму. Он мстил ей за все подколки по пути, за все пять лет одиночества и за то, как умело она только что выводила его из равновесия. Рен охнула, её голова откинулась назад, ударившись о стену, но она не отстранилась. Напротив — её руки змеями взметнулись вверх, вцепляясь в его пепельные волосы, притягивая его еще ближе, углубляя этот яростный, первобытный поцелуй. Лед внутри неё окончательно сдался, превращаясь в кипящую лаву. Какаши рычал в её губы, его колено вклинилось между её бедер, заставляя Рен издать сдавленный стон. В этот момент в номере не было шиноби Конохи. Были только двое изголодавшихся людей, которые наконец-то дорвались друг до друга, и целого мира было мало, чтобы утолить эту жажду. — Ты… сама этого… хотела… — прерывисто выдохнул он, отрываясь от её губ лишь на мгновение, чтобы тут же впиться в чувствительную кожу на шее, прямо поверх того самого засоса, что оставил в лесу. Рен лишь крепче сжала ноги вокруг его коленки, выгибаясь навстречу. — Меньше слов, Хатаке. Покажи мне… как ты скучал. Их тяжелые дыхания сливались в унисон, доставляя тем самым незримое доселе желание. — И много же юдзё ты так же зажимал в поцелуях? — она коварно улыбнулась, не разрывая зрительного контакта. Её пальцы крепко переплелись с его, и она медленно, отходя вбок, повела его к широкой кровати, застеленной тяжелыми одеялами. — Или всё же предпочитал тех, кто поскромнее? Он промолчал. Этот вопрос повис в воздухе, как натянутая струна. Рен ожидала очередной колкости или привычного ухода от ответа, но реакция Какаши заставила её сердце пропустить удар. Но это не была тишина безразличия. Это была тишина перед обвалом в горах. Какаши шел за ней, послушный её движению, но в его взгляде, прикованном к её губам, Рен прочла нечто такое, от чего её коварная улыбка медленно начала таять. Когда край постели коснулся её подколенок, она остановилась. Какаши сделал последний шаг, сокращая расстояние до нуля. Он не стал смеяться в ответ. Вместо этого он медленно поднял руку и коснулся её щеки, обводя большим пальцем контур её губ, всё ещё припухших от его недавнего натиска. — Ты действительно хочешь об этом знать, Рен? — голос его стал опасно низким, почти неузнаваемым. — Хочешь услышать, как я искал твое лицо в каждой встречной? Как заходил в сомнительные лавки и кварталы, лишь бы на мгновение забыться, но уходил оттуда, потому что ни один запах в мире не был твоим? Он наклонился, упираясь лбом в её лоб. Рен замерла, пораженная честностью этой боли. Весь её боевой задор и желание подразнить испарились, уступив место щемящей нежности. Она потянула его на себя, увлекая на мягкие одеяла. Какаши навис над ней, опираясь на локти. В полумраке номера его водолазка казалась лишней деталью, последним барьером между ними. В свете догорающих углей в камине он выглядел не как легендарный ниндзя, а как человек, который наконец-то вернулся домой после долгой и страшной войны. Его шрам, острые скулы, родинка у подбородка — Рен впитывала каждую деталь, запоминая его заново. — Ты живая, — снова прошептал он, будто читал мантру. — И ты здесь. Он не стал больше ждать. Какаши прильнул к её шее, вдыхая аромат её кожи, а его руки начали медленно и методично избавлять её от простой дорожной одежды. Каждое его движение было пропитано жадностью, которую он копил годами, но при этом в нем была пугающая осторожность — он всё ещё боялся, что она может рассыпаться инеем под его ладонями. Рен выгнулась навстречу, чувствуя, как внутри неё пробуждается что-то древнее и мощное, мощнее любого Хитона. Она больше не была химе, не была инструментом Обито. Она была женщиной, которая любила этого человека больше самой жизни. — Больше не молчи, Какаши, — прошептала она, запуская пальцы в его пепельные волосы и притягивая к себе для нового поцелуя. — Я хочу слышать твое дыхание. Я хочу знать, что ты чувствуешь… всё. Какаши не просто касался её — он изучал её тело, словно читал запретный свиток, запоминая каждый изгиб, каждую линию. Когда его ладони скользнули по её бедрам, Рен почувствовала, как по коже пробежала волна жара, сталкиваясь с её природным холодом. Он замер на мгновение, когда его пальцы коснулись шрама на её груди — того самого места, где когда-то прошла его молния. Его дыхание оборвалось. Рен почувствовала, как он напрягся, и поспешила перехватить его руку, прижимая его ладонь плотнее к своей плоти. — Чувствуешь? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Оно бьется. Оно живое. И оно принадлежит тебе. Какаши издал глухой, надтреснутый звук, похожий на стон раненого зверя. Он припал губами к этому шраму, целуя изувеченную кожу с такой нежностью и сокрушительным раскаянием, что у Рен перехватило дыхание. В этом жесте было больше любви, чем во всех словах мира. Он поднялся выше, нависая над ней, и в холодном свете луны, пробивавшемся сквозь щели в ставнях, его обнаженные плечи казались вылитыми из стали. Рен подалась навстречу, инстинктивно обхватывая его талию ногами, притягивая к себе всё ближе, до полного отсутствия зазоров между телами. — Я хочу… — выдохнула она, не в силах закончить фразу. Какаши не нужно было продолжение. Он сам был на грани помрачения рассудка. Снова накрыв её губы поцелуем, он спустился рукой ниже, очерчивая ложбинку груди и безошибочно находя напряженный сосок. Стоило ему сжать чувствительный холмик, как Рен протяжно застонала прямо ему в рот, отдавая этот звук вместе с остатками самообладания. Её тело, отвыкшее от подобных ласк, кипело. Миллионы чувств взрывались в голове, смешиваясь в огненный коктейль. Рен чувствовала пугающую влажность между ног и то, как всё её существо сводит сладкая судорога от желания дойти до пика прямо здесь и сейчас. В порыве нетерпения она запустила руку вниз, желая самой коснуться средоточия этой пульсирующей боли, но Хатаке мгновенно перехватил её запястье. Он завел обе её руки над головой, фиксируя их в стальной хватке одной ладони. — Я сам, — прохрипел он, обжигая кожу влажными поцелуями, очерчивая линию от ключиц к низу живота. Его выдохи щекотали кожу, заставляя Рен выгибаться дугой. В голове звенела пустота, в которой билось лишь одно слово — удовольствие. Какаши освободил её руки, понимая, что она уже никуда не уйдет, и, обхватив её бедра, удобно устроился между ними. Рен вскрикнула, когда горячий язык мужчины прошелся по её нежным складкам, собирая влагу, словно панацею от всех своих бед. Она попыталась отстраниться — не от неприязни, а от пугающей мощи накативших эмоций. Такое удовольствие казалось ей почти непозволительным после пяти лет небытия. Но Хатаке лишь крепче сжал её бедра, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Его глаза, темные и затуманенные страстью, следили за каждой тенью выражения на её лице. — Ха-а-а… — девушка судорожно хватала ртом морозный воздух комнаты. Оперевшись на локти, она сквозь пелену слез и удовольствия смотрела на картину, которая не привидится ни в одном сне: Легендарный Копирующий ниндзя, склонившийся между её ног, жадно смакует её соки. Он прервался лишь на секунду, чтобы взглянуть на неё снизу вверх. — Мне нравится, как ты смущаешься, — Какаши медленно облизнулся, и на его губах заиграла ехидная, почти хищная улыбка. — Ты очень сладкая, Рен. Невероятно сладкая. — Хатаке! — она вскинула свободную руку, закрывая лицо. Алые щеки горели огнем, пока Какаши впитывал её реакцию, как губка. — Смотри на меня, — приказал он, и в его голосе прозвучала сталь капитана АНБУ. — Я хочу видеть, как ты нуждаешься во мне. Он вернулся к ней, но на этот раз его ласки стали более настойчивыми, глубокими. Он использовал свои пальцы и язык с той же пугающей точностью, с которой когда-то метал кунаи. Рен металась по простыням, её Хитон непроизвольно отозвался на пик возбуждения: по углам кровати поползли узоры инея, а воздух вокруг них заискрился ледяной пылью. Когда она достигла предела, её тело содрогнулось в мощном оргазме. Она выкрикнула его имя, и этот крик, казалось, вырвал из неё последние остатки пятилетнего сна. Какаши не дал ей остыть. Он рывком поднялся, притираясь своим возбуждением к её животу. — Теперь моя очередь, жена, — прошептал он, и в следующее мгновение он вошел в неё одним сильным, уверенным толчком, заполняя её до самого предела. Рен обхватила его за шею, утыкаясь лицом в изгиб плеча и кусая его кожу, чтобы не закричать снова. Боль, непривычно сковавшая её тело от первого глубокого толчка, была острой и внезапной. Это не была боль от раны, это был протест плоти, которая слишком долго находилась в оцепенении. Пять лет её тело было лишь сосудом, холодным и безмолвным, и сейчас оно буквально содрогалось от чужеродного, раскаленного вторжения. Какаши мгновенно замер. Его инстинкты шиноби, отточенные до предела, позволили ему считать эту вспышку страдания по её расширенным зрачкам и судорожному вдоху ещё до того, как Рен успела издать хоть звук. Он застыл, тяжело дыша, его лоб уперся в её лоб, а руки, подрагивая от напряжения, до боли вцепились в простыни по обе стороны от её головы. — Прости… — выдохнул он, и в этом шёпоте было столько сокрушительной нежности, что Рен захотелось плакать. — Я подожду. Только дыши, Рен. Пожалуйста, дыши со мной. Он не двигался, давая ей время осознать его внутри себя, давая её телу вспомнить, что это тепло не враждебно. Рен обхватила его за плечи, чувствуя, как пульсирует под её пальцами его напряженная мускулатура. Постепенно жжение внизу живота сменилось тягучим, заполняющим всё естество жаром. — Не останавливайся, — прошептала она, кусая губы. — Боль уходит. Остаешься только ты. Какаши медленно, с пугающей осторожностью начал движение. Каждый его толчок был выверенным, размеренным, словно он заново прокладывал путь к её душе. С каждым разом он заходил всё глубже, и Рен чувствовала, как внутри неё рушатся последние ледяные стены. Темп нарастал постепенно, превращаясь из осторожного исследования в сокрушительную стихию. Какаши больше не сдерживался, видя, как Рен выгибается ему навстречу, как её пальцы впиваются в его спину, оставляя красные борозды. Воздух вокруг них стал невыносимо плотным. Хитон Рен, откликаясь на её внутренний хаос, окончательно сошел с ума: по стенам комнаты поползли узоры из сверкающих хрустальных роз, а иней на потолке начал осыпаться на них сверкающей пылью, которая мгновенно таяла на их разгоряченной коже. Это была не просто близость. Это был обряд возвращения. С каждым его движением, с каждым столкновением их тел, Рен чувствовала, как «Рин Исикава» окончательно умирает, а на её месте, в руках этого израненного и преданного человека, рождается кто-то новый. Кто-то, кто больше никогда не позволит тишине встать между ними. — Смотри на меня, — прохрипел Какаши, переплетая свои пальцы с её и прижимая её ладони к подушке. Рен открыла глаза. В его открытых глазах она увидела не шиноби, а мужчину, который прошел через ад, чтобы сейчас сгорать в её руках. Это осознание стало последней искрой. Второй пик накрыл её внезапно и мощно, как лавина. Рен вскрикнула, запрокидывая голову, её тело забилось в сладкой агонии — Много. Он выдохнул это слово ей прямо в губы, делая очередной мощный толчок. — Что?.. — сорванный стон вырвался из груди Рен. Мир перед глазами плыл, рассыпаясь на искры. — Юдзё. Их было много, Рен, — он не лгал ей, не пытался казаться лучше. Эта честность была его искуплением. — Но ни одна… ха-а-а… — Какаши громко, надтреснуто выдохнул, когда она непроизвольно сжала его внутри своими мышцами. — Ни одна не была даже на дюйм похожа на тебя. Стоило мне закрыть глаза, как мозг предательски пытался дорисовать твои черты на чужих лицах. Это было не удовольствие, это была попытка не сойти с ума. Он перехватил её лицо за подбородок, заставляя смотреть на него. В её глазах застыли слезы блаженства, а сама она уже едва ли что соображала — Какаши доводил её до грани, до того самого высшего пика, где стираются имена. — Чем я думал, когда верил, что кто-то сможет заменить тебя? — он приник к ней, вовлекая в мокрый, глубокий поцелуй, и вдавился в неё еще настойчивее. Настолько глубоко, что Рен казалось, будто он пытается оставить след своей чакры на самых её костях. Её громкие вдохи сливались в единую музыку, которая была для Хатаке слаще любых гимнов Конохи. Он пытался подавить свой звериный позыв неистово сорваться, пытался сохранить крохи нежности, но стена рухнула. Стоило завидеть её раскрасневшееся, полное экстаза лицо; стоило почувствовать, как она сама, подчиняясь инстинкту, покачивает бедрами, направляя его; стоило ощутить, как узко и скользко внутри — и контроль испарился. — Черт, Рен… — Какаши сорвался. Заслонка упала. Он грубо перехватил её худые бедра, оставляя на бледной коже темные следы от пальцев. Подложив под её поясницу подушку, он изменил угол, вбиваясь в неё с пугающей силой. Рен вскрикнула, её ногти впились в его плечи, глубоко царапая кожу. Хатаке лишь довольно оскалился. Он был бы чертовски счастлив увидеть завтра в зеркале эти метки — её способ заклеймить свою собственность. — Значит, вот как ты жил без меня… — едва дыша, проворчала Рен. Она обхватила его за шею, притягивая ниже, и внезапно, с какой-то яростной нежностью, впилась зубами в его плечо. Какаши замер на мгновение, чувствуя, как волна первобытной истомы прокатилась по позвоночнику. Её зубы, её горячий язык, искусно оставляющий след на его коже, её лоно, сжимающее его в тиски — всё это выбивало почву из-под ног. — Я… Если ты продолжишь меня так кусать, я кончу прямо сейчас, — прохрипел он, зажмурившись от удовольствия. — Ты доводишь меня уже второй раз, — она прикусила его мочку уха, спускаясь языком к ключице. — Будь хорошим мальчиком и кончи наконец. — Ха-а-а… Он излился в неё, как в первый и последний раз в жизни. Как девственник, который впервые познал женщину. Всё её касания вызывали у него электрические разряды под кожей, а её вздохи завязывали тугой узел внизу живота. — Молодец… — Рен слабо погладила его по затылку, мечтая лишь о теплой ванне и глубоком сне. Последний час вымотал её больше, чем все годы в поместье Исикава. Но внезапно она замерла, чувствуя, как внутри неё член снова начинает наливаться кровью, становясь больше и расширяя стенки лона. — Я ведь говорил, что отдохнуть тебе не дам, — Какаши поднял голову, капля пота скатилась по его виску, очерчивая дорожку к челюсти. Его взгляд был абсолютно трезвым и решительным. — Я уже устала-а… — жалобно захныкала Рен, чувствуя, как его пальцы снова начинают дразнить её там, где она была максимально чувствительна. — И не говори, что я один этого хочу, Рен. Тело шиноби восстанавливается быстро, разве не так? — его ехидная улыбка заводила её на новый круг, а когда он губами припал к её груди, Рен окончательно сдалась. Она снова выгнулась, чувствуя, как эйфория заливает её с головы до пят. Он двигался внутри неё — уверенно, властно, зацеловывая каждый сантиметр её кожи. В эту ночь Какаши Хатаке собирался вернуть себе каждый украденный день из тех пяти лет, и Рен была готова отдать ему всё до последней капли своей чакры.

***

Они долго лежали в тишине, сплетенные в тугой узел из рук и ног. Тяжелое дыхание Какаши постепенно выравнивалось, успокаивая Рен лучше любой колыбельной. Он не отпускал её ни на миллиметр, прижимая к себе так, словно боялся, что стоит ему ослабить хватку, и рассвет заберет её обратно в мир теней. Рен прижалась щекой к его влажной груди, слушая мощные удары его сердца. — Теперь ты веришь, что я не уйду? — тихо спросила она, перебирая его серебристые пряди. Какаши приподнял её лицо за подбородок и поцеловал в кончик носа. Его взгляд был чистым, лишенным той хищной боли, что мучила его весь вечер. — Теперь я знаю, — ответил он. — И я никогда не позволю тебе забыть об этом снова. Он укрыл их обоих тяжелым одеялом, создавая маленький кокон безопасности в этом холодном мире. Метель за окном продолжала бесноваться, но здесь, в полумраке комнаты, пахнущей озоном и лесом, два шиноби наконец нашли свой единственный и настоящий рай. Первые лучи зимнего солнца пробились сквозь щели в ставнях, когда Какаши открыл глаза. Он не шевелился, боясь, что любой звук превратит эту идиллию в очередное гендзюцу. Рен спала, прижавшись к его боку, её голова покоилась на его плече, а алые волосы разметались по подушке, словно лепестки экзотического цветка. На её шее явственно виднелся багровый след, оставленный им вчера в порыве собственнической страсти — яркое доказательство того, что всё это реально. Какаши посмотрел на свои руки, затем на спящую жену. Маски на нем не было. Его лицо было открыто, беззащитно перед этим утром. Он осторожно потянулся и коснулся кончиками пальцев её щеки. Она была теплой. По-настоящему теплой. Комната выглядела так, будто в ней бушевала маленькая снежная буря: мебель была покрыта тонким слоем льда, а на столе замерзла вода в кувшине. Рен даже во сне продолжала излучать холод, который он теперь готов был согревать до конца своих дней. Когда солнечные лучи наконец попали на девичьи ресницы, Рен проснулась от ощущения пристального взгляда. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Какаши сидел рядом, прислонившись спиной к изголовью кровати. Он был без маски. Как будто в первый раз она видела его лицо так близко при дневном свете: острые скулы, небольшая родинка у губ, тонкий шрам, пересекающий глаз. Он выглядел уставшим, но на его губах играла та самая мягкая улыбка, которую она помнила из времен их службы в АНБУ. — Ты проснулась, — его голос был хриплым после ночи. Рен попыталась пошевелиться и тут же тихо ойкнула — всё тело ныло, напоминая о каждом его толчке и каждом укусе. Она посмотрела на свои плечи, покрытые багровыми пятнами, и перевела взгляд на его шею, где красовались следы её зубов. — Хатаке… ты животное, — проворчала она, пряча лицо в подушку, чувствуя, как щеки снова заливает краска. — Я муж, — поправил он, запуская пальцы в её растрепанные красные волосы. — И я уже послал Паккуна к Ямато. У нас есть семь дней, Рен. Семь дней, чтобы этот мир перестал существовать для всех, кроме нас. — И куда мы отправимся? — она приподнялась на локтях, не обращая внимания на сползающее одеяло. Какаши притянул её к себе, целуя в лоб. — К морю. Туда, где ты сможешь рисовать его не по памяти, а глядя на настоящий горизонт. Но сначала… — он выразительно посмотрел на ванну, стоявшую за ширмой. — Сначала я помогу тебе отмыться от вчерашнего. Рен только вздохнула, понимая, что его «помощь» в ванне наверняка закончится еще одним часом без сна. Но, глядя в его счастливые глаза, она не могла найти в себе сил возразить. Ванная комната была наполнена густым паром. Вода в большой деревянной кади пахла хвоей и солью — хозяин постоялого двора не поскупился на добавки для своих лучших гостей. Какаши сидел в воде, прислонившись спиной к бортику, и Рен устроилась перед ним, чувствуя его сильные руки на своих плечах. Он мыл её осторожно, почти благоговейно, смывая следы прошедшей ночи, но его пальцы то и дело задерживались на её коже дольше необходимого. — Я всё ещё не верю, — прошептал он ей в затылок, целуя влажное плечо. — Боюсь, что Паккун вернется и скажет, что я сошел с ума и всё это время обнимал подушку. Рен рассмеялась, откидывая голову ему на плечо. В воде её алые волосы казались похожими на разлитые чернила. — Паккун слишком ворчлив для таких фантазий. Скорее он скажет, что от тебя пахнет «женщиной и дезертирством», и потребует двойную порцию вяленого мяса за молчание. Она повернулась в его объятиях, обхватывая его шею руками. В свету утра, сквозь пар, шрам на его глазу казался менее резким. Рен провела пальцем по его губам. — Ты правда хочешь уйти к морю? Это далеко от основных трактов. Если Ямато нас потеряет, Цунаде-сама отправит за нами целый отряд поисковиков. — Пусть отправляет, — Какаши перехватил её ладонь и прикусил кончик пальца, глядя на неё с той самой хищной искоркой, что не угасла даже после бурной ночи. — Я лучший следопыт Конохи. Если я не захочу, чтобы нас нашли — нас не найдет даже Итачи. Он притянул её к себе для нового поцелуя, и на этот раз в нем не было ярости — только глубокое, спокойное обещание. Через час они уже стояли на пороге постоялого двора. Рен была одета в дорожный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим её примечательные волосы. Какаши снова надел маску, но теперь она не казалась ему броней — скорее просто частью формы. На крыльце их ждал Паккун. Маленький мопс сидел, скрестив лапы, и выглядел крайне недовольным. — Ну и ну, — прохрипел пес, поведя носом. — Какаши, я знал, что ты с приветом, но чтобы настолько… Ты хоть понимаешь, какую чепуху я наплел Ямато? «Капитан погнался за призраком в горы, буду через неделю»? Он же чуть дерево не вырвал от злости. Какаши присел на корточки перед псом. — Ты молодец, Паккун. — Конечно, молодец, — буркнул мопс, переводя взгляд на Рен. — А ты, девица… Пахнешь как Рен, а выглядишь как чудо. Не смей больше пропадать, Хатаке без тебя совсем отупел — даже книжки свои читать чуть не перестал. Рен улыбнулась и почесала пса за ухом. — Обещаю, Паккун. — Ладно, голубки, — пес испарился в облачке дыма. — Встретимся на границе через неделю. И постарайтесь не попасться патрулям Ивы, а то мой хвост за вас отвечать не будет. Какаши выпрямился и протянул Рен руку. — Нам на юг. Через два дня пути горы закончатся, и начнется побережье. Они шли по заснеженному лесу, скрытые тенями деревьев. Мир вокруг был огромен и опасен, Коноха лежала в руинах, а где-то в тени всё ещё таился Обито, выжидая свой час. Но сейчас, когда их ладони были крепко сжаты, а на шее Рен алело клеймо, оставленное мужем, будущее не казалось таким пугающим. — Рен? — позвал Какаши, когда они вышли на открытую поляну. — Да? — Я правда тебя люблю. Она замерла, глядя, как снежинки тают на его маске. — Я знаю, Какаши. Я тоже тебя люблю. Они скрылись в глубине леса, направляясь к морю — к своей законной неделе тишины, которую они вырвали у самой смерти.