В твоём раю нет ангелов

Пальцы Рин были испачканы угольной пылью. Она не замечала ни холода, сквозившего от окна, ни того, как дрожит пламя свечи. На бумаге проступал он. Какаши. Но не тот спокойный страж из библиотеки, а кто-то другой — резкий, окутанный тенями, с протектором, сдвинутым набок. Она выводила линию его левого глаза, и в этот момент шрам под ключицей отозвался такой острой, электрической болью, что у неё перехватило дыхание. — Почему я это помню? — прошептала она, прижимая ладонь к груди. Под кожей что-то пульсировало. Это не было болезнью. Это было чужеродным присутствием, которое Хито называл защитой, но сейчас оно ощущалось как раскаленный крюк. На следующее утро поместье погрузилось в лихорадочную суету. До отъезда каравана оставалось всего ничего, но Бито выглядел не радостным, а затравленным. Он вызвал Какаши в свой кабинет еще до рассвета. — Хатаке, — Бито не смотрел ему в глаза, нервно перебирая свитки. — Твои сведения очень важны. Жаль, что мы не можем узнать кто он на самом деле, но копать более нет смысла. Бито тяжело опустился в кресло. В утреннем полумраке его лицо казалось глубокой маской из морщин и усталости. Он наконец поднял взгляд на Какаши — и в этом взоре больше не было гордости богатейшего торговца Страны Земли. Только ледяной страх человека, который понял, что его обманули в самом сокровенном. — Скорее всего, он уже всё понял, раз не являлся всё это время, — повторил Бито, и его голос сорвался, превратившись в надтреснутый шепот. — Или он просто ждет. Ждет, когда вы уйдете, чтобы наконец забрать то, что считает своей законной платой. Какаши стоял неподвижно, сложив руки на груди. Протектор привычно закрывал левый глаз, но Шаринган под ним уже пульсировал, откликаясь на густую, липкую тревогу, заполнившую кабинет. — Вы боитесь его, — не спросил, а констатировал Хатаке. — Я боюсь за неё! — Бито с силой ударил кулаком по столу, заставив чернильницу подпрыгнуть, а перья — рассыпаться. — Пять лет я убеждал себя, что совершил благое дело. Что спас дитя, потеряв свое. А теперь… теперь она рисует море, Хатаке. Она рисует то, чего здесь нет и быть не может. Она жаждет свободы, на которой ей грозит только опасность. Старик подался вперед, впиваясь пальцами в край стола: — Сегодня ночью я слышал, как она кричала. Она звала не меня. Она звала кого-то, кто «не должен был этого делать». Какаши, если Хито действительно тот, за кого вы его принимаете… если он мастер запретных техник… то моя Рин никогда не была свободна. Она лишь запертая птица, которой позволили летать внутри клетки, пока хозяин не решит сорвать с неё перья. Какаши подошел к окну. Метель утихла, оставив после себя оглушительную, мертвую белизну. В этой тишине каждое слово Бито звучало как приговор. — Мне убить его? — коротко спросил Хатаке, не оборачиваясь. Вопрос повис в воздухе, холодный и острый, как кунай. — Да. В голосе господина Бито прорезалась невиданная доселе сталь. Это был не приказ нанимателя — это была клятва человека, которому нечего терять. — Если он навредит ей, я уничтожу всё. Мне станут не важны ни Коноха, ни Ива. Я выжгу землю на всей границе, я перекрою торговые артерии и уничтожу горы, что так бережно хранят эту страну. Я превращу её рай в пепелище, лишь бы он не достался ему. Какаши медленно повернулся. Его единственный видимый глаз был суров и чист. — Я сделаю это, — ответил он. — Но знайте: после того, как я пролью его кровь, пути назад не будет. Хито Акиме — это тень, которая пустила корни в вашей семье. Чтобы вырвать её, придется разрушить саму почву. Какаши вышел из кабинета, чувствуя, как внутри него закипает ледяная решимость. Он нашел Ямато на тренировочной площадке. — Тензо, — негромко позвал он. — Забудь про караван. Мы выступаем на охоту. Бито дал добро на устранение Акиме. Ямато замер, его ладонь, лежавшая на рукояти танто, напряглась. — Семпай, убить Хито в его владениях или на нейтральной территории — это объявление войны. У нас есть доказательства? — У нас есть нечто большее, — Какаши посмотрел в сторону окон Рин. — У нас есть жертва, которая начала вспоминать. Ночь за два дня до отъезда выдалась пугающе тихой, словно сама природа затаила дыхание перед катастрофой. В библиотеке поместья Исикава было холодно. Рин не спала; она сидела, обняв колени, и не мигая смотрела на свой угольный портрет. В слабом мерцании догорающей свечи лицо Хатаке на бумаге казалось живым, а его нарисованные глаз — осуждающими. Она не заметила, как тени в углу комнаты начали двигаться. Сначала это было похоже на колыхание занавески, но затем тьма стала густой, маслянистой. Она закружилась в бесшумном вихре, который внезапно распался на сотни черных вороньих перьев. Рин открыла рот, чтобы крикнуть, но воздух в легких мгновенно застыл. Он стал тяжелым и плотным, как перед грозой, когда озон забивает ноздри. Перед ней, словно сотканный из самой ночи, стоял человек в темном плаще. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза… глаза горели багровым светом Мангекё, безжалостно разрезая полумрак. — Вы… — прошептала она. Горло сдавило судорогой узнавания. Это была та самая тень из переулков города, холодная, неотвратимая и пахнущая далеким пепелищем. — Всё еще хочешь помнить всё? — он чуть выгнул бровь. Голос Итачи звучал негромко, но он заполнял собой всё пространство, не давая мыслям Рин ни единого шанса на побег. Он не отводил взгляда, словно проверяя её решимость на излом, просвечивая Шаринганом насквозь всю её поддельную сущность. Рин сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. — Конечно. Разве можно не хотеть помнить саму себя? Разве жизнь без прошлого — это жизнь, а не простое ожидание конца? — Я бы этого очень хотел, — негромко отозвался он. В этих словах промелькнула такая бездонная, вековая усталость, что Рин невольно вздрогнула. Итачи переместил взгляд на угольный рисунок позади неё. Его зрачки на мгновение сузились. — Знаешь, я часто думал… как бы ты смотрела на меня, не зная обо мне ничего? Боялась бы? Остерегалась, как демона из старых сказок? Он замолчал, позволяя тишине библиотеки стать невыносимой. Рин, ведомая странным порывом, сделала несколько осторожных шагов навстречу. Она всматривалась в его лицо, ища там злобу, но находила лишь бесконечную печаль. — Но ты меня удивила, — послышался едва уловимый, горький смешок. — Даже сейчас, стоя на пороге разрушения своей уютной, шелковой лжи… ты меня жалеешь. В тебе осталось это проклятие, Рен. Сострадание к тем, кто его не заслуживает. — Что вы… — Это будет больно, — прервал её Итачи. Его голос снова стал лишенным эмоций, холодным инструментом хирурга. Но в самой глубине его багровых зрачков читалось странное, почти братское сочувствие. Он знал, что сейчас совершит убийство — он убьет Рин Исикаву, чтобы позволить Рен Узумаки снова дышать. Он не коснулся её физически. Итачи лишь позволил своему взгляду на мгновение запереть её зрачки в клетку своего Мангекё. Но этого хватило. Мир вокруг Рин не просто треснул — он взорвался. Образы уютного поместья, ласковая улыбка Бито и запах дорогого чая осыпались серой, безвкусной пылью. А под ними, из вязкой черноты небытия, хлынула она — истинная, сырая и невыносимо кровавая реальность. Первый удар был звуковым. Свист тысячи птиц, яростный стрекот молний, пожирающих кислород вокруг. Какаши. Его рука, окутанная ослепительным, беспощадным светом Чидори. Она вспомнила, как сама подалась вперед. Вспомнила хруст собственных ребер и то, как раскаленная сталь чакры прошла сквозь её грудную клетку, мгновенно испаряя кровь в легких. Она вспомнила его лицо в ту секунду — искаженное нечеловеческой мукой, застывшее в немом крике. Этот крик теперь стал её собственным пульсом. Второй удар принес запахи. Запах паленой плоти, гниющей листвы Туманного леса и густой, металлический вкус собственной крови, наполняющей горло. Она вспомнила, как её тело, брошенное в грязь, коченело; как свет уходил из глаз, превращая небо в бесконечную серую воронку. Она вспомнила тьму. Настоящую тьму, где не было ни ангелов, ни рая — только холодная пустота, в которой её душа ждала окончательного распада. Третий удар был самым извращенным. Это были воспоминания «между». Обито. Его маска, скрывающая то, что осталось от его человечности. Его лицо, склонившееся над её телом в полумраке лаборатории. Она вспомнила обжигающую, противоестественную боль от медицинских игл, пронзающих её заледеневшее предплечье и грудь, чтобы запустить сердце искусственным путем. Вспомнила, как его голос — вкрадчивый, надтреснутый и ледяной — вбивал в её пустой разум новую ложь. Обито не сумел вскрыть замки её истинного сознания, оно было заперто слишком глубоко, и тогда он просто начал строить поверх него новую личность. Слой за слоем он наращивал фальшивые образы, словно калеча кости, чтобы они срослись в уродливой, но нужной ему форме. Она вспомнила, как он касался её шрама — того самого места, куда ударил Какаши — и шептал извинения, которые звучали как проклятия. Каждая секунда её счастливой жизни в Стране Земли теперь ощущалась как долгое, мерзкое надругательство. Каждая улыбка Бито, каждая ласка Томико были лишь украшениями на её гробу. Как только последнее звено цепей Обито лопнуло, Рен рухнула на колени. Её вырвало прямо на дорогой шелковый ковер — тело физически, на биологическом уровне отторгало пять лет лжи. Горло обжигало желчью, а из глаз текли слезы, которые она не могла остановить. Это не было слабостью. Это была агония возвращения к жизни. — Дыши, — голос Итачи прозвучал откуда-то сверху, тускло и заземляюще. — Теперь ты — это ты. Добро пожаловать обратно в ад, Рен Узумаки. На звуки рвоты и глухого стона в комнату вбежала Нами. Увидев госпожу в таком состоянии и незнакомца в плаще, она замерла, парализованная ужасом. Итачи лишь скользнул тенью к окну, и прежде чем служанка успела издать хоть звук, он растворился в ночной метели, оставив после себя лишь одно черное перо на полу. Следующие два дня стали для поместья временем гниения. Рен выходила из себя по частям. Её рвало воспоминаниями о каждом задании, о каждом убитом враге, о том, как она сама — осознанно — выбрала смерть под рукой друга. Нами выхаживала её, меняя ледяные компрессы, но Рен не давала к себе прикоснуться. Любое касание пальцев служанки напоминало ей о руках Обито, перекраивающих её чакра-каналы в ту ночь её воскрешения. Она смотрела на Бито, когда тот пытался войти с чашкой отвара, и старик в ужасе отпрянул. В её глазах больше не было лазурной, покорной глади Рин. Там была ярость Узумаки и ледяной холод воина, который уже однажды заглянул за черту и не нашел там ничего, кроме боли. Она видела его насквозь — его вину, его соучастие в этой великой краже её жизни. Грохот тяжелых колес паланкина о камни внутреннего двора прозвучал в утренней тишине как пушечный выстрел. Госпожа Томико Исикава, облаченная в тяжелые шелка цвета вечерних сумерек, вышла из носилок прежде, чем слуги успели опустить подножку. Её лицо, обычно безупречное и безмятежное, словно фарфоровая маска, сейчас было искажено почти суеверной тревогой. — Где она?! — её голос, высокий и властный, разнесся по галереям, заставляя прислугу испуганно вжиматься в стены. — Бито! Ты клялся мне, что эти наемники из Конохи не приблизятся к ней ни на шаг! Почему мне пишут, что моей дочери стало хуже в ту же секунду, как они переступили порог? Бито встретил её в дверях жилых покоев. Он выглядел так, словно за последние два дня постарел на десяток лет. Его плечи, всегда прямые, теперь поникли, а взгляд блуждал, избегая глаз жены. — Томико… — прохрипел он, протягивая к ней дрожащие руки. — Тебе не следовало приезжать сейчас. По крайней мере, не так внезапно. — Уйди с дороги, — отрезала госпожа Исикава. Она знала, что Хатаке и его помощник покинули поместье на рассвете, и только это знание позволило ей переступить порог. Томико была искренне уверена: как только люди войны исчезнут из поля зрения, влияние их дурного глаза рассеется, и её идеальная дочь снова станет прежней. Она вихрем пронеслась мимо мужа, шурша дорогими тканями, и рывком распахнула массивные двери в покои дочери. — Рин, дорогая! Мама здесь! Теперь всё будет хорошо, эти ужасные люди ушли, и… Слова застряли у неё в горле, превратившись в хриплый выдох. В комнате царил тяжелый полумрак. Окна были распахнуты настежь, впуская внутрь ледяной горный воздух, а единственная свеча на полу уже почти утонула в собственном воске. Рен сидела на подоконнике в профиль к двери, неподвижная, словно изваяние из серого камня. На ней не было нарядного кимоно — лишь простая нижняя рубаха из грубого льна, туго перетянутая бинтами. Рядом с её босыми ступнями лежал угольный набросок и старый кунай, чей зазубренный металл хищно поблескивал в умирающем свете свечи. Прошла секунда, показавшаяся Томико вечностью. Рен медленно, с пугающей плавностью повернула голову. Она не вскрикнула, не бросилась в объятия, как сделала бы всего неделю назад. Вместо этого она грациозно спрыгнула на пол и замерла в глубоком, безупречном поклоне — таком низком и формальном, какой полагается лишь самому уважаемому покровителю или чужому господину. — Госпожа Томико, — голос Рен был тихим и сухим. В нем больше не было той нежной, детской мелодичности, которую так любила госпожа. — Ваше возвращение — большая честь для этого дома. Благодарю, что приехали почтить меня своим вниманием. Томико замерла, её рука застыла в воздухе, так и не коснувшись плеча девушки. Рен едва заметно отстранилась, удерживая ту невидимую, но непреодолимую дистанцию, которая отделяет шиноби на посту от гражданского человека. — Как ты себя чувствуешь, Рин? — Томико с ужасом окинула взглядом бинты, проступающие сквозь тонкую ткань рубахи. — Где лекарь? Где служанки? — Лекарь больше не придет, госпожа, — Рен выпрямилась, глядя Томико прямо в глаза. В её взгляде не было ярости или обиды — только бесконечная, выжженная дотла печаль взрослого человека, который слишком долго спал. — И я больше не Рин. Та девочка, которую вы придумали, рассыпалась вместе с углями в моем камине. Я вспомнила. Всё до последнего вдоха. Томико побледнела так сильно, что румяна на её щеках стали казаться кровавыми пятнами. Она покачнулась, и Бито, замерший в дверях, сделал движение, чтобы поддержать её, но она лишь сильнее вцепилась в косяк. — Мы… мы хотели как лучше, — прошептала Томико, и в её голосе впервые прорезались слезы. — Мы дали тебе всё, о чем только может мечтать женщина. Тишину, любовь, безопасность… Ты была никем, трупом в лесу, изломанной куклой! Зачем тебе это прошлое? Оно ведь пахнет только кровью! — Я бесконечно признательна вам за эти пять лет, госпожа Томико. За каждый вечер, когда вы расчесывали мне волосы, за каждое теплое слово, которым вы лечили мою пустоту. Вы построили для меня рай, которого я не заслуживала. Но этот рай стоял на фундаменте из лжи и украденного времени. Я не могу больше носить ваши шелка, зная, что под ними — шрамы воина, а не капризы химе. — Ты останешься здесь! — выкрикнула Томико, теряя самообладание. Её голос сорвался на крик отчаяния. — Бито, прикажи страже! Эти люди из Конохи… они отравили её разум, они внушили ей это безумие! Заприте двери! — Томико… — глухо произнес Бито из дверного проема. — Посмотри на её глаза. Ты не сможешь запереть океан в пруду для карпов. Рен посмотрела на госпожу Исикава с тихой, настороженной нежностью — так смотрят на спящего человека, которого боятся разбудить слишком грубо. — Я останусь в этом доме, пока Хатаке-сан не вернется, — произнесла она, возвращаясь к окну. — Я не причиню вам вреда и буду защищать этот порог, пока во мне течет жизнь. Но когда рассвет коснется этих стен и он позовет меня — вы должны будете меня отпустить. Не как свою дочь, а как гостью, которая слишком задержалась в чужом сне. Томико закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала, оседая на пол. Она поняла то, что Бито осознал еще утром: химе Исикава никогда не существовало. В этом шуршании шелка и тихих всхлипах Рен услышала окончательный крах легенды о «Рин Исикава». Идеальной химе больше не было. Перед ней стояла Рен — чужая, опасная и бесконечно одинокая в своей правде. Рен вернулась на подоконник, снова превратившись в безмолвного стража. Она ждала. Ждала запаха озона и шагов человека, который был её смертью и её единственной связью с реальностью. Утро дня отъезда выдалось пронзительно морозным и пугающе прозрачным. Снег не шёл, застыв под ногами колючим панцирем, но самый воздух казался наэлектризованным — он не просто обжигал, он колол лёгкие при каждом вдохе, словно внутри грудной клетки рассыпалось битое стекло. Какаши и Ямато вошли в массивные ворота поместья в тот самый миг, когда первые лучи солнца, холодные и бледные, коснулись черепичных крыш. Золотистый свет скользил по стенам, но не приносил тепла, лишь подчеркивая мертвенную тишину, воцарившуюся в саду. Оба шиноби были на пределе. Какаши шёл тяжело, его плечи, обычно прямые, сейчас казались сгорбленными под весом невидимой ноши. Левый рукав его куртки был распорот от плеча до локтя, обнажая бинты, сквозь которые проступила тёмная, уже подсохшая кровь. На щеке, прямо над краем маски, чернела глубокая рваная царапина — след от лески или острого когтя, оставленный в ночной неразберихе. Поход в поместье Акиме не принёс ответов. Он принёс лишь новую, пугающую пустоту, от которой в висках пульсировала глухая боль. Настоящий Хито Акиме, которого они нашли в заброшенной лавке на окраине провинции, оказался дряхлым работорговцем, едва способным связать два слова. Он никогда не слышал о семье Исикава, никогда не занимался промыванием мозгов и уж точно не был тем блестящим стратегом, что пять лет водил Бито за нос. Тень, с которой они сражались всё это время — призрак Хито — просто испарилась. Он ушёл так же бесследно, как уходит туман, не оставив после себя ни единого клочка бумаги, ни одного отпечатка пальца, ни единой печати. — Семпай, это была ловушка с самого начала, — негромко произнёс Ямато, морщась от боли в повреждённом плече и поправляя походный жилет. Его голос звучал хрипло, надтреснуто. — Он не хотел, чтобы мы что-то нашли. Ему не нужны были архивы или улики. Какаши не ответил. Он даже не повернул головы. Его единственный видимый глаз, воспалённый и тёмный от бессонницы, был прикован к окнам — туда, где за плотными занавесками скрывались покои Рин. В его голове, словно заезженная пластинка, прокручивались слова Бито о внезапной лихорадке и строжайшем запрете на посещение. Хатаке был уверен: она не выйдет. За эти два дня тишины он почти убедил себя, что её «болезнь» — это окончательная победа Исикавы. Что она останется здесь, в своём фальшивом, пахнущем благовониями раю, запертая за спиной господина и стен ненависти, которую семья Исикава питала к шиноби. Он чувствовал себя палачом, который пришёл посмотреть на дело своих рук. Они остановились у самого подножия широкой каменной лестницы. Лошади торгового каравана, стоящие у главных ворот, уже нетерпеливо били копытами, их тяжёлое дыхание вырывалось из ноздрей густыми облаками пара. Слуги суетились, закрепляя последние тюки, но делали это в полном молчании, бросая на шиноби Конохи косые, полные суеверного страха взгляды. Бито Исикава стоял на верхней террасе, неподвижный, словно статуя. Он скрестил руки на груди, кутаясь в тяжёлую меховую накидку, но та не могла скрыть того, как мелко дрожали его пальцы. В свете восходящего солнца хозяин поместья выглядел окончательно сломленным. Его лицо превратилось в серую маску из глубоких морщин, а глаза, всегда такие живые, когда речь шла о прибыли, теперь смотрели в пустоту двора с нескрываемым отчаянием. Он больше не был великим торговцем. Он был стариком, который понял, что всё его золото не смогло купить даже секунды искренней любви. Какаши замер, глядя на него снизу вверх. Между ними лежала целая пропасть из лжи, крови и украденных лет. Гнетущая тишина давила на плечи сильнее, чем походный рюкзак. Хатаке сжал кулаки, чувствуя, как ткань распоротого рукава впивается в свежую рану. Это был конец. Глава «Рин Исикава» закрывалась, оставляя после себя лишь пепел на снегу. — Мы уходим, господин Исикава, — голос Какаши прозвучал мертвенно-спокойно, почти официально, хотя внутри него в этот момент кричало каждое воспоминание о Рен. Он склонил голову в формальном прощании. — Ваша безопасность обеспечена. Настоящего Акиме постигла печальная участь. А того, кто называл себя Хито, больше нет в этих землях. Мы проверили периметр на много километров, его чакра испарилась. Бито медленно перевёл взгляд на него, и Какаши на секунду показалось, что старик сейчас заговорит. Но Исикава лишь плотнее сжал губы, глядя куда-то за спину Хатаке, туда, где небо над горами окрашивалось в тревожные цвета индиго и золота. — Да… — эхом отозвался Бито. Он посмотрел на Какаши с такой невыразимой смесью жалости и ужаса, что у Хатаке похолодело внутри. — Больше нет. Какаши уже развернулся к выходу, когда тишину двора разрезал звук открывающихся дверей. По главной лестнице медленно спускалась девушка. На ней не было тяжёлых шелков, не было украшений и сложной причёски. Простая дорожная одежда, волосы, перехваченные грубой лентой, и бледное, почти прозрачное лицо. Но это была не Рин. Её походка изменилась. В каждом движении сквозила хищная, отточенная грация шиноби. Она не шла — она перемещала центр тяжести так, как учат в Академии Конохи. Какаши замер, боясь пошевелиться, словно малейший вдох мог разрушить это видение. Ямато, стоявший чуть позади, непроизвольно положил руку на рукоять меча — не от угрозы, а от запредельного напряжения, пропитавшего воздух. Она подошла к ним почти вплотную. Томико стояла наверху, вцепившись в перила так, что побелели костяшки; её рыдания эхом разносились по двору, но девушка даже не вздрогнула. Она смотрела только на Какаши. — Ты опоздал, Хатаке-сан, — произнесла она. Её голос больше не напоминал лазурную гладь пруда. Теперь он был стальным, закаленным в огне настоящей памяти. Мир вокруг Какаши начал вращаться слишком быстро. Он узнал этот взгляд. Этот лукавый прищур, эту манеру чуть склонять голову набок, которую он видел в своих кошмарах каждую ночь в течение пяти лет. Под маской его губы задрожали, а в легких стало не хватать воздуха. — Как у тебя хватило смелости? — она наклонилась к нему совсем близко, почти касаясь его маски своим дыханием, и заглянула прямо в его единственный глаз. В её взоре больше не было пустоты — там бушевал шторм. — Госпожа Рин?.. — прошептал он, и в этом шепоте было столько концентрированной боли и неверия, что Ямато отвел глаза, не в силах это выносить. — Рен, — поправила она его, и уголок её губ дрогнул в горькой, болезненно знакомой усмешке. — Скажи мне… Как, помня всё, ты собирался просто отпустить меня? Её глаза блеснули искрами — то ли от невыплаканных слез, то ли от пробудившейся силы Узумаки. У Какаши окончательно перехватило дыхание. — Это не смешно, — выдавил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Какаши… — лицо Рен исказилось в притворной, почти детской недовольной гримасе, от которой у него заныло старое ранение в груди. — Разве я действительно должна навсегда остаться невестой? Какаши почувствовал, как мир вокруг него схлопнулся до размеров этой маленькой площади. Слова, которые он бросил в пустоту сада, считая их лишь своим личным трауром, вернулись к нему из её уст. Она слышала всё. Она была там. Рен не просто ожила — она вернулась за ним. Бито Исикава, стоявший позади, озадаченно и со страхом смотрел на Какаши. Шиноби, который всегда был воплощением холодного профессионализма, сейчас смотрел на химе слишком пытливо, слишком непозволительно. В его взгляде проступило нечто темное, первобытное и абсолютно собственническое. В следующий миг Какаши перестал быть Копирующим ниндзя. Он просто рванулся вперед, притягивая Рен к себе. Он обнял её так, будто пытался срастить их тела в одно целое, чтобы ни одна сила в мире больше не смогла их разлучить. Это были крепкие, почти сокрушительные объятия — желанные и страшные одновременно. Рен едва могла дышать, прижатая к жесткой броне его жилета, но она лишь крепче вцепилась пальцами в его плечи. На глазах у онемевшей семьи Исикава их идеальная химе исчезла. В центре двора, в лучах холодного рассвета, стояла Рен — воскресшая из мертвых тень, нашедшая покой в руках своего палача.

***

Они намеренно отдалились от каравана, договорившись встретиться с Ямато и основной группой лишь на полпути к Конохе. Им нужно было это время — время вне чужих глаз и формальных поклонов. Тихая деревушка, затерянная в складках гор, казалась почти необитаемой: едва ли десяток приземистых строений, утопающих в сугробах. Пройдя её насквозь, они обнаружили крошечное пристанище — старую лавку с данго, примостившуюся у самого края вековой лесной рощи. Крыша здания была густо присыпана снегом, а из трубы вился тонкий, уютный дымок, пахнущий горелой сосной. — Я так давно не была в таких местах… — почти шепотом произнесла Рен. Она остановилась, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, наполняя легкие холодным, чистым воздухом леса. В этом вдохе не было ни благовоний Томико, ни стерильной чистоты лабораторий. Только хвоя и мороз. Какаши невольно улыбнулся, наблюдая за ней. Его Рен. Теперь, когда на ней не было тяжелых шелков, она казалась более настоящей, более опасной и одновременно — невыносимо хрупкой. Заказав порцию данго и чайник крепкого чая, они расположились на деревянном крыльце, выходящем прямо к лесу. Марево заснеженных деревьев сливалось в единое белое полотно, а тишина рощи была такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Пахло снегом и грядущей свободой. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Хатаке, усаживаясь на циновку напротив неё. Он не сводил с неё взгляда, всё еще подсознательно проверяя, не исчезнет ли она, если он на мгновение отвлечется. Рен медленно обхватила теплую чашку ладонями, словно пытаясь отогреть не пальцы, а саму душу. — Сейчас — хорошо, — она подняла на него глаза, и в них отразилось серое небо. — В начале… в начале была ужасная тошнота. Тело будто пыталось вывернуть себя наизнанку. Все воспоминания хлынули разом, как снежный ком, срывая все печати на страшных и грязных воспоминаниях. Те фрагменты, которые хотелось бы никогда не вспоминать, оказались самыми яркими. Она замолчала, глядя на то, как пар от чая поднимается вверх. — Знаешь, Какаши… — она горько усмехнулась. — Пять лет я думала, что тишина — это мир. А оказалось, что это просто отсутствие крика. Тишина снова затопила террасу, когда хозяин лавки — сутулый старик — принес им поднос с дымящимися данго. Пожелав им хорошей трапезы и бросив понимающий взгляд на протектор Какаши, он тактично удалился, оставив их наедине с лесом и их общим прошлым. — Меня рвало первые две недели. Ежедневно, — Какаши внезапно перехватил руки Рен, сжимая их так сильно, будто она была лишь предрассветным туманом, готовым растаять. Он дрожал — мелко, неумолимо, как осиновый лист на ледяном ветру. — Стоило закрыть глаза, и я видел, как моя рука пробивает твое сердце. Стоило взглянуть на ладонь — и на ней проступала твоя кровь. Она не смывалась, Рен. Ни водой, ни годами. Его дыхание стало рваным, прерывистым. Рен позволяла ему сжимать свои пальцы до боли, до хруста — эта физическая мука была ничем по сравнению с той бездной, в которую она его столкнула. Она чувствовала себя виноватой за то, что пять лет жила в уютной иллюзии, пока он медленно гнил заживо от собственного горя. — Я ждал смерти от Джирайи. Ждал, когда новости достигнут его ушей и жадно пытался вывести его на эмоции, — Какаши поднял на неё взор. Его глаза были красными, выжженными усталостью и старыми слезами. — Но он… он заставил меня найти смысл сначала в мести, а потом — в смирении. Знаешь, — он опустил взгляд, дернувшись, как от удара тока. — На первую годовщину твоей смерти он извинился передо мной. Мы долго говорили, и он рассказывал о ваших приключениях. О том, сколько идей для его дурацких романов ты подсказала… Это был единственный раз, когда я смог улыбнуться. — Какаши… — Рен высвободила одну ладонь и осторожно, почти невесомо, очертила кончиками пальцев его скулу. — Сначала я думал, что ты — призрак. Наваждение, созданное горами. Потом убеждал себя, что вы просто похожи, — он начал лихорадочно, с какой-то отчаянной жадностью целовать тыльную сторону её ладони. — А под конец я понял: я не могу позволить загубить ещё одну такую душу. Даже если она — не ты. — Теперь всё будет иначе. Я больше не причиню тебе такой боли, — она мягко взяла его за подбородок, заставляя смотреть ей прямо в глаза. — И, если сказать по секрету: я ведь умерла уже во второй раз. А значит, я чертовски живучая кошка, Хатаке. — Рен, — он качнул головой, в его взгляде промелькнула тень безумия. — Ты не понимаешь. Тебе следовало остаться там, в счастливом неведении. Тебе не нужно было выходить ко мне. Теперь ты ведь понимаешь, что я тебя не отпущу? Никогда. Если будет грозить опасность — я прикую тебя к полу. Нужно будет спрятать — засуну в самый защищенный сейф в мире. — Я знаю, Какаши. И я согласна. В этот ад мы шагнем вместе. Она подалась вперед, поддевая пальцами край его маски. Это было мгновение истины — она коснулась его сухих, дрожащих губ своими. Короткий, неловкий поцелуй вызвал в Какаши лавинообразную реакцию. Он сорвался. Вскинул руки, моментально пересаживая её к себе на колени, и углубил поцелуй, упиваясь ею, как утопающий — глотком воздуха. Ему казалось, что это очередной сон, что сейчас она рассыплется клонами. — Я столько хочу узнать… — прошептала Рен ему в самые губы. — Но ты ничего не расскажешь взамен, верно? — Какаши зажмурился, до боли закусывая внутреннюю сторону щеки. Он хотел чувствовать боль, чтобы знать: это реальность. Рен промолчала. Сказать сейчас, что её вытащил Обито — значит выдать его раньше времени, сломать хрупкое равновесие судьбы, которое она и так едва не уничтожила. — Ты ведь знаешь, кто это был? Кто спас тебя? — он впился в неё взглядом. — Тот, кто убил меня, и тот, кто спас — это один и тот же человек, — уклончиво ответила она. — Но убил тебя я… — Нет! Это был… — Рен прикусила губу, едва не выдав тайну. — Ты не виноват, Какаши. Слышишь? Никогда не был виноват. — Как я могу бороться с врагом, если не знаю его имени? Рен, не делай врага из себя. Пожалуйста, — его взгляд, манящий и полный мольбы, заставлял её сдаться. — Или мне придется стать твоим врагом номер один? — Что? — Никаких миссий. Никаких «я должна всем помочь». Только ты. Черт возьми, Рен, ты жива! — он сжал её в объятиях так крепко, что ребра затрещали, и уткнулся носом в изгиб её шеи. Они молчали, упиваясь этим моментом. Настоящее было важнее прошлого и пугающего будущего. — Ты ведь не слышала тех слов? — Какаши отстранился, заставляя её поднять голову. — Каких? — Я люблю тебя, Рен. Он поцеловал её снова — легко, почти невесомо, словно она была из хрусталя. Очерчивал пальцами её скулы, не веря своему счастью. — Какаши… — она отстранилась, прикрывая его рот ладонями. — Я люблю тебя, — минутная заминка в которой Какаши увидел всю глубину глаз девушки. И утонул. — Люблю тебя, мой дорогой Копирующий ниндзя. Он улыбнулся прямо в её ладони. В его глазах теплилась такая нежность, что Рен на секунду сжалась. Как она вообще могла заставить этого человека страдать? Как могла подставиться под его ладонь и позволить себе умереть на его руках? — Ты ведь меня простишь? — её плечи опустились. Страх перед его немым укором был сильнее страха перед смертью. — За что? — он выгнул бровь. — За то, что подставилась; за то, что позволила тебе убить меня; за все эти пять лет… — Да. Ты прощена, — ответил он просто, словно снял старый пластырь с затянувшейся раны. — Но условия ты знаешь. Никаких миссий. Твоя запечатанная чакра… — Замолчи, — она снова притянула его к себе для поцелуя, заглушая все возражения. Деревушка вокруг них казалась застывшей в янтаре. Дома с низкими крышами, придавленные толстым слоем снега, теснились друг к другу, словно греясь. Архитектура здесь была грубой, лишенной изящества Конохи или помпезности поместья Исикава — только неотесанный камень и темное дерево, потемневшее от вековых ветров. Храм возвышался над деревней, как молчаливый страж. Его стены, сложенные из огромных валунов, облепила сухая ложа дикого винограда, похожая на вены старого великана. Снег на крыше храма не таял, образуя причудливые карнизы. Это место не знало золота и шелка; оно пахло старым камнем, талой водой и замерзшей хвоей. Взгляд Рен упал на обветшалый каменный храм, утонувший в лозе. Мерцание свечей и свежие подношения говорили о том, что боги всё ещё приглядывают за этим местом. Они переглянулись. — Ты ведь думаешь о том же, о чем и я? — Рен выгнула бровь, пытаясь сохранить серьезность, но её бойкий, настоящий нрав уже рвался наружу. Какаши коротко кивнул, и Рен, не теряя ни секунды, со всей силы потянула его в сторону храма. Они миновали покосившиеся ворота-тории, чья красная краска давно облупилась, обнажая серую плоть дерева. Рен тянула Какаши за собой, и её ладонь, горячая и живая, была сейчас для него единственным ориентиром в этом внезапно замершем мире. Внутри храма царил густой, торжественный полумрак. Лишь десятки тонких свечей, оставленных путниками, дрожали в нишах, бросая длинные, танцующие тени на лики древних божеств, вырезанных прямо в скале.  Из глубины святилища, со стороны жилых пристроек, послышался сухой шорох шагов. На свет вышел старый жрец в поблекшем белом кимоно. Его лицо, исчерченное морщинами, напоминало кору того самого дерева, что проросло сквозь крышу храма, а глаза, подернутые дымкой возраста, смотрели на незваных гостей без удивления — лишь с тихим, мудрым спокойствием. — Путники в такой холодный день? — его голос был тихим, как шелест сухой листвы. — Боги гор редко видят здесь тех, чья сила бурлит так громко. Рен замерла на мгновение, но не отпустила руку Какаши. Напротив, она сделала шаг вперед. — Мы пришли не за кровом, — твердо произнесла она, и в её голосе звенящая решимость смешивалась с трепетом. — Мы просим вас стать нашим свидетелем перед Богом. Старик медленно перевел взгляд с алых волос Рен на протектор Конохи, спрятанный под одеждой Какаши, и едва заметно улыбнулся. Он подошел к алтарю, где на медном блюде еще курились благовония, и жестом пригласил их ближе. — Ты уверен? — Рен остановилась у алтаря, где на медном блюде еще курились благовония. Она обернулась к нему, и свет свечей заиграл в её глазах, делая их почти сверхъестественно яркими. — В Конохе об этом не узнают. Семья Исикава тоже. Это будет принадлежать только нам. Никаких бумаг, никаких клановых печатей. Только мы и боги, которые, возможно, уже давно забыли наши имена. Какаши подошел к ней вплотную. В присутствии жреца обстановка стала еще более осязаемой. В этом священном месте он больше не чувствовал себя шиноби на миссии. Он чувствовал себя мужчиной, который пять лет шел сквозь ад, чтобы оказаться здесь.  — Бумаги горят, Рен, — он мягко взял её за руки, переплетая свои пальцы с её. — И печати стираются. Мне не нужно, чтобы мир знал, что ты моя. Мне нужно, чтобы это знала ты. И чтобы смерть, если она снова придет за тобой, знала, что ей придется забрать нас обоих. Рен слабо улыбнулась, и эта улыбка была полна той самой отчаянной нежности, которая когда-то заставила её броситься на его молнии. Жрец взял с алтаря чашу с чистой родниковой водой. Его руки, несмотря на возраст, были удивительно точны. — Тогда… — она подтолкнула к нему чашу с чистой родниковой водой, стоявшую на алтаре. — По законам этих гор, если двое разделят одну воду и дадут клятву перед камнем, их души связываются крепче, чем любым контрактом. — По законам этих гор, — нараспев произнес старик, — если двое разделят одну воду и дадут клятву перед камнем, их души связываются крепче, чем любым контрактом. Какаши взял чашу. Его руки больше не дрожали. Он пригубил ледяную воду и передал чашу Рен. Она сделала то же самое, не сводя с него пристального, обжигающего взгляда. — Перед лицом богов гор и лесов, — начал Какаши, и его голос, глубокий и вибрирующий, заполнил пространство храма. — Я, Хатаке Какаши, беру тебя, Рен Узумаки, в жены. Я обещаю быть твоим клинком, когда ты слаба, и твоим щитом, когда мир ополчится против тебя. Я буду искать тебя в каждой жизни, в каждом перерождении, пока само время не иссякнет. Рен сжала его ладони так сильно, что костяшки побелели. — А я, Рен Узумаки, беру тебя в мужья. Я обещаю быть твоим домом, куда бы ты ни шел. Я обещаю, что больше не оставлю тебя одного в этой тишине. Моя жизнь — твоя жизнь, моя кровь — твоя кровь. Отныне и до последнего вздоха. Жрец коснулся их переплетенных рук краем своего рукава и произнес короткую молитву на языке, который казался старше самой Конохи. — Да услышат камни. Да запомнит вода, — заключил он и отступил в тень, оставляя их наедине с вечностью. Они стояли в тишине, слушая, как потрескивают свечи. В этом месте теперь были только муж и жена, давшие клятву перед друг другом.  Какаши медленно потянулся к ней, снова сдвигая маску. Теперь это было законным правом — касаться её губ, чувствовать её дыхание. Поцелуй был долгим, горько-сладким, со вкусом родниковой воды и обещания, которое невозможно нарушить. — Теперь ты действительно не отделаешься от меня, — прошептала Рен, утыкаясь лбом в его плечо. — Даже если захочешь. — Я слишком долго был один, чтобы хотеть свободы, — ответил он, зарываясь пальцами в её алые волосы.