Офсайд

      Что-то изменилось.       Илья это чувствовал.       После их позднего задушевного разговора за заказанным в номер ужином между ним с Шейном возникла тихая близость, словно плед, которого ни один из них не замечал, но которым оба укрывались. На каждой последующей тренировке, в каждой поездке на автобусе, на каждом командном ужине казалось, что они двигались по своей собственной маленькой орбите. Взгляды, которыми они обменивались и которые затягивались на долю секунды дольше, чем нужно. Едва заметные улыбки, которые они посылали друг другу в переполненных комнатах. Чувство понимания, которому не требовалось определение.       Илья не знал, почему открылся Шейну в тот день, знал только, что, начав, уже не мог остановиться. И Шейн слушал — действительно слушал. Не из чувства долга или страха перед последствиями, а потому что хотел узнать его историю. Потому что ему было не всё равно. Прошло много времени, слишком много, с тех пор, как Илья чувствовал, что кто-то на его стороне подобным образом. Кто-то даже назвал бы это дружбой, когда у тебя есть тот, кому ты доверяешь и кто слушает не потому, что обязан, а потому, что сам этого хочет.       Но Илья был прежде всего тренером и не собирался балансировать на грани между дружбой и наставничеством. Он не хотел обременять Шейна грузом своего прошлого — не хотел стать тренером, которого собственный игрок подвергает психотерапии, или, что ещё хуже, нарушить баланс между ними таким образом, что это уже никогда не удастся исправить. Дисбаланс в их положениях уже существовал; Илья слишком хорошо это понимал и отказывался позволить уязвимости стать рычагом для перевеса в любую из сторон.       Однако, несмотря на всё это, близость оставалась, невысказанная и неоспоримая, даже если Илья не мог позволить себе роскошь предаваться подобным мыслям.       Команда приближалась к концу первого тренировочного периода. До начала сезона НХЛ оставались считанные недели, так что скоро ребята отправятся на тренировочные сборы своих команд. Это означало, что у Ильи оставалась ещё неделя, прежде чем они разъедутся, а затем снова соберутся в середине сезона для заключительного этапа подготовки к Олимпийским играм в России.       А что касается его влечения к Шейну, это было лишним доказательством того, что оно пройдёт. Должно было пройти. Через несколько дней Шейн уедет, ​​вновь втягиваясь в рутину НХЛ, и Илья не увидит его ещё несколько месяцев. Расстояние имеет свойство притуплять чувства. Время — тем более. Как будто бы это происходило намеренно, словно сама Вселенная закрывала дверь и говорила ему, что нет смысла тратить энергию или мысли на то, чему никогда не бывать.       Это означало, что он сделает последнюю неделю особенно изнурительной. Он разберёт тренировки до основания и заново выстроит их под давлением, повторениями и усталостью. Долгие дни. Вспыльчивость. Никакой сентиментальности. Катание до тех пор, пока ноги не начнут дрожать, повторение упражнений, потому что «почти» уже недостаточно, вбивание систем в головы до тех пор, пока раздумья не уступят место инстинкту.       И именно это он и делал.       Утренние тренировки на льду плавно перетекали в послеобеденную физическую подготовку. Свистки раздавались резко и часто. Похвала была редкостью, исправления — постоянными. Он вывел их за пределы зоны комфорта, за пределы эго, за пределы точки, где разочарование переходило в нечто неприятное, а затем, наконец, в продуктивное. Они проклинали его про себя, бросали на него взгляды, предвещавшие будущие обиды, падали на скамейку запасных с тяжело вздымающимися грудными клетками и гудящими ногами.       Но это приносило свои плоды.       Они работали усерднее, чем тогда, когда половина из них ещё испытывала его, проверяя, насколько далеко они могут зайти в противодействии ему. Теперь они двигались целенаправленно. Контратаки стали быстрее. Звенья сработались. Пасы попадали туда, куда нужно, без колебаний. Они предугадывали действия друг друга, больше не реагируя с опозданием. Наблюдая за ними, Илья чувствовал, как в груди расцветает тайная, но неоспоримая гордость.       Больше месяца назад они были талантливыми игроками по отдельности.       Теперь они стали грёбаной олимпийской командой.       Он не говорил этого вслух, но иногда, когда упражнение получалось идеально или последовательность действий чисто выполнялась под давлением, он ощущал, как нечто сродни удовлетворению прорывается сквозь его обычную сдержанность. Они терпеть не могли эту интенсивность, а заодно и его самого в такие моменты, но при этом уважали его. Он чувствовал это по тому, как они слушали, когда он говорил, как никто больше не халтурил, как они с головой погружались в работу, даже когда думали, что он не смотрит.       А потом ещё Шейн.       Шейн, не дававший Илье притворяться, что его влечение к нему угасает.       Это происходило во время разминки, когда Шейн опускался на лёд на четвереньки, вытягивая спину; его мышцы двигались под кожей с какой-то непринуждённой грацией, которая никак не была связана с попыткой привлечь к себе внимание. Илья глянул на него всего раз и тут же заставил себя отвести глаза, напрягая челюсть.       Это происходило во время тренировочной игры, после чистого прохода через среднюю зону. Шейн поднял взгляд. Всего на секунду, инстинктивно проверяя реакцию Ильи и ища его одобрения. Этот взгляд поразил его сильнее любой улыбки — настолько пронзительный, что Илья почувствовал его сродни удару ножом в сердце, прежде чем успел вернуть себе нейтральное выражение лица.       В какой-то момент Шейн, стоя у борта, просто стянул перчатки зубами, напрягая челюсть, а затем разминая запястья, словно стряхивая с них напряжение перед следующим повторением. Это был практичный жест, бездумный, но Илья всё равно поймал себя на том, что пялится на него, а затем с таким вниманием, словно в них хранились тайны Вселенной, опустил взгляд на свои записи.       Илья убеждал себя, что всё это ерунда. Что это последняя неделя. Что расстояние сделает то, что всегда делало. Но ложь становилась всё очевиднее с каждой тренировкой, каждым взглядом, каждым мгновением, когда Шейна невозможно было не замечать.       Их послетренировочные разборы тоже стали невыносимыми. С одной стороны, Илья был благодарен за лёгкость их теперешнего общения, за то, как шутки вплетались в разговоры, которые когда-то были лаконичными и профессиональными. С другой стороны, ему хотелось рвать на себе волосы от того, как сильно он хотел Шейна. Он ненавидел себя за это. Чувствовал себя больным, грязным уже за то, что позволил этой мысли возникнуть.       И всё же.       Шейн, со своими застенчивыми улыбками, бесконечными веснушками, непринуждённой идеальностью своего тела, давал Илье понять, что попытки сдерживать себя обречены на провал. Но Илья никогда не давал воли своим чувствам. И никогда не даст. В конце концов, Шейн был его капитаном — его капитаном, который был младше его на восемь лет и к тому же натуралом (насколько ему известно). Так что он никогда не собирался идти на поводу у своих желаний. Вместо этого он позволял себе фантазии — краткие, навязчивые и сразу же сопровождаемые чувством вины.       Он представлял, как притягивает Шейна к себе прямо здесь, в своём грёбаном кабинете. Представлял, как впивается в его губы своими, убирая упавшие на лоб локоны. Представлял его на коленях, с широко распахнутыми глазами и…       — Тренер?       Это слово резко вернуло его в реальность. Илья с трудом моргнул и откашлялся, чувствуя, как жар приливает к щекам.       Какого хрена он делает?       — Извини, — слишком быстро отозвался он. — Да. Я слушаю.       Шейн тихо рассмеялся. Он сидел рядом с ним на диване —настолько близко, что это казалось опасным.       — Переживаешь из-за того, что отпускаешь нас?       — Нет. — Илья выпрямился, пытаясь взять себя в руки. — Не переживаю. Русским это не свойственно. — Он улыбнулся нарочито хищно, изо всех сил пытаясь скрыть тот факт, что только что фантазировал о своём капитане, чего точно не должен был себе позволять.       — Как скажешь, — ответил Шейн, ничуть не смутившись. — В любом случае, ребята хотят пойти в клуб в пятницу.       — О? — Илья выгнул бровь. — Ты тоже идёшь?       — И что это значит? — притворно обиженно спросил Шейн.       — Только то, — спокойно сказал Илья, — что ты не похож на того, кто получает удовольствие от клубов. Или танцев. Или выпивки…       — Я могу от всего этого получать удовольствие!       — Можешь, — поправил Илья, — или действительно получаешь?       — И то, и другое! — фыркнул Шейн, закатив глаза. — В любом случае, дело не в этом. Дело в том, что они хотят пригласить тебя.       Илья уставился на него.       — Они хотят, чтобы их тренер, — скептически сказал он, — был с ними в клубе.       — Мы все слышали слухи, — сказал Шейн, и на его лице появилась редкая для него дразнящая улыбка.       — Какие слухи? — Илья нахмурился, теперь уже по-настоящему обеспокоенный.       — Слухи об Илье Розанове, танцоре, — беспечно продолжил Шейн. — О том парне, который при каждом удобном случае тащил всю свою команду куда-нибудь. Который пил так, будто завтра не наступит.       Илья сглотнул.       Те слухи.       О том Илье Розанове.       Позволь он себе и почти вспомнил бы, каково это — быть им. Той версией себя, которая любила громкую музыку и вспышки света, толпу на переполненном танцполе. Которая любила, как алкоголь расслаблял что-то в груди, делал его бесстрашным, невесомым. Которая любила уходить с кем-то делящимся своим теплом, смеющимся и незнакомым, когда ночь плавно переходила в утро без последствий. Тот Илья казался безграничным.       Тот Илья казался теперь невероятно далёким.       Ноги его не было в клубах с тех пор, как он получил травму. Ему этого и не хотелось. Мысль о толпах, хаосе и движении — о том, что ему напомнят обо всём, чего его тело больше не может делать, — была достаточной, чтобы держаться подальше. Такая свобода казалась чем-то, что он уже потерял.       — Откуда ты берешь эти слухи? — цокнул языком Илья, опустив взгляд на торчащую из пиджака нитку и рассеянно поглаживая её пальцами.       Шейн смущенно улыбнулся.       — Ну… Раньше это был… общеизвестный факт. Все знали, какой ты. Но на днях Каллум рассказал нам об одном случае, когда вы все вместе куда-то пошли…       Это имя сразу же расставило всё по местам.       Каллум Петерсон, один из старших членов команды, провёл в «Бостоне» столько же лет, сколько и Илья. Он до сих пор отчётливо помнил тот случай: сначала сопротивляющийся, а потом смеющийся Каллум, которого он таскал из бара в бар, словно Илья оказывал на него плохое влияние, за которое он втайне был ему благодарен. По-видимому, Каллум помнил это так же хорошо.       — Конечно, это был Каллум, — пробормотал Илья, качая головой. — Он преувеличивал, уверяю тебя.       Шейн внимательнее всмотрелся в него, сменив поддразнивание на задумчивость.       — Может быть, — признал он. — Но они всё равно хотят, чтобы ты пришёл.       Илья тихо фыркнул.       — Они будут разочарованы.       — Не думаю, — тихо ответил Шейн. — Они просто хотят отпраздновать с тобой.       Илья откинулся назад, взвешивая все за и против. Шум, свет, та версия самого себя, в существовании которой он уже не был уверен.       — Ты придёшь? — спросил Шейн.       На его открытом лице, в широко распахнутых глазах мелькнула надежда, и это чуть не сломило его. Илье пришлось собрать все свои силы, чтобы не протянуть руку, не обхватить лицо Шейна ладонями и не сократить расстояние между ними.       Как он мог сказать «нет» этому лицу?       Илья удерживал взгляд Шейна секунду дольше, чем следовало.       Это было опасно, то, как Шейн терпеливо ждал, словно уже доверял ответу, даже если ещё не знал его. Словно «да» или «нет» Ильи обладало значением, не имеющим ничего общего с его авторитетом или обязанностями.       Он первым отвёл взгляд.       — Я подумаю об этом, — наконец сказал Илья, сохраняя осторожный, нейтральный тон.       Губы Шейна дёрнулись.       — Это тренерский сленг, означающий «может быть».       — Это тренерский сленг, означающий «не дави на меня», — сухо ответил Илья.       — Хорошо. Конечно. — Шейн кивнул, но затем широко улыбнулся, словно не в силах сдержаться. — Я скажу ребятам, что ты не отказался.       Илья бросил на него предупреждающий взгляд.       — Ты испытываешь судьбу.       — Я проверяю границы дозволенного, — поправил Шейн, слишком довольный собой.       Это невольно заставило Илью фыркнуть, в основном из-за иронии, кроющейся в его словах. Он покачал головой, собирая бумаги, и встал, словно движение могло бы восстановить порядок в его мыслях.       — Иди уже, пока я не пожалел, что вообще согласился на этот разговор.       Шейн тоже встал, но чуть задержался.       — Как бы там ни было, — сказал он уже тише, — думаю, они были бы рады просто увидеть, как ты веселишься.       Илья замер с рукой на двери.       Веселишься. Это слово показалось ему чужим. Рискованным.       — Не уверен, что помню как, — признался он, не оборачиваясь.       — Тогда, может, именно поэтому тебе и стоит прийти, — ещё более мягким тоном, чем прежде, добавил Шейн.       Илья ничего не ответил, а просто кивнул и вышел с заметно участившимся пульсом, чувствуя, как присутствие Шейна последовало за ним, словно волна жара.       К тому времени, когда он добрался до своего номера, он уже был раздражён на самого себя.       Он сказал себе, что не пойдет. Что это ещё одна граница, которая только и ждёт, что он её переступит. Что их близость уже причиняет достаточно вреда.       И всё же, невольно и предательски, он всё равно представлял это себе.       Шейн в приглушённом свете. Музыка, пробирающая до мозга костей. Снова этот несдерживаемый смех. Возможность увидеть его расслабленным, беззаботным, жизнерадостным.       Илья прижал ладонь ко лбу.       Последняя неделя должна была быть посвящена дисциплине. Контролю.       Но в итоге превратилась в проверку чего-то совершенно другого. ***       Остаток недели прошёл лучше, чем Илья мог себе представить. К вечеру четверга он, вопреки здравому смыслу, подумал, что, возможно, всё же им должен.       Не как тренер, конечно, а в качестве признания. В качестве негласной благодарности.       Мысль о клубе вернулась, незваная, но настойчивая.       К утру пятницы это ощущалось не как риск, а скорее как обязанность. Подарок, возможно. Последний совместный момент, прежде чем они снова разбегутся, прежде чем времена года и города разлучат их. Он мог пойти и остаться там на час. Он мог уйти пораньше. Он мог сохранить профессиональный подход.       Он очень твёрдо сказал себе всё это.       Последняя тренировка в пятницу сопровождалась гудящей в воздухе энергией. Настроение было приподнятым, шутки летали по льду даже во время работы. Упражнения были отточенными, почти радостными в своей интенсивности. Это была команда, которая знала, что хорошо себя проявила. Которая знала, что готова.       Илья катался по периметру катка, свободно держа свисток в руке и инстинктивно следя за игроками, а затем, сам того не желая, посмотрел на Шейна.       На его перчатки.       Чёрные, потёртые во всех правильных местах, они блестели в свете ламп катка. Илья почувствовал, как что-то сжалось в груди, когда на него снизошло понимание.       Те самые перчатки.       Он подарил их Шейну почти четыре года назад, после последней Олимпиады. После того, как Шейн выиграл золото для Канады. Илья прошёл через ад, чтобы добиться их своевременного изготовления и отправки домой Шейну.       Шейн до сих пор хранил их.       До сих пор их носил.       Илья смотрел, как Шейн потянул за них, разминая пальцы, проверяя посадку, как делал тысячу раз до этого. Словно они стали частью его самого. Это зрелище поразило его сильнее, чем можно было ожидать.       Илья резко свистнул, прервав момент, и отвернулся, прежде чем мысли успели его выдать.       Но решение уже было принято.       Он придёт в клуб этим вечером.       Ненадолго.       Просто чтобы попотворствовать им.       Он сказал себе, что ничего большего за этим не кроется. ***       Последняя тренировка закончилась так, как и надеялся Илья. Парни двигались как единое целое. Там, где раньше была нерешительность, теперь появилось доверие. Там, где раньше был хаос, теперь появилась целеустремленность. Тренировочная игра шла плавно, точные пасы так и отлетали от клюшек, тела скорее предугадывали действия соперника, чем реагировали на них. Даже измученные, они сохраняли свою структуру. Даже когда игровой эпизод не задавался, они быстро, инстинктивно восстанавливались.       Илья дал тренировке затянуться дольше, чем планировалось.       Он молча стоял у борта, скрестив руки на груди, и позволял им доказать самим себе, на что они способны.       Когда он наконец дал свисток, звук прозвучал громче обычного. Коньки замедлились. Клюшки упали на лед. Тяжелое дыхание наполнило каток, но энергия была бурной, яркой, почти наэлектризованной.       — Встаньте в круг, — крикнул он.       Они собрались вокруг него, вспотевшие и раскрасневшиеся; некоторые склонились над клюшками, другие стояли прямо, несмотря на усталость. Шейн занял свое обычное место впереди, без шлема, со вспотевшими волосами, прилипшими ко лбу. Его взгляд был прикован к Илье с неуклонной, непоколебимой сосредоточенностью.       Илья сделал паузу. Не было смысла спешить.       — Вы были другими, когда я вас встретил, — просто сказал он.       На чьих-то лицах появились ухмылка. Кто-то пробормотал себе под нос: «Да неужели, тренер».       — Вы были талантливы, — продолжал Илья, не обращая на них внимания. — Но талант даётся легко. Дисциплина — нет. Доверие — нет. И вы этому научились. — Его взгляд скользнул по ним, от одного к другому. — Вы научились работать, когда уставали. Научились слушать, когда не хотели. Научились заставлять друг друга отвечать за свои действия.       Он сделал паузу и тихо добавил:       — Я горжусь вами.       Настроение изменилось. Появились улыбки, некоторые парни игриво подтолкнули друг друга.       — Это не конец, — сказал Илья. — Это пауза. Вы возвращаетесь в свои команды. Оставайтесь здоровыми. Оставайтесь в форме. Когда мы снова встретимся, то не начнём всё сначала. Мы продолжим.       Он глубоко вздохнул.       Он не планировал больше ничего говорить, сказав себе, что нужно ограничиться краткой, лаконичной речью. Не тянуть время. Не выделять никого конкретного. Особенно не…       Но его взгляд всё равно остановился на Шейне.       — Хочу сказать ещё кое-что, — продолжил Илья. — Потому что эти полтора месяца прошли так удачно не случайно.       Несколько игроков выпрямились.       — Как бы мне ни было больно хвалить одного человека перед всей группой, — сухо сказал Илья, вызвав несколько смешков, — но ваш капитан отлично справился со своей работой.       Вот оно.       Шейн резко вскинул голову и широко распахнул глаза, искренне удивлённый.       — Он слушает, — продолжал Илья ровным, спокойным голосом, даже когда что-то тёплое сдавило его сердце. — Он адаптируется. Он требует от вас ответственности, не унижая. Он работает усерднее, когда труднее, а не легче. И когда меня нет поблизости, — короткий взгляд по сторонам, — он следит за тем, чтобы эта планка не опускалась.       Парни отреагировали мгновенно. Хор ликующих криков, аплодисментов, стук клюшек по льду. Кто-то толкнул Шейна в плечо так сильно, что он споткнулся, смеясь, и его покрытые веснушками щёки вспыхнули.       — Хорошо, хорошо, — запротестовал Шейн, пытаясь, но безуспешно, отмахнуться от них.       Илья позволил этому моменту затянуться, дал Шейну прочувствовать его.       Затем, поскольку он всё ещё оставался тренером и поскольку не хотел, чтобы это превратилось в фаворитизм, снова повысил голос.       — Это не значит, что остальные должны лениться, — резко бросил он, и шум тут же прекратился. — Его лидерство существует не в вакууме.       Он быстро и точно принялся указывать пальцем на игроков.       — Хейден, ты задавал темп, когда тренировки становились особенно тяжёлыми. Антон, ты был опорой заднего звена, когда все остальные выдыхались. Джей-Джей, ты научился молчать и слушать, что, возможно, является твоим самым большим достижением. — Несколько человек рассмеялись. — А все остальные, — добавил он, обводя рукой круг собравшихся, — вы приходили. Каждый день. Вот почему это сработало.       Напряжение спало. Гордость теперь распределялись равномерно, разделяясь, а не концентрируясь на ком-то одном.       Илья удовлетворённо кивнул.       — Так что помните, каково это, — сказал он. — Помните, когда устанете в лагере. Помните, когда что-то пойдёт не так. Это, — он постучал ботинком по льду, — теперь стандарт.       Ещё одна пауза.       — А сегодня вечером, — добавил он, наконец-то выдав себя улыбкой в уголке рта, — напомните себе, что вы люди.       Все в команде расплылись в улыбках.       — Вы пойдёте в клуб, — сказал Илья. — Вы отпразднуете. Вы поведёте себя прилично, более или менее.       Стоны. Смех.       — И увидимся на месте.       На полсекунды воцарилась ошеломлённая тишина.       Затем каток взорвался.       Вопли, возгласы, стук клюшек по льду. Кто-то выкрикнул его имя, словно он только что забил победный гол. Улыбка Шейна стала широкой и искренней, непринуждённой, отчего у Ильи сжалось сердце, прежде чем он успел взять себя в руки.       Илья покачал головой, пряча собственную улыбку, и отвернулся.       Напоследок, сказал он себе.       Всего одна ночь.       А потом расстояние и время между ними. ***       Илья расхаживал по своему гостиничному номеру под громкий перестук льда в стакане с водкой, держа телефон в другой руке. Его мысли кружились быстрее, чем огни города внизу.       На другом конце линии раздался мягкий дразнящий голос Светланы.       — Не понимаю, почему ты так нервничаешь, малыш.       — Я не нервничаю! — резко бросил он, переходя в оборону, и снова принялся расхаживать. — Я просто… давно этого не делал. В смысле, не ходил в клубы, — слабо пояснил он.       — Знаю, знаю. — Он представил её понимающую улыбку. — Но тебе будет весело. К тому же ты не один. С тобой вся команда, и… подожди, а остальные менеджеры придут?       — Нет, ребята позвали только меня. Завтра у меня прощальный ужин с ними.       — Хорошо, видишь! Ты не один. И, кроме того, ты теперь дружишь с Холландером, верно?       Илья не осмелился рассказать ей о своих нелепых чувствах к Шейну, поэтому просто согласился.       — Ага.       — Ну так держись поближе к нему! Но, честно говоря, Илья, как только ты попадёшь в клуб, то сразу вспомнишь, почему раньше так их любил. — Он устало пробормотал «надеюсь» и вздохнул. — Не волнуйся. Тебе будет очень весело.       Он был благодарен ей за утешение, но всё равно не мог унять бешеное биение сердца.       — Спасибо, Света.       — Лучше не напивайся заранее. Представь, что парни увидят, как их тренер блюёт посреди клуба. — Она усмехнулась, явно позабавленная этой мыслью, а Илья просто перевёл взгляд на почти наполовину пустую бутылку водки на прикроватной тумбочке.       — Я не слишком много выпил, не волнуйся.       Илья выпил слишком много.       К тому времени, как он сел на заднее сиденье такси, городские огни, мелькавшие за окнами, расплылись у него перед глазами и у него уже кружилась голова. Он столько не пил с тех пор, как перенёс операцию. Его некогда легендарная выносливость — та, что позволяла ему выдерживать самые бурные ночи, — исчезла. Стало мучительно ясно, что теперь достаточно одного лишнего стакана водки, чтобы выбить его из равновесия.       Подогретый алкоголем, он ёрзал, постукивая пальцами по ноге и сжимая телефон, словно спасательный круг. Волнение, нервозность, непрекращающееся влечение к Шейну — всё это слилось в головокружительный коктейль, и Илья понял, что сегодня вечером ему нужно будет не только проявить сдержанность, но и расслабиться.       Такси подъехало к клубу, басы из которого были слышны даже сквозь закрытые окна. Илья вышел, слегка покачиваясь, когда прохладный ночной воздух коснулся его лица. Неоновые огни отражались от его рубашки, заставляя его чувствовать себя более уязвимым, чем он хотел признать. Он сделал глубокий вдох и напомнил себе сосредоточиться. Веселиться. Сохранять контроль.       Он толкнул дверь, и тут же его атаковали вспышки света, музыка, сотрясающая пол, смех и крики, сливающиеся в один головокружительный импульс. Он почувствовал, как алкоголь сильнее действует на него из-за сенсорной перегрузки, и тепло в его груди распространилось по всему телу, ослабляя обычную сдержанность.       И всё же… это казалось знакомым. Его тело помнило ритм, пульсацию басов, то, как свет одновременно делал всё чётче и медленнее. Мышечная память, сформировавшаяся за годы таких ночей, взяла верх, и он обнаружил, что двигается почти инстинктивно, слегка покачиваясь в такт, позволяя музыке диктовать наклон плеч, напряжение челюсти.       Медленная пьяная улыбка невольно появилась на его губах, и на мгновение годы боли, операций и самоограничения растаяли. Он скучал по этому: по свободе, по безрассудству, по незамутнённому ощущению спокойствия, когда всё низводилось до музыки, движений и тел, прижимавшихся друг к другу в темноте. И он был рад — рад, что часть его не изменилась.       Даже в хаосе клуба, среди мигающих огней и запаха алкоголя и духов, Илья ощутил проблеск спокойствия, искру радости. Впервые за долгое время он не чувствовал себя осторожным, рассудительным тренером. Он чувствовал себя самим собой. И это… это опьяняло, как ни один алкогольный напиток.       А потом он увидел его.       Шейна.       Он небрежно прислонился к барной стойке, смеясь над чем-то, сказанным одним из других игроков. Его волосы были идеально растрёпаны, глаза сияли в свете импульсной лампы. Его чёрная рубашка-поло идеально сидела на нём, губы изгибались в очаровательной улыбке, и он был просто… типичным Шейном. Тщательно выстроенная стена самообладания Ильи рухнула в одно мгновение.       — Тренер! — крикнул Шейн, подзывая его к себе с широкой улыбкой, которую бы надо объявить вне закона. Его голос, изгиб губ, энергия, которую он излучал, — всё это прошло по венам Ильи, словно электрический разряд.       Илья немного запнулся на пути к нему, алкоголь и прилив адреналина снова вызвали у него головокружение. Шейн этого не заметил — или, может быть, заметил, судя по лёгкому проблеску понимания в его глазах, — и этого оказалось достаточно, чтобы у Ильи подкосились колени.       К тому моменту, как он до него добрался, Шейн уже заговорщически наклонился и сказал, перекрикивая музыку:       — Ты пришёл! Я боялся, что ты струсишь.       — Я… — Ильи запнулся. В голове что-то замкнуло. Он пытался напомнить себе, что он тренер и должен всё контролировать, но присутствие Шейна, такое близкое, такое живое, делало эту мысль смехотворно невозможной. — Я не трус.       — Спасибо, что пришли, тренер! — голос Хейдена прорезал музыку рядом с ним. Взгляд Ильи скользнул по остальным парням: некоторые болтали небольшими группами, другие уже двигались к танцполу, их смех присоединялся к царившему вокруг хаосу.       — Вы все с напитками? — спросил Илья Шейна, заметив румянец на его лице, несмотря на мерцающие огни.       — Ага, — ответил Шейн с кривой ухмылкой, наклонившись немного ближе. — Но я уверен, что они не будут против выпить ещё. — Он подмигнул, и этого единственного жеста оказалось достаточно, чтобы понять, насколько он пьян. Столь же пьяный разум Ильи работал на пределе своих возможностей, изо всех сил стараясь не дать ему поцеловать Шейна прямо здесь, на глазах у всех.       — Восемнадцать шотов текилы, пожалуйста. — Вместо этого он выпрямился и повернулся к бармену. — За мой счёт, парни! — крикнул он, громогласно перекрывая музыку. Едва слова сорвались с его губ, как парни разразились ликованием и бросились за своими напитками, вызвав у Шейна довольный смех. Некоторые из парней похлопали его по плечу и выпили свои шоты, как настоящие чемпионы. Илья не мог сдержать улыбку, когда тепло от поглощённого спиртного смешалось с гордостью и адреналином от возвращения в обстановку, в которой он не был много лет.       Шейн едва успел сделать глоток, как остальные парни схватили его за руки и под аккомпанемент безудержного смеха и игривых толчков, потащили на танцпол. Илья рассмеялся, прислонившись к барной стойке и просто наблюдая. Шейн двигался с той непринуждённой энергией, которой никогда не демонстрировал в трезвом состоянии: размахивал руками, кружился, смеялся и каким-то образом всё ещё умудрялся выглядеть невероятно привлекательно в мерцающем свете.       Илья поднял свой шот, слегка задев им стойку, смотря, как Шейн растворяется в музыке. Алкоголь вскружил ему голову, ослабив жёсткий контроль, которым он всегда отличался, позволив наслаждаться происходящим с редким откровенным весельем.       Внезапно кто-то постучал его по руке. Илья медленно повернулся, всё ещё опираясь на барную стойку, и увидел перед собой сногсшибательную женщину. Тёмная кожа, пухлые губы и глаза, в которых мерцали озорство и что-то гораздо более примитивное — что-то, что он когда-то слишком хорошо знал. Желание. Вожделение. Секс.       Её тяжелый целенаправленный взгляд задержался на нём, и Илья почувствовал знакомое тепло внизу живота, искру чего-то, чему не потворствовал годами. Он откашлялся, внезапно особенно остро ощутив действие алкоголя, свет и оглушительные басы, и задумался, готов ли снова позволить себе это.       Илья чуть крепче сжал шот, пока рассматривал незнакомку. Пульсирующие огни бара отражались от её кожи, делая её почти нереальной, живым воплощением искушения.       — Привет, — с лёгкой улыбкой на губах сказала она тихим чувственным голосом. — Командная встреча, да? Ты здесь главный?       Значит, она не смотрела хоккей. Не знала, кто они такие. Илью это вполне устраивало.       — Что-то вроде того, — сказал он тихим, почти осторожным голосом, хотя алкоголь и ритм музыки несколько ослабили его обычную сдержанность. — Я всем заправляю… в основном. — Он усмехнулся, и в его словах мелькнула едва заметная нотка гордости и, возможно, озорства.       Её улыбка стала шире, глаза тоже заблестели озорством.       — В основном, да? Именно так, как мне нравится.       Илья почувствовал, как потеплело в груди, пульс участился. Она наклонилась чуть ближе — достаточно близко, чтобы он почувствовал лёгкое касание её плеча, и это вызвало у него дрожь, которую он не мог, или не хотел, скрывать.       — Как тебя зовут? — спросил он, всё ещё раздумывая, стоит ли идти в том направлении, в котором как будто бы двигался этот вечер.       Она наклонила голову, позволяя вспышкам стробоскопа осветить её улыбку.       — Амара, — мягко на фоне грохочущей вокруг музыки произнесла она. — А тебя?..       — Илья, — ответил он, перекатывая имя на языке. — Ты здесь одна?       Она игриво прищурилась.       — А ты из тех, кто любит компанию?       Илья уловил её намёк и усмехнулся, покачав головой и постукивая пальцами по барной стойке.       — Совсем наоборот, — сказал он, снова переводя взгляд на танцпол и царивший там хаос из размытого скопления танцующих и музыки.       И тут его взгляд застыл.       Шейн.       Он был в самом центре танцпола и не просто танцевал, а двигался с какой-то интимной плавностью, которую Илья никогда с ним не ассоциировал. Девушка перед ним прижималась к нему, обхватив руками за плечи и спину, а парень позади так же крепко обнимал его со спины. Шейн запрокинул голову и громко, так что было слышно даже несмотря на музыку, рассмеялся, отдаваясь моменту.       У Ильи сжалось сердце. Он не представлял Шейна таким. Ни с кем. Не так. И всё же никто на танцполе даже не взглянул на них. Это была личная сцена в общественном месте, при виде которой его охватило ощущение глубокой неотвратимости.       Внезапная ясность походила на пощечину.       Вот он — знак, который был ему нужен.       У них с Шейном ничего подобного быть не может — ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Эта горькая, но неоспоримая мысль ранила. Шейн был жизнерадостен, свободен, желанен так, как никогда бы не смог быть с ним. Притяжение, томление, полуоформившиеся фантазии — всё это он должен был хранить в секрете, никогда не воплощая в жизнь.       И тут он вновь посмотрел на стоящую рядом Амару с её блестящими глазами и озорной, полной ожидания улыбкой. Здесь и сейчас она была реальной, осязаемой. И впервые за несколько недель чувство в его груди сменилось с тоски по тому, чего он никогда не сможет иметь, на желание того, что может.       Он медленно выдохнул, ощущая смесь смирения и решимости.       Вот как он собирался преодолеть своё увлечение Шейном. Просто быть рядом с кем-то другим, позволить ночи вести его к чему-то новому, что он действительно мог получить.       Илья склонил голову к Амаре, и на его губах появилась лёгкая искренняя улыбка.       — Тебе нравится танцевать, Амара? — Решение казалось шагом с обрыва, но он знал, что оно правильное. Шейн останется с ним — воспоминанием, искрой, но не более того. Сегодня вечером он попытается отпустить прошлое, двигаться вперёд, и Амара станет первым шагом на этом пути.       — Конечно, — ответила она с улыбкой одновременно озорной и прекрасной.       Илья протянул руку, и, когда она без колебаний взяла её своими тёплыми пальцами, повёл её на танцпол.       Музыка поглотила их целиком, басы отдавались пульсацией под ребрами, огни вспыхивали разными цветами. Амара двигалась легко, уверенно, словно ей здесь самое место. Она танцевала не столько для него, сколько вместе с ним, достаточно близко, чтобы он чувствовал тепло её тела, покачивание бёдер, естественно синхронизирующихся с его собственными.       И его тело вспомнило.       Включилась инстинктивная мышечная память, которая была куда старше дисциплинированности или сдержанности. Он положил руку ей на талию, твердо, но уважительно, и она прижалась к нему в ответ, одобрительно рассмеявшись. Они не разговаривали; им и не нужно было. Ритм вёл их, вырывая Илью из его мыслей и возвращая к самому себе.       На мгновение его взгляд предательски скользнул к центру танцпола. Шейн всё еще был там, пьяный, смеющийся, жизнерадостный, подверженный хаосу ночи.       Илья заставил себя отвести глаза.       Амара это заметила.       — Останься со мной, — прошептала она ему на ухо, её низкий голос был словно якорь, удерживающий его на месте.       Он снова встретился с ней взглядом, на этот раз уверенно, и кивнул.       — Я тут.       Амара сократила расстояние между ними, скользнув рукой по его плечу, и он рефлекторно сжал пальцы на её талии, когда она коснулась его губ своими.       Илья замер на долю секунды от неожиданности.       Два года.       Столько времени прошло с тех пор, как он кого-либо целовал. После операции, после выхода на пенсию, после того, как его жизнь свелась к самодисциплине, сдержанности и осторожной дистанции. На какой-то пугающий миг ему показалось, что он забыл, как — что делать, как двигаться, — но потом тело наверстало упущенное, воспоминания нахлынули, словно всё это время просто терпеливо ждали своего часа.       Он ответил на поцелуй.       Удовольствие удивило его так же сильно, как и близость. Оно распространялось медленно, согревая его изнутри, расслабляя то, что сдерживалось слишком долго, хотя он об этом даже не подозревал. Амара тихонько хмыкнула ему в губы, одобрительно поглаживая ключицу большим пальцем, и этот звук пронзил его насквозь.       Он поверить не мог, что делает это.       Поверить не мог, что целует кого-то — здесь, сейчас, посреди клуба, полного его спортсменов, под громкую музыку и мигающие огни. После стольких лет.       Поверить не мог, что делает это с кем-то помимо Шейна Холландера.       От этого внезапно нахлынувшего осознания у него закружилась голова.       Глаза открылись сами собой, хотя он по-прежнему прижимался к губам Амары, дыша с ней одним воздухом, и при этом инстинктивно осмотрел танцпол.       И нашёл его.       Шейн всё ещё танцевал, зажатый между двумя телами, словно созданный для этого, свободно положив руки на бёдра девушки перед ним. Парень позади теперь танцевал достаточно близко, что невозможно было притворяться, что это не нечто интимное. Движения Шейна были плавными, уверенными и непринуждёнными. Он рассмеялся над чем-то, что сказал один из них, повернул голову…       И посмотрел прямо на Илью.       Поцелуй замер на губах Ильи.       На мгновение шум клуба затих. Басы доносились словно бы издалека, словно из другого помещения, из другой жизни. Шейн не отвёл взгляд, в котором не было ни смущения, ни вины, ни удивления. Он был открытым. Жарким. Любопытным. Почти обиженным.       Илья ощутил предательскую боль в груди. Он по-прежнему целовал Амару, ощущая тепло её дыхания на коже, её руку на талии, и внезапно почувствовал себя уязвимым, зажатым между двумя истинами, которые не мог примирить: той, которую он выбирал, и той, которая отказывалась отпустить его.       Внезапно мужчина позади Шейна наклонился вперёд. Сначала это выглядело вполне невинно, просто движение тела в переполненном клубе, но затем губы парня медленно и целенаправленно коснулись шеи Шейна.       Сердце Ильи резко дёрнулось и забилось так сильно, что это было попросту унизительно.       Шейн инстинктивно запрокинул голову, обнажая шею и полуприкрывая глаза. Его рука скользнула назад, вцепившись в бедро мужчины, словно в попытке удержаться. Девушка перед ним рассмеялась и прижалась ближе, скользнув пальцами по груди Шейна.       И всё это время взгляд Шейна был прикован к Илье.       Без стеснения. Без растерянности.       Намеренно.       Что-то внутри Ильи сжалось.       Он, не задумываясь, притянул Амару ближе, положив руку ей на поясницу и по-собственнически растопырив пальцы. Она издала тихий удивленный звук, который сменился одобрительным хмыканьем, когда он углубил поцелуй, став более напористым, менее осторожным. Другая его рука обхватила её подбородок, наклонив её голову так, как ему хотелось. Илья целовал её так, словно для него это имело значение. Словно он что-то пытался доказать. Словно ему вообще было что доказывать.       Он не отрывал взгляда от Шейна.       Губы незнакомца скользнули ниже по шее Шейна, зубы коснулись кожи. Шейна приоткрыл рот, но так и не отвёл взгляда, который стал только острее, темнее, словно он осознавал каждую секунду этого молчаливого обмена.       Басы стучали между ними, как второе сердцебиение.       Ревность жгла и терзала Илью, переплетаясь с чем-то ещё более опасным: узнаванием. Шейн не смущался. Он не прятался. Он пытался подначить Илью.       «Какого хрена он делает?»       Эта мысль прорезала туман текилы и стробоскопов, словно лезвие.       Он был тренером.       Шейн был его капитаном.       Существовали границы — чёткие, незыблемые границы. Профессиональные. Этические. Границы, созданные не просто так, границы, которые Илья соблюдал всю свою карьеру. Он должен был быть уравновешенным. Собранным. Зрелым в любой ситуации.       Вместо этого он был заперт в безмолвном собственническом противостоянии взглядов через танцпол, целуя женщину, чтобы что-то доказать молодому спортсмену, работающей под его началом.       Это просто безумие.       Руки Амары скользнули по его груди, успокаивающие, теплые и настоящие. Она целовала его без притворства, без подтекста, без всякой истории между ними. Всего лишь с желанием — простым и понятным.       Вот, что ему нужно.       А не это пронзительное, удушающее чувство, которое вызывал у него Шейн. Не то, как у него учащался пульс каждый раз, когда Шейн смеялся. Не то, как его мозг отключался от одного лишь подмигивания.       На другом конце танцпола губы мужчины коснулись уха Шейна, который медленно улыбнулся и покачал бёдрами в такт музыке.       Всё ещё наблюдая за ним.       Илья почувствовал в этом вызов.       И вдруг к нему вернулась ясность.       Как бы его мозг ни пытался убедить его в обратном, дело было не в романтике, не в трагичном, изначально обречённом томлении.       А всего лишь в пьяном, безрассудном противоборстве воли, готовом взорваться в любой момент.       Он первым отвёл глаза.       Потому что должен был.       Потому что он был самым зрелым из них двоих.       Он отстранился от Амары ровно настолько, чтобы коснуться её лба своим, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.       — Не хочешь позже пойти в какое-нибудь место потише? — пробормотал он, понизив голос.       Она тихо рассмеялась, словно ожидала этого с самого начала, и нежно провела большим пальцем по его подбородку.       — Да, хочу.       Он медленно выдохнул, пытаясь успокоиться.       Да. В этом и суть.       Ему нужно было двигаться дальше. Нужно было вспомнить, кем он был до того, как Шейн Холландер ворвался в его жизнь и перестроил его нервную систему.       Он снова опустил руку ей на бедро, полностью повернув её спиной к остальной части танцпола.       Что бы ни делал Шейн, кто бы ни прикасался к нему, это не его дело.       И он собирался начать вести себя соответственно.       Улыбка Амары стала только шире, когда она снова придвинулась ближе, двигаясь в такт музыке. Басы прокатились по танцполу, сквозь них, и она прижалась к нему, медленно и размеренно двигая бёдрами.       Илья закрыл глаза.       Ощущение было мгновенным. Теплое. Интимное. Знакомое так, что заставило пульс участиться. Её руки легли ему на плечи, ногти слегка коснулись ткани рубашки, когда она снова принялась двигаться вместе с ним. Он резко вдохнул, почувствовав, как его член затвердел от соприкосновения с её телом.       Он сильнее сжал её бёдра, притягивая её к себе.       И тут его мозг предал его.       Образ встал у него перед глазами, неожиданный и поразительно чёткий: не тело Амары, прижатое к его собственному, а тело Шейна. Руки Шейна, сжимающие его рубашку. Рот Шейна у его уха. Движения бёдер Шейна, медленные и целенаправленные, словно он точно знал, что это с ним делает.       Ильи распахнул глаза.       Фантазия разбилась как стекло, сменившись вспышками света и реальным телом Амары, прижатым к его.       Он отшатнулся, словно обжёгшись.       — Что случилось? — спросила она, слегка нахмурив брови, обдавая его тёплым дыханием.       — Ничего, — слишком быстро ответил он, проведя рукой по лицу. Его сердце теперь бешено колотилось, но не от желания, а от головокружительного противоречия воображения и реальности. — Я просто…       Боже.       Ему нужно на воздух.       Ему нужно выпить воды.       Ему нужно, чтобы его мозг перестал думать о грёбаном Шейне Холландере.       — Извини, — сказал он, стараясь говорить ровным тоном. — Извини, я сейчас вернусь.       Выражение её лица смягчилось, напрочь лишённое обиды, выражая лишь любопытство.       — Всё нормально?       — Да. — Он кивнул, уже отступая назад. — Просто мне надо в уборную. Дай мне минутку.       Он задержал на ней взгляд достаточно долго, чтобы дать понять, что не собирается исчезать.       — Дождись меня, — тихо добавил он.       На её губах вновь появилась лёгкая улыбка.       — Дождусь.       Он повернулся, прежде чем успел передумать.       Музыка поглотила его, когда он пробирался сквозь толпу, мимо потных тел, вспышек света и смеха. Пульс отдавался в ушах громче, чем басы.       Ему нужна была минутка ясности, причём немедленно.       Илья с излишней силой толкнул дверь в туалетную комнату, так что тяжелое дерево слабо ударилось об ограничитель позади него. Звук эхом разнесся по, к счастью, пустому помещению.       Над головой работала только одна из трёх люминесцентных ламп. Две других бесполезно мерцали, давая помещению лишь тусклый, неравномерный свет. В своём пьяном состоянии он смутно подумал, что для такого дорогого клуба здесь было до смешного обшарпано.       И всё же он был благодарен. Полумрак милосердно смягчал головную боль, начинавшуюся в висках. Яркий свет просто расколол бы ему череп.       Он спотыкаясь подошёл к раковине и упёрся обеими руками в столешницу. Мрамор приятно холодил ладони.       Он поднял голову.       Зеркало покачивалось.       Нет, покачивался он сам.       Его отражение отставало от него на полсекунды, вьющиеся волосы были слегка взъерошены от того, что он постоянно запускал в них пальцы, воротник был распахнут ровно настолько, чтобы виднелась линия шеи. Щеки раскраснелись от алкоголя и жары, глаза остекленевшие, но внимательные под отяжелевшими веками.       Он моргнул.       На самом деле он выглядел… хорошо.       Даже лучше, чем хорошо.       Что-то в тусклом клубном освещении всё ещё цеплялось за него, подсвечивая расслабленность в позе, лёгкий блеск пота на ключицах, пухлые губы. Годы не забрали у него это так, как он иногда боялся. Скорее наоборот, они сделали его… острее. Чётче очерченные плечи. Более волевой подбородок. Опыт, записанный в морщинках вокруг глаз.       Он выглядел как человек, которым был раньше.       Или, может быть, всё дело в выпитой им сегодня водке.       Он тихонько фыркнул, безрадостно посмеиваясь над собой.       Тридцать с лишним лет, а он накручивает себя в туалете ночного клуба из-за капитана своей команды, которому было лишь чуть за двадцать.       Он крепче сжал край раковины и склонил голову, дыша через нос.       Внезапно дверь туалета распахнулась.       Звук разнёсся по облицованному кафелем помещению словно выстрел, заставив Илью быстро выпрямиться. Сердце подскочило и застряло в горле. Он машинально сначала посмотрел в зеркало, увидел силуэт в дверном проёме и только потом резко повернулся.       Шейн.       Он откинулся назад, прислонившись к закрытой двери, одной рукой всё ещё упираясь в неё, словно толкнул её сильнее, чем нужно. Тусклый мерцающий флуоресцентный свет скользил по нему неравномерными мазками, то погружая в тень, то вырывая из неё.       Он выглядел сногсшибательно.       Волосы были влажными на висках и свободно падали на лоб. Рубашка плотно прилегала к телу, воротник съехал набок, верхние пуговицы расстегнуты. Щеки раскраснелись от алкоголя и жара, губы слегка раздвинулись, пока он переводил дыхание. Его глаза…       Боже.       Его глаза были потемневшими, но не остекленевшими. Не расфокусированными.       Целеустремлёнными.       — Илья, — тихо и почти благоговейно прошептал Шейн.       Илья стиснул зубы в ответ.       Это было опасно.       Особенно учитывая его теперешнее состояние — водку, воспламеняющую его кровь, всё никак не желающий успокаиваться пульс, то, как он только что представлял себе Шейна…       — Илья, — снова прошептал Шейн, отталкиваясь от двери.       Он сделал шаг вперёд.       Потом ещё один.       Расстояние между ними слишком быстро сокращалось.       — Не надо, — резко бросил Илья, хотя его слова прозвучали грубее, чем он хотел. Не властно, не авторитетно.       А как у доведённого до крайности мужчины.       Шейн не остановился.       Теперь он был достаточно близко, позволяя Илье видеть лёгкую испарину на его шее. Достаточно близко, чтобы почувствовать его запах: одеколон, алкоголь и что-то ещё, безошибочно присущее только Шейну.       — Почему ты ушёл? — тихо спросил Шейн.       — Мне нужно было подышать.       — Ты целовал её.       Это не был вопрос.       Илья сглотнул.       — Да.       Шейн напряг челюсть, на миг опустив взгляд на губы Ильи, а затем снова подняв его.       — Ты смотрел на меня.       Обвинение повисло в воздухе между ними.       Пульс Ильи участился ещё сильнее.       — Ты тоже на меня смотрел, — ответил он, не успев опомниться.       На лице Шейна промелькнуло что-то не вполне уловимое (триумф? облегчение?).       Музыка снаружи отдавалась слабой пульсацией в стенах. Сломанная люминесцентная лампа гудела у них над головами. Туалетная комната казалась слишком маленькой. Слишком жаркой.       — Смотрел, — пробормотал Шейн, снова подходя ближе.       Теперь они стояли почти вплотную друг к другу.       Илья заставил себя не двигаться. Не отступать. Не сокращать расстояние.       — Не надо, — взмолился Илья.       «Что происходит?»       «Неужели это реально?»       Шейн всматривался в него, словно ища на его лице разрешение, написанное где-то между строк сдержанности. Его руки свободно свисали вдоль тела, лишь один раз напрягшись, словно ему пришлось приложить над собой усилие, чтобы не протянуть их к Илье.       — Не надо чего? — тихо спросил Шейн.       «Не подходи ближе».       «Не смотри на меня так».       «Не заставляй меня выбирать».       Пульс Ильи стал неумолимо яростным. Он чувствовал его в горле, в запястьях, в пространстве между ними.       — Шейн, — было последнее, что Илья успел сказать, прежде чем Шейн поцеловал его.