Арктика в огне

Мой брат был слаб. Я понял это с первой секунды после его рождения и начал ненавидеть уже тогда, в далеком восемьдесят пятом. Всю свою жизнь отворачиваясь от страшных для детского ума кадров, что время от времени крутили в программе новостей, в ужасе жмурясь от одного лишь упоминания смерти, особенно если смерть эта забирала родственника, – как же я боялся потерять маму, – и трусливо забиваясь в угол во время грозы, если купленный после первой же истерики ночник отказывался работать, я клятвенно уверял самого себя, стоя перед зеркалом в ванной, а заодно и всех знакомых в том, что никогда не смогу стать маньяком лишь по одной причине – отвращение, безумная паника, сопли и слезы при виде крови. В доме никогда не было красных вещей. Я наотрез отказывался есть помидоры, выбрасывал красный карандаш из дорогущего набора для рисования в мусорное ведро сразу же после покупки, с трудом уговаривал учителей ставить оценки в моей тетради любым другим цветом. Запах железа забивал легкие, оседал на языке мерзким привкусом, но сплюнуть было некогда – слюна стекала по уголкам губ, капала на зажатое подо мной тело, разлеталась во все стороны после каждого удара. Где-то в глубине сознания до меня медленно доходило глупое сравнение. Я актер. Актер в одном из фильмов, что крутят после на всеми забытых каналах, что скрывают от детей, стараясь уберечь от травмы и вырастить порядочным гражданином, что так не любят девушки и осуждают старики, предпочитающие новости и журналы про огороды. В таких фильмах дрались серьезно, старательно, пока кожа на костяшках не начинала стираться. В таких фильмах придушивали, кусали, ломали ребра лишь бы показать красивую картинку, лишь бы сделать сюжет интереснее. В таких фильмах все было не по-настоящему. В таких фильмах никто не умирал взаправду. Он был слаб морально, хотя всеми силами старался убедить меня в силе своей воли. Сила воли. Илья забыл о ней в шестом классе, когда, поступив в новую школу после переезда – зачем, зачем мы уехали – первый раз согласился прогулять математику. Математику я ему простил. Простил плохую успеваемость. Простил не сдержанное обещание оставить в покое свое лицо и не браться за иглу в грязной квартире какого-то там приятеля-знакомого, чтобы вернуться домой с еще одной сережкой над бровью или под носом. Простил пьяные выходки и жалкие оправдания: «У друга был день рождения» или «Да я так, совсем чуть-чуть за компанию». Я был готов прощать его каждый день, вновь и вновь приводя в порядок то распухшую из-за неприжившегося прокола щеку, то пострадавшую в конфликте за девушку руку. Я был готов прикрывать его синяки на шее – а, может, это все-таки были засосы – своей широкой ладонью во время «серьезных разговоров» с родителями. Я был готов отстаивать давно опороченную честь Ильи Москвина в школе, на улице, перед самыми близкими друзьями и самыми дальними родственниками. Я был готов на все, чтобы спасти брата, но он спасаться совсем не хотел. Последний удар, слабый, почти что прощальный, скользит по нижней челюсти – как выяснилось позже, при вскрытии, сломанной еще в первую минуту боя. Чужие руки ложатся на плечи, тащат назад, подальше от обмякшего на бетоне тела, сжимают запястья, давят к земле, а я все ору, словно обезумевший, то ли проклятья – «Да зачем ты вообще родился!» - то ли извинения, прорывающиеся сквозь внезапно разгоревшуюся злость. Нет, я вовсе не был злым, вовсе не был жестоким. Я просто устал. Я просто хотел, чтобы все было как раньше. Я просто любил Илью. Любил больше жизни.