Арктика в огне

Добиться доверия Жени оказалось ещё сложнее, чем заполучить хоть капельку положительных чувств от Алексея, но если "чисто деловые" отношения с последним меня устраивали более чем, то заручиться благосклонностью от Козлова было чуть ли не жизненно необходимо. Женя был сердцем нашей маленькой компании, нашей морально не состоявшейся семьи. Компания существовала лишь потому, что однажды его рука оказалась протянута сначала Алексею - в лесной темноте городского парка, на скамейке у главной сцены, - а затем ловко схватила Стёпу за шиворот, вырвав из бесконечного цикла драк и ставок на победителя. Они были желудочками, что гоняли кровь по истощенным организмам всех троих. Компания существовала лишь потому, что их руки, сломанные в нескольких местах, покрытые многочисленными ранами и синяками, поддерживали Женю на ногах, не давая упасть в море из красивого прошлого и потерянного будущего. А упасть Женя хотел очень сильно. Они дополняли друг друга, слившись в одно изуродованное тело когда-то совсем давно, ещё до рождения. Они были братьями по обстоятельствам, по жестокости то ли судьбы, то ли жизни, и, кажется, совершенно забыли, что рождены разными матерями. Они держали друг друга так крепко, причём совершенно неважно за какую часть тела, что оставиляли вмятины на коже. Я же был четвертым лишним. Не мог стать третьим желудочком - слишком много крови выпивал, привыкнув к услугам донора. Не мог подставить Жене свою руку - втиснуться между парнями было невозможно. Я не услышал их плачь, плавая в утробе матери, не рождался с заранее прописанным планом выживания и не мог ухватиться хотя бы за ткань их одежды - боялся испачкать свою толстовку от «Келвин Кляйн». Тем не менее, желание стать хотя бы малюсеньким кровеносным сосудом росло с каждым днём. Усевшись на край столешницы с кружкой кофе в руках, оно пристально наблюдало, как парни шутят о неизвестных мне вещах, рассевшись за столом - каждый на своё место. Оно тихонько плакало каждую ночь от одиночества, свернувшись на холодном матрасе у шкафа, слушая такие обыденные, но такие теплые пожелания доброй ночи. Оно пыталось завести разговор о чём угодно: машины, новости, поход в магазин, необходимость купить стиральный порошок, - а взамен получало лишь тихое мычание, изредка разбавляемое Женькиным «ага», что пролетало мимо уха горячей пулей, задевая мочку и оставляя на ней небольшой приятный ожог. Это «ага» всегда употреблялось лишь по отношению ко мне, и спустя пару недель я начал воспринимать его, как отличительный знак - Женя действительно слушает, Женя действительно слышит. В этом и было главное отличие наших взаимоотношений. Алексей никогда меня не слышал, даже не слушал, молчал в ответ на мои замечания, игнорировал попытки начать заново, достичь компромисса, найти точки соприкосновения. Для него я был пустым местом даже в те редкие моменты, когда обратить на меня внимание было просто необходимо. Стёпа слушал, но не слышал. Не отвечал на мои вопросы, только кивал в ответ и неловко улыбался, словно стесняясь сказать хоть слово. Для Стёпы я был случайностью, с которой нужно было просто-напросто смириться. А вот Женя и слушал, и слышал, причём делал это с удивительными сосредоточенностью и заинтересованностью. Подперев голову рукой, он медленно моргал, словно повторяя про себя каждое мое слово, и не смел даже шелохнуться, пока я не закончу свой рассказ о первой забитой шайбе или попытке пригласить на свидание одноклассницу. Первое время я старался говорить быстро, упоминая лишь самое основное, чтобы столь дорогое мне внимание не успело потухнуть и переметнуться на очередную книгу или мультфильм про львов. Однако Женя задавал вопросы: «А почему именно эта девочка?», «Сколько длиться тайм в хокккее?», «И что ты тогда почувствовал?», «Сколько весит хоккейная броня?» - и странное тепло в моей груди медленно, но верно, затягивало собой одиночество, оставляя лишь редкую тоску. Жене было интересно, Женя меня слушал. Значит, я всё-таки ему друг. Значит, я всё-таки не пустое место. Тогда я увеличил свой рассказ, упоминая некоторые подробности, например, конкретные имена, цвета или время суток, а спустя ещё несколько вопросов и вовсе спустился до невозможных мелочей. Температура на стадионе, стоимость моих любимых бутербродов из школьной столовой, расположение костей в теле человека - иногда я касался Жени, подробно объясняя, почему травма именно правого предплечья могла стоить мне карьеры. Казалось, я был готов рассказать ему всю свою жизнь, начиная от первого дня рождения и заканчивая тем, как сегодня проснулся и почистил зубы. Не знаю, почувствовал ли Женя ту тонкую нить, протянувшуюся между нами, но я был готов сделать все, чтобы хотя бы сохранить ее - сделать толще казалось практически невозможным. Так, за редкими разговорами, тянулись недели. Первая, вторая, третья, - лето медленно подходило к концу, проливные дожди заменили солнце. Холодно было настолько, что приходилось включать обогреватель на ночь. Я укладывался поближе к этой железной панельке и, на зависть остальным, согревался до такой степени, что мог спать без одеяла. Время от времени в нашем общежитии отключали свет, из-за чего приходилось либо жевать холодные остатки ужина, либо тратиться на походы в общепит - уж когда холодный и от того ещё более невкусный суп начинал действовать на нервы. Почему-то количество поручений резко уменьшилось с приходом грозового фронта. Если летом, при температуре выше двадцати пяти, мы могли сутками шататься по Верхней России, утраивая показательные шоу для новостных каналов, то сейчас выходить на улицу приходилось лишь раз в неделю, и то для выполнения каких-то мелких поручений, больше похожих на попытку удержать нас в рабочей форме. Денег заметно поубавилось. Больше всего это злило Алексея… - Я жрать хочу, как сука, - заученная наизусть фраза прыгала меж холодных стен, едва-едва касалась ушей и замирала где-то в углу за кроватью. Сил отвечать просто не было. Старенький обогреватель трещал у стола и мы, сгрудившись в небольшую кучку, грелись то ли его слабым теплом, то ли о тела друг друга. "Жрать, как сука" хотели все. - Так иди и купи что-нибудь, - сухие опилки не представляют совершенно никакой угрозы, пока одна маленькая искорка, промелькнувшая в оголённых проводах, не коснётся их. Лёша был опилкой. Женя был искоркой. Они вспыхивали так ярко, так внезапно и, схлестнувшись в зачастую неоправданном противостоянии, расходились в самый настоящий пожар, не желая уступать друг другу. Пожар сильный, разгоняемый самым лёгким дуновением ветра. А ветром могло стать всё, что угодно - сегодня это был голод. А может отсутствие денег. А может плохая погода. - Ты прикалываешься надо мной? - Ни в коем случае. Алексей ударил кулаком по столу - при мне он делал так лишь пару раз, но этого вполне хватило, чтобы прикусить язык, - а Женя и не собирался реагировать, даже головы не приподнял. Я ближе прижался к его боку, чувствуя себя напуганным котёнком. Возникать было бессмысленно - слушать меня никто бы не стал, так что понадеявшись на Стёпу и его волшебную способность превращаться в кота Леопольда, я молча наблюдал, ожидая результатов стычки. - Чтобы купить что-нибудь нужное, надо продать что-нибудь ненужное, - и Стёпа сработал на отлично. Мурлыкнул одну из своих любимых фразочек, не отрываясь от кроссворда, и тут же наш организм пришёл в движение, мгновенно позабыв о ссоре. «Мозговой штурм» - сказал бы отец. Но я не сказал. Мне было некогда. - Может, продадим радио? Все равно почти его не слушаем, - музыку парни любили до безумия, однако старенький магнитофон давно уже покрылся пылью, ведь гораздо "прикольнее" было подпевать очередному ремиксу для пляжных вечеринок под треск телефонного динамика. - Не-не, оно мне от деда досталось, - отрезал Алексей, хотя правда была проще: он купил этот магнитофон на «Рынке ненужных вещей», когда учился в восьмом классе, у мужика, который торговал старыми запчастями. Но любовь рассказывать про дедушку - если он вообще существовал - превратила эту сказку в семейное предание. - Тогда давайте отдадим микроволновку! - Она же сломана, - сломана, но все ещё занимала место на столешнице под боком у холодильника. Суп, макароны, пицца, овощное рагу и недоеденная вчера лапша быстрого приготовления - все грелось на плите, на старенькой сковородке, единственной, что у нас была. Микроволновка стала лишь украшением, своеобразным отголоском будущего богатства - «Вот порешаем с революцией, заживём как люди и будем хоть каждую минуту что-нибудь разогревать!» - Тогда... Давайте глобус продадим? - И что мы на эти деньги купим? Кусок хлеба? Да уж, с лишними вещами у нас были серьезные проблемы. На счету была каждая пуговка, каждый носок, заботливо заштопанный Степой на сто раз, каждый стул и, тем более, каждый предмет техники, которая тогда, в разгар очередного кризиса производства, была самым труднодоступным товаром. Найти бы где-нибудь работающий компьютер или, на крайняк, вентилятор. Тогда на ужин пришлось бы пить газировку и даже закусывать ее колбасой! - Мы продадим телевизор, - удивлённое молчание накрыло наш нагретый дыханием уголок, заставив переглянуться. Продать телевизор? Нет-нет, это было абсолютно невозможно! Старенький плазменник едва дышал на двадцать каналов, но был нашим окном в мир. Газетчики и сплетники считали его верхом технологий - им хватало, а мне, человеку, который неделями жил между тренировками и записями матчей, этот тусклый экран казался насмешкой. Но прошло время - блеклость исчезла. Я стал одним из тех, кому достаточно. И это пугало. Телевизор нельзя было продавать, и дело было даже не в новостях или фильмах, хотя без них мы бы совсем озверели. Это был наш общий ритуал. Единственный момент за сутки, когда мы все смотрели в одну сторону и не спорили о том, кому мыть посуду. Лёша мог игнорировать меня целый день, но когда начинался боевик, он вдруг пихал меня локтем и говорил: «Смотри, сейчас он вырубит этого гада!» И я смотрел. И я был с ними. Потеря телевизора значила потерю даже этих жалких минут близости. - И как мы будем без телека? – возможность остаться без просмотра «Терминатора» возмутила Стёпу еще сильнее, чем пустой холодильник, и я был ему за это благодарен, однако ответ Жени поразил еще сильнее. - Мы продадим не наш.

***

Небо медленно желтело, заливаясь лучами закатного солнца, смазанного серыми разводами на стекле, о которое я в очередной раз ударился лбом. Старая - как она вообще ездила? – «лада» Алексея тяжело переползала с кочки на кочку, слишком резко сворачивая на скрытых уже пожухлой листвой поворотах. Время близилось к семи. Ехали мы долго, минут сорок, а может и целый час, и все это время сидящие впереди Стёпа и Леша постоянно подвизгивали в такт меняющейся каждую минуту музыке. А музыка у них была своеобразной: американский реп дрался со страданиями Аллы Пугачевой за умирающие колонки. Голова гудела, пальцы предательски тряслись, вот только отчего - я понятия не имел. Наверное, замёрз, так что пришлось сильнее закутаться в толстовку, уткнувшись в нее носом. Куда мы ехали, знал только Женя. Было ясно лишь одно - мы украдем телевизор. Чей - совершенно неважно. Нам были нужны деньги, а способ их получения - второстепенная проблема. Сама идея кражи меня, конечно, совсем не устраивала, особенно если учесть отведённую мне роль помощника - обязанность моя заключалась в том, чтобы залезть в чужой дом вместе с Женей и помочь с "транспортировкой" будущей жертвы. Почему именно я? Тогда все казалось предельно просто: цель находилась в далеком от цивилизации дачном посёлке, тщательно спрятанном на огромной поляне среди перелесков. И если меж редкими берёзками, что уже успели пожелтеть, с лёгкостью можно было разглядеть даже мою яркую голову, то на участке, сплошь засаженном кустами и прочими растениями, заметить скачущее с телевизором в руках пятно было практически невозможно. Плюсом ко всему Леша заставил меня сменить толстовку на коричневый свитер - ещё один залог успеха. Однако сейчас, глядя на ситуацию с полным желудком, я сделал другой вывод: меня проверяли. Смогу или не смогу. Украду или откажусь. - Перчатки надень, - мы пробрались в дом через дыру в веранде. Пришлось оторвать пару досок, а заодно подхватить несколько заноз, но про перчатки я даже не вспомнил, так что теперь терял драгоценные секунды. Женя ждать не стал. Быстро проскользнув по коридорчику, он скрылся в комнате, где и стоял наш клад. Время близилось к пяти вечера, Женя уверял, что в такое время, да ещё среди недели, никто не помешает делу, но действовать всё равно нужно было быстро. Стёпа рассчитал, что на все про все вполне хватило бы получаса «если не тупить», однако чуть только ноги мои переступили порог комнаты, как все прошло не по плану. Я завис, осматривая обстановку. Она была ужасной. Две покосившиеся кровати, печка, покрывшаяся копотью под самой крышей, старые, протоптанные не одним десятком ног ковры. Все вокруг казалось муляжом, нарисованным на картине, посвященной деревне если не Советского Союза, то точно императорской России. В воздухе парили мелкие-мелкие пылинки, смешанные с запахом кошек и сгнивших яблок. Ноги погрузились во что-то холодное, во что-то внезапно пугающее. Это что-то поднялось по венам к груди, к плотно сжатым губам, к мозгу и я осознал - мы обворовываем какую-то несчастную бабушку. Да, именно бабушку, ведь на полочках в самом дальнем углу жались друг к другу пожелтевшие от времени лица. Их было двое. Одно - молодое, на вид едва переступившее порог сороколетия, - улыбалось так ясно, словно не замечало ни чёрной рамки, ни пересекающей плечо траурной ленты. Второе - совсем пожилое, покрытое глубокими морщинами, смотрело куда-то вдаль так печально, так безжизненно, что меня передернуло. - Женя, - это неправильно, так нельзя. Давайте украдем телевизор из магазина? Давайте снова стащим пару пачек печенья? Давайте, в конце концов, ещё немного потерпим! - Женя, давай уйдем. Пожалуйста. Однако Женя не обращал на меня ни капельки внимания, продолжая рыться за тумбочкой в поисках розетки. Холод сменился злостью. Рука сама собой потянулась к чужому плечу, сжала так крепко, что кончики пальцев посинели, и заставила отлипнуть от злополучной плазмы, заставила развернуться, посмотреть в глаза и в непонимании нахмурится. - Ты нормальный? - Женя попытался вырваться, неловко толкнув меня, а я лишь сильнее вскипел. Я как раз-таки нормальный, нормальнее вас всех вместе взятых. - Предлагаешь бабушку обокрасть? - пришлось ткнуть пальцем в сторону фотографий - мне до сих пор становится не по себе от одного лишь воспоминания, - чтобы Женя наконец-то понял о чем вообще идёт речь. Только вот сдаваться он все равно не спешил и, кажется, всерьёз намеревался подраться со мной, если понадобится. - Я по-твоему изверг? - А что, нет, что ли? - Женя ахнул так возмущённо, словно я обвинил его в смерти хозяйки дома, и вдруг заехал мне по челюсти, да так сильно, что пришлось разжать пальцы. Кровь ударила в голову. Картина неизвестного художника поплыла перед глазами. Несколько месяцев назад я был способен купить хоть десять таких телевизоров каждой нуждающейся бабушке. Сейчас же бессовестно отбирал у бедной старушки, вполне возможно, последнюю радость, купленную с нескольких пенсий. Я превращался в монстра. - Отойди! - Женя небрежно пихнул меня, с трудом удерживая в руках добычу, и поплелся к выходу, а я принялся лихорадочно размышлять. Схватить, отобрать телевизор, ударить как следует, чтоб мозги встали на место, и вытащить на улицу; заставить извиниться перед неизвестным нам обоим человеком, заставить сесть в машину и уехать, заставить терпеть голод, чтобы получить такую взбучку, от которой пропадет любое желание есть. Заставить себя промолчать, помочь дотащить телевизор - будь он неладен! - и, пережив ещё несколько бессонных ночей, свыкнуться с участью воришки. - Я тебе не позволю! - есть расхотелось совсем. За долю секунды я подлетел к Жене и, заслонив путь к отступлению, обхватил пальцами пластиковый корпус. - Отпусти! - Нет! - Отпусти кому сказал! - Женя попытался отобрать причину нашей ссоры, даже наступил мне на ногу, но я защищал телевизор так, словно от него зависела моя жизнь. Зависела моя совесть. - Как же ты не понимаешь!? - стараясь вкладывать как можно больше жалости в слова, я уставился прямо в глаза Козлова, хотя надежда на отклик была нулевой. Как можно ждать сострадания человека, выросшего в условиях «каждый сам за себя»? - Это неправильно! Женя, мы воруем у старого человека! Неужели тебе не жалко ее? - Рома, не нарывайся, - Женя напрягся всем телом, каждой косточкой, как кот перед броском, и если бы не драгоценность в руках, уже давно набросился бы на меня. Вот только я не мог понять, злится ли он? Та странная эмоция, проскользнувшая в зелёных глазах, совершенно не была похожа на злость. Скорее безысходность, тихое сожаление, запертое глубоко в душе. - Женя, пожалуйста, давай украдем что-нибудь другое! - Рома, хватит... - Ты представь, как эта бабушка... - Да умерла она! - мокрые от волнения пальцы скользнули вверх. Телевизор завалился на бок, попытался зацепиться за Женину куртку, но всё-таки потянулся к полу. Я подался вперёд, зажимая плазму между нашими телами, но Женя, совсем не ожидавший такого исхода, не смог удержаться на ногах, попятился назад и с глухим ударом оказался прижат к стене. Ужасное ругательство сотрясло воздух. Женя согнулся пополам, уткнувшись лбом в мою грудь, и тихонько застонал. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы осознать произошедшее. - Ты в порядке? - стараясь подпереть коленом подставку и устоять на одной ноге, я потянулся к темной макушке, всерьёз переживая за ее состояние. - Прости меня, прости! Я не думал, что так получится! - Да ты вообще не умеешь думать! - снизу раздался сдавленный хрип, и на секунду сердце поразила мысль: вдруг у него что-то сломалось? Я тут же отстранился, слишком небрежно поставил телевизор на пол, позабыв о его ценности, и попытался осмотреть пострадавшего насколько это было возможно. Тогда я ещё не знал ни о травме позвоночника, ни о постоянных головных болях. Не знал, чем может обернуться это вроде бы незначительное столкновение. Женя всегда казался мне каким-то игрушечным, каким-то хлипким. Может, сыграло его телосложение, больше похожее на девчачье. Может, дело было в возрасте - на тот момент ему было всего лишь восемнадцать. Странное чувство, больше похожее на материнский инстинкт - хотя откуда бы ему взяться - сдавливало лёгкие каждый раз, когда Женя бесился, когда наваливался на балконные перила, когда сворачивался калачиком в своей постели. Это мне мешало, сильно мешало, ведь забота о нем была совершенно не моей проблемой. Я чувствовал себя виноватым - не только за то, что ударил его, но и за то, что внутри, где-то глубоко, промелькнула мысль: «Илья бы уже ушёл». А Женя терпел. И от этого становилось ещё стыднее. Заменять Илью Женей я не хотел, а травмировать Женю своей неловкостью тем более. - Может, позвать Лёшу? - неловко переминаясь с ноги на ногу, я склонился над Козловым и аккуратно заправил упавшие на лицо пряди за ухо, чтобы разглядеть полные слез глаза. - Ты чего, Женя? Паника накатила ледяной волной. Не зная, что делать, не понимая, что вообще происходит, я заметался, как напуганный зверёк, пока в голове лихорадочно крутились шестерёнки. Жене больно, значит что-то всё-таки случилось. Что-то случилось, значит надо поскорее отправить его в больницу! Леша убьёт меня, он точно убьёт меня! Может, у Жени просто шок? Сейчас поболит и перестанет. Вылезет синяк да и все. Нет-нет, нельзя так это оставлять. Сейчас синяк, а завтра что? Разрыв селезёнки? - Рома, - чужие пальцы обхватили моё запястье. Я машинально одернул руку, но тут же кинулся к Козлову, в очередной раз осознавая, как провинился перед ним. Однако больше ругаться никто не стал, не было даже замечаний. Пара минут тишины, пара минут тревоги, и вот Женя наконец-то пришел в себя, наконец-то выпрямился, пальцами одной руки массируя поясницу, и взглянул на меня. Он хотел что-то сказать - я видел это по его выражению, - нервно кусал щеки, наверное, вспоминая самые ужасные оскорбления, но в итоге лишь тяжело вздохнул, махнул на меня рукой, мол, дальше сам, и, прошмыгнув в дыру между досками, исчез. Время шло, где-то вдалеке послышались возмущенные возгласы Лёши, а я все не мог сдвинуться с места, будто бы стал свидетелем чего-то совершенно невозможного, чего-то до дрожи страшного. «Она умерла», но окуда он знал? Взгляд снова метнулся к фотографиям. Женщина с улыбкой, старуха с морщинами - они смотрели на меня так спокойно, будто ничего не случилось, а я стоял в их доме с украденным телевизором в руках, и чувствовал, как внутри разрастается липкий, холодный ужас. Откуда он знал про этот дом? Про телевизор? Про то, что она… К горлу подступила тошнота. Схватив телевизор, я в последний раз обернулся, чтобы шепнуть фотографиям тихое «извините». Не знаю, простили они меня или нет, но чувство вины отныне поселилось во мне вместе с ненавистью к деревням, осени и технике. Домой мы ехали в тишине, не играло даже радио.

***

В ту ночь уснуть я не мог долго. Парни были так взволнованны предстоящей сделкой – покупателя удалось найти подозрительно быстро – и так радовались удачному преступлению, что скакали от кухни до комнаты и обратно весь вечер, то пытаясь найти что-то на каждой полочке, то принимаясь дискутировать по поводу предстоящего похода в магазин, да с таким азартом, что каждые пять минут соседи недовольно стучали по батареям. После десяти вечера похолодало ещё сильней, пошел мелкий, мерзкий дождь, но греться на своём матрасе, листая журналы, которые и искали мальчики, я просто не мог. Дышать стало настолько тяжело, что начали болеть лёгкие. Тишина, наконец-то воцарившаяся в нашем убежище, была просто невыносимой. Степа и Алексей скучковались на разобранном диване, уткнувшись в страницы с рекламой купальников. Время от времени они тихонько хихикали, пихая друг друга в бока. Женя ненадолго отрывался от книги, чтоб оценить происходящее уставшим взглядом и с тихим стоном выпрямить спину. Обращать внимание на меня никто не собирался, но то и дело странное ощущение чужого присутствия совсем рядом, почти под боком, заставляло оглядеться. Я чувствовал их раздражение своим поведением, чувствовал осуждение, которое вылилось на меня грубыми замечаниями. Хотелось зарыться под одеяло, закрыть руками уши, зажмуриться до боли в голове. Схватив первую попавшуюся куртку я вылетел из квартиры, слишком громко хлопнув дверью. В сырых, вонючих коридорах было легко найти укромное место, где можно спрятаться, покурить, сосчитать всех тараканов, что выползают из-под соседских дверей, однако ноги упрямо несли меня к лестничному пролёту, мимо поломанных ящиков для писем к покосившейся двери общего балкона. Ветер ударил в лицо, свежий воздух наполнил каждую жилку, только вот легче не стало. Я попытался устроиться на подоконнике, слишком быстро замёрз и, в итоге оперевшись на ржавые перила, уставился во двор, на темные окна соседнего дома, на бегающих меж машин кошек. «Да умерла она». А если Женя сам убил её? Я дёрнул головой, пытаясь отбросить столь ужасные мысли. Нет-нет, это невозможно. Разве может Женя, способный жалеть даже мёртвой мухе, кого-то убить? Разве может вернуться в дом, где совершил ужасное поступление, чтобы украсть несчастный телевизор? Это просто не укладывалось в голове. В Нижней России каждый третий хоть раз в жизни убивал, каждый второй делал это несколько раз. Смерти стали нормой, появляющейся в каждом выпуске новостей. Да им и внимания уже особо не уделяли, разве что мариновали в полупустых папках для документов и списывали за истечением срока давности. Иногда убивали из-за денег, иногда из чувства мести, иногда по пьяни, в драках и семейных ссорах. Нам, Верхним, эти страшные истории были чужды. Нет, у нас тоже убивали, однако делали это аккуратнее, красивее, предпочитая пулевое ранение в сердце. Нижние же нередко поражали своей жестокостью, порой переходящей все границы. И неужели эта жестокость поразила Женю? Неужели очернила его сердце настолько, чтобы вернуться в дом жертвы без зазрения совести? - Эй, - я вздрогнул, инстинктивно делая шаг назад, и слишком поздно сообразил, что перила едва достают до пояса. Вся жизнь пронеслась перед глазами, как вдруг тепло чужого тела прижалось к груди. Я обхватил плечи Жени так крепко, что он зашипел, однако отпустить не смог - вместо этого подался вперёд, прижимая бедного Козлова к стене. Страдать от моих рук ему пришлось еще долго. - Тише ты! - Женя пихнул меня, вновь хватаясь за поясницу, а я лишь неловко ойкнул вместо извинений. Где-то вдалеке гудели дороги, носились люди, кричали птицы. Время шло, даже не зная о существовании балкона на восьмом этаже, а мы все стояли и стояли, словно приклеенные друг к другу. Мне вдруг стало тепло. Так тепло, будто бледнеющая луна вдруг сменилась солнцем, обдавая спину своими горячими лучами. Так тепло, будто вокруг возвышались пальмы тропических островов, а не бетонные стены. - Чего ушёл? - подцепив трясущимися пальцами собачку, Женя одним лёгким движением застегнул молнию на моей куртке и усмехнулся. - Лёша разозлился. Переживает за нее так, будто она может развалиться от любого движения. Я опустил голову и с удивлением обнаружил, что действительно стою в куртке Алексея. Надо ж было схватить именно её... - Я случайно. - Да ладно, - Козлов небрежно махнул рукой, - хрен с ним, переживёт, - и снова замолк. - Ты прости меня, - восприняв это молчание, как призыв к действию, я решился на первый ход. Извиняться меня учили с самого детства. По всем правилам нужно было стыдливо опустить голову, словно провинившийся ребёнок, потоптаться на месте, даже всплакнуть, но я уставился на лицо Жени, ни один мускул которого не посмел дернуться. «Ничего не чувствую, я ничего не чувствую» - нет, не ври, у тебя совсем не получается. - Я не в обиде, - но почему тогда разозлился? Почему чуть не расплакался? - По-моему это неправда. - С чего ты взял? - С того, как ты отреагировал, - Женя нахмурился, взглянув на меня с лисьим подозрением, и пожал плечами, видимо, решив оставить свои эмоции на моей совести. А совесть моя все не могла найти покоя. - Откуда ты знаешь? - Что? - Что её нет, - и тут Козлов сдался, как будто резко уменьшился, развалился. Не знаю, что творилось тогда в этой русой - «Вообще-то это каштановый!» - голове, но лицо его наконец-то оживилось. Брови вскочили к самому лбу и тут же съехали к переносице, видимо так и не определившись с эмоцией. Я с неподдельным интересом наблюдал, как Женя пытается подобрать слова, и уже было приготовился услышать ложь, но ответ его с первой буквы показался самой настоящей правдой. - Она моя бабушка, - бабушка? Подробностей его личной жизни я не знал, однако Степа однажды обмолвился о смерти старшего Козлова и каком-то таинственном приюте. Женя, вроде как, не страдал синдромом «неполноценного ребенка», не косился печальным взглядом на детей в компании родителей да и в целом не был похож на сироту, так что вопрос о его воспитании долгое время оставался для меня открытым. Бабушка, значит, Степа соврал мне? Значит, у Жени все-таки были родственники: отец, бабушка… А как же мама? Перед глазами мелькнуло незнакомое лицо в обрамлении черной рамки. - А та женщина на фото?.. - Моя мать.