Наследник

Часть 1. Особняк на окраине Они торчали здесь уже четвёртые сутки. Особняк принадлежал старым слизеринцам, которые когда-то дружили с Лестрейнджами, а теперь доживали свой век в обществе портретов и плесневелых книг. Задание было простым до скрежета зубов: выследить шпиона Ордена, который по слухам крутился в этих кругах. Сидеть и ждать, пока он появится. Беллатриса ненавидела ждать. — Я сойду с ума, — прошипела она, когда они в очередной раз остались вдвоём в гостиной после ужина. — Если этот старый хрыч ещё раз предложит мне чай с бергамотом, я прокляну его так, что родня не соберёт. Люциус стоял у камина, глядя на огонь. В отблесках пламени его светлые волосы казались рыжеватыми, черты лица — мягче, почти живыми. — Терпение, Белла. Завтра встреча. Если информация верна, Тонкс появится. При упоминании имени Беллатриса дёрнулась. Тонкс. Муж Андромеды. Муж её сестры, которую она когда-то обожала, а теперь выжгла из сердца. Почти выжгла. — Хорошо бы, — процедила она. — Я хочу сама его пытать. — Ты всегда хочешь пытать сама. — А ты всегда стоишь в стороне и смотришь. Люциус обернулся. В серых глазах мелькнуло что-то — не обида, скорее любопытство. — Ты предпочла бы, чтобы я пачкал руки? — Я предпочла бы, чтобы ты хоть раз показал, что ты живой. — Она шагнула ближе. — А не эта ледяная статуя, которой все восхищаются. — Ты считаешь меня ледяной статуей? — Я считаю, что ты боишься. — Беллатриса смотрела ему прямо в глаза. — Боишься показать, что ты не только аристократ, но и мужчина. Со своими желаниями. Со своими... слабостями. Повисла тишина. Слишком густая. Слишком опасная. — Ты не знаешь моих желаний, — тихо сказал Люциус. — Знаю. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было всё безумие Блэков. — Я вижу, как ты смотришь на меня. Как задерживаешь взгляд на секунду дольше, чем нужно. Как дышишь чаще, когда я рядом. Люциус молчал. — Скажи, что я ошибаюсь. — Беллатриса сделала ещё шаг. Теперь между ними был только воздух, который плавился от напряжения. — Скажи, и я уйду. — Ты не ошибаешься. Шепот. Почти неслышный. Но она услышала. — Тогда почему ты молчишь? — выдохнула она. — Почему притворяешься, что ничего нет? — Потому что есть вещи, о которых нельзя говорить вслух. — Он поднял руку, коснулся её лица — осторожно, кончиками пальцев. — Потому что есть люди, которых мы можем разрушить. — Цисси. — Да. Беллатриса закрыла глаза. Прижалась щекой к его ладони. — Я люблю её, — прошептала она. — Ты знаешь. Я люблю её больше жизни. Она моя кровь. — Знаю. — И я схожу с ума по тебе. — Голос дрогнул. — Я ненавижу себя за это. Но ничего не могу сделать. — Я тоже. Они стояли так, не двигаясь. Огонь трещал в камине. Где-то в особняке пробили часы. — Тогда к чёрту, — вдруг сказала Беллатриса, открывая глаза. — К чёрту правильную жизнь. К чёрту долг. К чёрту всё. Она схватила его за отвороты мантии и притянула к себе. Часть 2. Точка невозврата Поцелуй был отчаянным. Никакой нежности — только голод, накопленный за месяцы взглядов и полунамёков. Люциус вжал её в стену, целуя так, будто хотел выпить душу. Беллатриса царапала его спину, кусала губы, задыхалась. — Я хочу тебя, — выдохнула она между поцелуями. — Прямо здесь. Сейчас. — Белла, здесь могут... — Плевать. Она рванула его рубашку — пуговицы брызнули в стороны. Люциус застонал, подхватил её на руки, понёс к дивану. Они падали на подушки, сплетаясь телами, срывая друг с друга одежду. Никаких «осторожно», никаких «подожди». Только жадные руки, только горячее дыхание, только эта дикая, невозможная страсть, которую они так долго душили в себе. Когда он вошёл в неё, Беллатриса закричала. — Тише, — прошептал он, зажимая ей рот поцелуем. — Тише, моя безумная. — Не могу. — Она впивалась ногтями в его спину, выгибалась навстречу. — Ты... ты слишком... — Что? — Хорошо. Слишком хорошо. Я не знала, что так бывает. Люциус двигался медленно, мучительно медленно, глядя ей в глаза. — Я тоже не знал. Он целовал её грудь, живот, бёдра, а она стонала, металась, теряла голову. В какой-то момент Беллатриса заплакала — не от боли, от переполнявших её чувств. — Люциус... — шептала она сквозь слёзы. — Люциус, что мы делаем? — Живём, — отвечал он, не останавливаясь. — Впервые в жизни — живём. Потом они лежали в темноте, и она гладила его по груди, а он перебирал её волосы. — Я никогда не думала, что смогу так, — тихо сказала Беллатриса. — Что кто-то сможет пробить эту броню. — Ты тоже пробила мою. — И что теперь? — Не знаю. — Ты вернёшься к ней. — Это не было вопросом. — Завтра вернёшься, и будешь пить с ней чай, и целовать её в щёку, и притворяться, что ничего не было. — А ты вернёшься к Рудольфусу. — Рудольфус не в счёт. — Она горько усмехнулась. — Рудольфус никогда не был в счёте. Я вышла за него, потому что Лорд сказал. Потому что так надо. Потому что мне всё равно было, за кого. — А теперь? — А теперь мне не всё равно. — Она приподнялась на локте, посмотрела на него. В полумраке её глаза горели. — Теперь я хочу быть только с тобой. — Белла... — Знаю. Нельзя. — Она уткнулась лицом ему в плечо. — Но хоть эту ночь не отнимай. Дай мне помечтать, что мы просто мужчина и женщина. Не Пожиратели, не родственники по браку. Просто мы. Люциус обнял её крепче. — Хорошо. Сегодня — просто мы. Они молчали долго. Слушали дыхание друг друга. — Люциус? — М? — Ты её любишь? Он не ответил сразу. Пальцы продолжали перебирать её волосы. — Да, — сказал наконец. — Люблю. И это самая большая боль. — Почему? — Потому что я люблю её нежно. Спокойно. Как любят свет. А тебя... — Он замолчал, подбирая слова. — Тебя я люблю как огонь. Как безумие. Как что-то, что сожжёт меня дотла. — И что хуже? — Не знаю. — Он поцеловал её в макушку. — Знаю только, что без вас обеих я не смогу дышать. Беллатриса закрыла глаза. — Тогда мы все сгорим, Люциус. Ты, я, она. Мы все. — Знаю. — И ничего не можем сделать. — Ничего. Так они и лежали — двое обречённых, обнявшись в темноте, зная, что утро принесёт только ложь и новые раны. Часть 3. Утро На рассвете Беллатриса исчезла. Люциус проснулся от холода — её половина постели остыла. На подушке лежала записка, накарябанная её летящим почерком: «Люциус. Спасибо за эту ночь. Я сохраню её в самом тёмном углу души, где даже Лорд не найдёт. Прости меня перед Цисси. Не словами — делом. Сделай её счастливой. А я буду смотреть со стороны и ненавидеть себя. Твоя навсегда, даже если ты об этом не просил. Б.» Он сжёг записку, глядя, как сворачивается пергамент в огне. Через час они встретились за завтраком. Беллатриса улыбалась, пила чай, обсуждала с хозяевами погоду. Никто бы не догадался, что этой ночью она кричала под ним. Они выполнили задание. Взяли Тонкса через два дня. Беллатриса пытала его лично и не дрогнула. А потом начались месяцы тайных встреч. Месяцы лжи. Месяцы, которые привели к той самой осени в кабинете Малфой-мэнора, когда она сказала: «Я опоздала на две недели». Настоящее время. Ключи и прощание. Константин сидел на полу в кабинете Люциуса и читал старые письма. Он нашёл их в тайнике за портретом прапрадеда — стопка, перевязанная чёрной лентой. Беллатриса — Люциусу. Десятки писем, которые отец так и не решился уничтожить. Самое последнее было датировано маем 1981 года — за пару недель до его рождения. «Константин, сын мой. Если ты читаешь это — меня уже нет. Значит, Лорд узнал. Или Рудольфус. Или просто сердце не выдержало. Я никогда не жалела о той первой ночи. Никогда. Даже зная, что это убьёт Цисси, если она узнает. Потому что впервые в жизни я была живой. По-настоящему живой. Не оружием, не слугой, не безумной куклой — женщиной. Твой отец подарил мне это. Но я жалею о том, что не смогла тебя защитить. Что оказалась слишком слабой перед Лордом. Что отдала тебя в приют, как ненужную вещь. Знай одно: ты не брошен. Ты желанен. Я приходила к тебе ночью, когда тебе было полгода. Сидела на холодном полу, целовала твои пальчики, обещала вернуться. Я связала тебе одеяльце — кривое, нелепое, но с любовью. Надеюсь, оно согревало тебя хоть немного. Я люблю тебя. Люблю так, как не умела любить никого. И буду любить даже после смерти. Твоя мать, Беллатриса. P.S. Кольцо, что на тебе — ключ к сейфу в Гринготтсе. Там твоё наследство. Если захочешь узнать правду — прочтёшь мои дневники. Если нет — сожги. Я пойму.» Константин сидел в тишине, сжимая пожелтевший пергамент, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. В комнату вошёл Гарри. Остановился в дверях, увидел письмо, слёзы — и молча сел рядом, обнял. — Она тебя любила, — тихо сказал он. — Я знаю. Теперь знаю. Зелёное пламя в камине заставило их обернуться. Люциус Малфой вышел из огня, держа в руках бархатный мешочек. Он выглядел постаревшим, сломленным. Нарцисса ушла к Грейнджер, и он остался один в огромном особняке. — Константин. — Голос его звучал глухо. — Я принёс это. Он протянул мешочек. — Ключи от Малфой-мэнора. От всех дверей. От всех комнат. Включая ту, где жила твоя мать, когда приезжала в гости. Кон замер. — Зачем? — Потому что это твой дом. — Люциус шагнул ближе. — Твоя кровь. Твоё наследие. Я отнял у тебя слишком много. Позволь хоть это вернуть. Кон взял ключи. На ладонь выкатились несколько золотых ключей на цепочке. — Там всё, что осталось от неё, — тихо добавил Люциус. — Вещи. Письма. Фотографии. Я ничего не трогал. Ждал... сам не знаю чего. Теперь знаю — ждал тебя. — Спасибо, — выдохнул Кон. Люциус кивнул и шагнул обратно к камину. — Отец. Люциус обернулся. — Ты придёшь? Когда я пойду туда? Впервые за долгое время в глазах Люциуса мелькнуло что-то живое. — Если позволишь. — Позволю. Зелёное пламя поглотило его. Гарри подошёл к Кону, обнял сзади. — Поехали? — Поехали. Малфой-мэнор встретил их тишиной. Портреты провожали взглядами, но молчали. Комната Беллатрисы оказалась в восточном крыле — небольшая, тёмная, с тяжёлой мебелью и гербами Блэков на стенах. Кон подошёл к туалетному столику. Пудреница. Щётка для волос. Флакон духов. Он открыл его, вдохнул — и ему показалось, что время схлопнулось. Она была здесь. Живая. Настоящая. На кровати лежала шкатулка. Внутри — ещё письма. И одно, с его именем. «Константин. Если ты читаешь это в моей комнате — значит, Люциус сдержал слово. Значит, ты пришёл домой. Я не знаю, каким ты вырос. Надеюсь, красивым. Надеюсь, сильным. Надеюсь, счастливым. Эта комната всегда ждала тебя. Я представляла, как ты будешь здесь играть, как я буду рассказывать тебе сказки на ночь, как научу тебя летать на метле. Мечты глупой женщины, которая выбрала долг, а не любовь. Прости меня за этот выбор. И знай: если бы можно было всё повернуть назад, я бы выбрала тебя. Только тебя. Твоя мама.» Кон уронил письмо и разрыдался. Гарри обнял его, прижал к себе, и они сидели так в пустой комнате, среди призраков прошлого. А в коридоре, за дверью, портрет Беллатрисы — тот самый, что висел здесь всегда — улыбнулся и тихо шепнул: — Спасибо, что пришёл, сынок. Но никто не услышал. Конец флешбека...