Падший ангел

Утро осторожно просочилось сквозь щели плотных госпитальных штор тонким, болезненно-белым маревом. Это был тот особый час, когда город еще не проснулся для суеты, но уже перестал принадлежать теням. За окном расстилался туман, густой и влажный; он бережно облизывал очертания высоких башен, превращая величественную архитектуру в неясные, зыбкие нагромождения камня. Слышно было, как где-то далеко, звонко щебечут птицы и шелестит трава, и этот ритмичный звук казался медленным пульсом самого города.

***

​Кейтлин очнулась от тяжелого забытья не сразу. Сначала к ней вернулись запахи: едкий аромат хлорной извести, стерильная чистота свежих простыней и едва уловимый, горьковатый привкус хвои, который всегда преследовал Вай. ​Она попыталась пошевелиться, и тут же всё её тело отозвалось протестующей болью. Позвоночник, казалось, превратился в зазубренный металлический стержень, а шею заклинило в одном положении. Но Кейтлин даже не поморщилась. Её взгляд был прикован к их сплетенным рукам. ​Пальцы Вай всё еще сжимали её ладонь. За ночь хватка не ослабла — напротив, она стала какой-то отчаянно-осознанной. Кейтлин смотрела, как свет, медленно ползущий по палате, выхватывает детали: темную пыль и глубокие ссадины на костяшках Вай. Этот контраст — тонких пальцев аристократки и огрубевших ладоней дитя улиц — сейчас казался Кейтлин единственной истинной вещью во всем мире. ​Вай дышала. Это было медленное, хриплое движение грудной клетки, которое Кейтлин ловила взглядом, боясь моргнуть. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь бледную, почти прозрачную кожу. В этом утреннем свете Вай выглядела пугающе хрупкой, лишенной своей обычной брони из дерзости. ​Внезапно веки Вай дрогнули. Под тонкими слоями кожи задвигались зрачки. Кейтлин замерла, перестав дышать. Она видела, как сознание возвращается в это измученное тело — неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу темной воды. Вай судорожно вздохнула, её пальцы на мгновение сжались до боли, впиваясь в ладонь Кейтлин. ​Когда она всё же разлепила веки, её взгляд был мутным. Она долго смотрела в потолок, прежде чем медленно повернула голову. ​— Кейтлин?.. — голос был едва различимым треском сухих веток. — Ты... настоящая? ​Кейтлин почувствовала, как внутри неё что-то окончательно надломилось. Она хотела улыбнуться, хотела обнять её, но вместо этого губы сами собой сжались в узкую, гневную линию. Старое доброе воспитание Кирамманов и страх, копившийся все эти часы, вырвались наружу колючим, сухим раздражением. ​— Настоящая, — отрезала Кейтлин, и её голос прозвучал неожиданно резко в тишине палаты. Она не выпустила руку Вай, но её спина выпрямилась, как натянутая струна. — Настолько настоящая, что у меня до смерти затекло всё тело из-за того, что я сижу здесь, в этом Богом забытом кресле, вместо того чтобы... ​Она осеклась, тяжело переводя дыхание. ​— Вай, ты — самая невыносимая, безответственная и упрямая идиотка из всех, кого я когда-либо знала, — Кейтлин говорила быстро, и слова падали, как тяжелые капли дождя. — Прыгнуть под пулю? Ты о чем думала? Ты хоть на секунду представила, что было бы, если бы этот выстрел ушел на пару дюймов правее? Ты думаешь, это героизм? Нет, это глупость. Чистейшей воды безрассудство. Ты не бессмертна, Вай! Как бы сильно ты ни пыталась, ты сделана не из стали! ​Вай смотрела на неё широко открытыми глазами, в которых медленно проступало удивление. Она привыкла к приказам, к крикам врагов, к сарказму, но этот дрожащий, звенящий от ярости голос Кейтлин был для неё чем-то новым. ​— Кейт, я... — Вай попыталась что-то вставить, но Кейтлин не дала ей шанса. ​— Не перебивай меня. Ты заставила меня... — Кейтлин вдруг замолчала. Гнев, который служил ей щитом, мгновенно испарился, оставив её беззащитной перед этим утренним светом. Она опустила голову, и её плечи мелко задрожали. — Ты заставила меня почувствовать себя так, будто у меня вырвали сердце и заставили смотреть, как оно истекает кровью. ​Голос Кейтлин упал до шепота. Она сильнее сжала ладонь Вай, словно проверяя, не исчезнет ли та, если ослабить хватку. ​— Я так сильно за тебя переживала... — выдохнула она, и одинокая слеза сорвалась с её ресниц, упав прямо на забинтованное предплечье Вай. — Я сидела в том архиве и не могла разобрать ни одной строчки, потому что перед глазами было только твое лицо. Бледное. Неживое. Я боялась что ты умрешь...оставишь меня. Не делай так больше. Пожалуйста. Никогда. ​В палате воцарилась тяжелая, густая тишина. Было слышно лишь, как за окном просыпается город. Вай долго молчала, глядя на опущенную голову Кейтлин. В её взгляде уже не было ни боли, ни бреда — только странная, глубокая нежность, которую она так тщательно скрывала даже от самой себя. ​— Ладно, — тихо отозвалась Вай, и её пальцы нежно погладили тыльную сторону ладони Кейтлин. — Ладно, Кейт. Клянусь... в следующий раз я сначала спрошу твоего разрешения, прежде чем подставляться. ​Она сделала паузу и добавила совсем тихо: — Извини, что напугала. Я не думала, что... что это так сильно по тебе ударит. ​Кейтлин подняла на неё глаза — покрасневшие, полные боли и решимости. — Теперь ты знаешь. ​Они снова замолчали. Пилтовер за окном окончательно ожил, туман рассеялся, открывая вид на сияющие башни, которые теперь казались Кейтлин лишь декорацией. Единственным, что имело значение, была эта койка и тепло руки, которая наконец-то перестала дрожать. Вай некоторое время молчала, вглядываясь в лицо Кейтлин так пристально, словно пыталась запомнить каждую черточку, каждую новую морщинку усталости, появившуюся за эту бесконечную ночь. Она видела, как дрожат губы Кейтлин, как та отчаянно пытается вернуть себе маску невозмутимости, и это зрелище отозвалось в груди Вай странной, тягучей болью — куда более острой, чем рана в плече. ​— Иди сюда, — негромко, но властно произнесла Вай. ​Кейтлин на мгновение замерла, недоуменно вскинув брови, но Вай, не давая ей опомниться, потянула её за руку на себя. Сопротивляться было бесполезно — даже сейчас, слабая и изломанная, Вай обладала той животной, магнетической силой, которой Кейтлин не могла противостоять. ​Кейтлин неловко подалась вперед, и Вай, чуть сдвинувшись на узкой койке и шипя от резкой боли в простреленном плече, освободила немного места. ​— Подвинься ближе. Ты сейчас свалишься с этого табурета от усталости, а я не хочу звать медсестер, чтобы они соскребали тебя с пола. ​Когда Кейтлин присела на самый край кровати, Вай медленно подняла здоровую руку. Её движения были тягучими, осторожными, как у человека, который боится спугнуть редкую птицу. Она коснулась щеки Кейтлин — сначала едва ощутимо, кончиками пальцев, стирая оставшийся след угольной пыли и соленую дорожку слез. Кожа Вай была горячей, грубой от мозолей, но это прикосновение было пропитано такой неожиданной мягкостью, что Кейтлин непроизвольно прикрыла глаза, прижимаясь к этой ладони. ​Затем Вай запустила пальцы в темные волосы Кейтлин, неторопливо распутывая узлы, запутавшиеся за ночь. Она действовала методично и нежно, перебирая пряди, пока не нашла затылок. Мягко, но уверенно она притянула Кейтлин к себе, заставляя её опустить голову ей на грудь — на здоровое плечо. ​— Просто замолчи на минуту, ладно? — прошептала Вай прямо ей в макушку. — Твой мозг сейчас взорвется от всех этих мыслей. Послушай, как бьется мое сердце. Слышишь? Оно на месте. Я жива, помнишь? ​Кейтлин замерла, уткнувшись носом в больничную сорочку Вай. Она чувствовала мерные, тяжелые удары сердца под ребрами — живой, упрямый ритм, который не смогли остановить ни пули, ни яд Пилтовера. Рука Вай продолжала лениво и успокаивающе поглаживать её по волосам, переходя на шею и задерживаясь там, где пульсировала жилка. ​Это было странное, почти интимное чувство — защищенность. Здесь, в стенах госпиталя, когда весь их привычный мир рушился, Кейтлин вдруг поняла, что самым безопасным местом во всем Рунтерре для неё был этот узкий пятачок пространства между плечом и ключицей Вай. ​Вай прижалась щекой к волосам Кейтлин, глубоко вдыхая её запах. В этом жесте не было вызова или игры — только усталая потребность в физической близости, в подтверждении того, что они обе пережили эту ночь. Она чувствовала, как напряжение постепенно покидает плечи Кейтлин, как та обмякает, наконец-то позволяя себе быть слабой. ​— Больше не прыгай под пули, — глухо повторила Кейтлин в ткань её сорочки, но теперь в её голосе не было гнева. Только тихая, измученная просьба. ​— Обещаю, — Вай прикрыла глаза, продолжая медленно вести пальцами по её затылку. — Но только если ты пообещаешь иногда выходить из своих архивов на свет. Это начинает меня пугать. ​Кейтлин издала слабый звук, похожий на тихий смешок, и Вай почувствовала, как та наконец-то расслабилась окончательно, доверчиво приникнув к ней всем телом. В палате стало совсем тихо, и только золотистые пылинки танцевали в лучах утреннего солнца, празднуя их маленькую, хрупкую победу над смертью. Вай продолжала медленно перебирать темные, шелковистые пряди волос Кейтлин, чувствуя, как та окончательно затихла, доверчиво прижавшись к её плечу.

***

В этой тишине, нарушаемой лишь мерным писком мониторов, мысли Вай потекли в ту сторону, куда она обычно боялась заглядывать — в самое начало. ​Она смотрела на бледный профиль Кейтлин, на её закрытые веки с сеточкой усталости, и в памяти вдруг всплыл тот самый первый день. ​Их первая встреча в мастерской. ​Вай тогда была колючей, взвинченной, как перетянутая гитарная струна. Кейтлин вошла в её мир — мир железа, масла и вечной борьбы — как нечто совершенно инородное. Она была похожа на хрупкую фарфоровую статуэтку, которую случайно забыли в кузнице. Идеальная осанка, этот взгляд «свысока», в котором Вай поначалу видела лишь аристократическое пренебрежение, и безупречный, накрахмаленный воротничок. ​Вай помнила, как её тогда захлестнула странная, непонятная злость. Ей хотелось сломать эту идеальность. Хотелось увидеть, как Кирамман споткнется, как испачкает свои белые манжеты в заунской копоти, как в её глазах промелькнет страх. ​«Я ведь никогда её не ненавидела...» — осознание ударило Вай под дых, тише, но ощутимее, чем пуля. ​Она вспомнила, как специально грубила, как бросала едкие замечания и нарочно вела себя вызывающе, стоило лишь Кейтлин появиться в дверях. Сейчас, чувствуя тепло её тела, Вай понимала горькую правду: вся эта бравада была лишь криком о внимании. Кейтлин была так занята своими артефактами, своей историей и своим Пилтовером, что Вай казалось — для неё она лишь очередной «проект», интересный экземпляр из нижнего города, требующий изучения. ​Ей просто хотелось, чтобы эти внимательные синие глаза смотрели на неё, а не на мертвые куски пергамента. Пусть со злостью, пусть с возмущением, но — на неё. Она провоцировала её, чтобы почувствовать себя живой в глазах этой недосягаемой женщины. Каждая их перепалка была для Вай своего рода танцем на краю пропасти, способом заставить Кейтлин выйти из своей «стеклянной башни» и коснуться реальности. Грязной, сложной, настоящей реальности. ​«И посмотри, чего ты добилась, Вай», — подумала она, глядя на испачканные чернилами пальцы Кейтлин. ​Кейтлин испачкалась. Она спустилась со своего пьедестала, провела ночь в пыли и слезах, и всё ради того, чтобы удержать Вай на этом свете. Та идеальная Кирамман из воспоминаний теперь казалась Вай бледной тенью по сравнению с этой живой, измученной женщиной, которая спала на её плече. ​«Первое впечатление...» — Вай усмехнулась про себя. — «Я думала, что ты — просто красивая картинка, которую нужно испортить, чтобы увидеть, что под ней. А оказалось, что под ней — самое чистое золото, которое я когда-либо видела». ​Она почувствовала, как Кейтлин во сне чуть слышно вздохнула и плотнее прижалась к ней, инстинктивно ища защиты. Сердце Вай пропустило удар. Все эти годы она была щитом для Зауна, для сестры, для тех, кто слабее. Но сейчас, впервые в жизни, ей не хотелось быть щитом. Ей хотелось быть той, кого защищают. ​Вай прикрыла глаза, позволяя себе эту секундную слабость. Она знала, что как только Кейтлин проснется, им придется снова стать серьезными, решать проблемы и играть свои роли. Но здесь, в утреннем свете, окутанном запахом лекарств и весеннего тумана, Вай наконец призналась себе в том, что знала с самой первой секунды их встречи в той мастерской. ​Она не хотела ломать Кейтлин. Она хотела, чтобы Кейтлин её заметила. И теперь, когда это наконец произошло, пути назад больше не было. ​

***

Солнце лениво переползало по белой стене палаты, превращая острые лучи в широкие, теплые полосы золота. В воздухе кружились пылинки, а тишина стала такой густой, что казалась почти осязаемой. Для Вай и Кейтлин время застыло — те два часа, что они провели в зыбком, целительном сне, стали необходимой передышкой в мире, который не привык давать пощады. ​Кейтлин всё так же дремала, уткнувшись носом в плечо Вай, а та, вопреки ноющей боли, не шевелилась, оберегая этот покой. Но идиллия Пилтовера всегда заканчивается под деловитый стук каблуков. ​Резкий, бодрый скрип двери и шелест накрахмаленного халата ворвались в полумрак палаты без предупреждения. ​— Доброе утро! Или, судя по положению солнца, уже добрый день, — голос доктора прозвучал громом среди ясного неба. ​Кейтлин подскочила так, словно под ней сработал хекстековый разряд. Она мгновенно отстранилась от Вай, лихорадочно поправляя растрепавшиеся волосы и пытаясь разгладить измятый воротник платья. Её щеки в мгновение ока вспыхнули ярким пунцовым цветом, который никак не вязался с образом ледяной аристократки. ​— Доктор! Здравствуйте...я...я просто... — Кейтлин запнулась, судорожно ища предлог, почему она спит на плече у пациентки. ​Вай, в отличие от неё, не подскочила, но тоже заметно напряглась. Она поспешно отвела взгляд в сторону окна, подозрительно внимательно разглядывая шпиль соседнего здания, хотя её уши, кончики которых предательски покраснели, выдавали её с потрохами. ​Доктор - пожилой мужчина с проницательным взглядом, замер на пороге. Он медленно перевел взгляд с пунцовой Кейтлин на хмурую Вай, и в уголках его глаз прорезались лукавые морщинки. ​— Не извиняйтесь, мисс Кирамман. В медицине присутствие близкого человека порой эффективнее любого морфия, — он кашлянул, скрывая усмешку, и подошел к кровати с планшетом. — Но, судя по тому, как активно вы обе смущаетесь, показатели пульса у нашей пациентки сейчас зашкаливают. ​Вай издала невнятный звук, похожий на ворчание. — Док, давайте к делу. Когда вы меня отсюда выпишете? Терпеть не могу этот запах стерильности. ​Доктор внимательно осмотрел повязку на плече, проверил записи на мониторе и удовлетворенно кивнул. ​— Вы удивительно живучи. Видимо, заунская закалка в сочетании с... — он мельком взглянул на Кейтлин, — качественным уходом творят чудеса. Лихорадка ушла, рана чистая. Держать вас здесь больше нет смысла — только место занимаете. ​Кейтлин, всё еще не до конца справившись с румянцем, сделала шаг вперед. — Вы её выписываете? Но она ведь еще так слаба. ​— Именно поэтому, — доктор серьезно посмотрел на Кейтлин, — я выписываю её под строгий домашний режим. Ей нужны перевязки, покой и нормальная еда. Никаких драк и никакого оружия в руках, хотя бы в ближайшие несколько дней. ​Кейтлин облегченно выдохнула, но тут же нахмурилась. — Я справлюсь с перевязками. И я прослежу, чтобы она не сбежала на улицу раньше времени. — Отлично, — Доктор начал что-то отмечать у себя в блокноте, — Я сделаю записи, всё оформлю, и вы свободны. ​Когда доктор вышел, в палате воцарилась другая тишина — заряженная предвкушением и легким беспокойством. Вай посмотрела на Кейтлин, и на её лице расплылась широкая, наглая улыбка. ​Кейтлин вздохнула, поправляя манжеты, но в её глазах мелькнула нежность, которую она больше не могла скрывать. — Молчи, Вай. Молчи и дай мне собрать твои вещи. Нам предстоит очень длинная неделя.

***

Подготовка к выписке заняла куда больше времени, чем Кейтлин рассчитывала. Пока Вай, ворча на медсестер, пыталась самостоятельно натянуть свою старую куртку, Кейтлин методично складывала её немногочисленные вещи в небольшую сумку. ​Каждое прикосновение к вещам Вай — грубым тканям, потертой коже, бинтам — отзывалось в Кейтлин странным эхом. Она смотрела на свои руки, и вспоминала тот день, когда впервые увидела Вай. ​Тогда, в полумраке мастерской, Кейтлин испытала не просто неприязнь — это была почти физическая ненависть. Вай воплощала в себе всё, что Кейтлин учили презирать: хаос, неконтролируемую агрессию, грубость и полное отсутствие дисциплины. Вай была для неё олицетворением той самой заунской «грязи», которая, по мнению верхушки Пилтовера, только и ждала момента, чтобы разрушить их идеальный порядок. Кейтлин злилась на её наглые ухмылки, на то, как Вай намеренно сокращала дистанцию, как она обесценивала всё, что было дорого Кейтлин. ​Но сейчас, складывая поношенные перчатки Вай, Кейтлин понимала, как сильно она ошибалась. Ненависть была лишь щитом. Кейтлин ненавидела в Вай то, чего боялась в себе — первобытную честность и способность чувствовать так остро, что это перехватывает дыхание. Её мнение изменилось не в один момент, а слой за слоем, как при реставрации старой картины. Она увидела за грубостью — преданность и желание помогать близким, за яростью — боль, а за ухмылками — отчаянную потребность быть понятой.

***

​— Эй, Кейт, ты там уснула над моими носками? — голос Вай вырвал её из раздумий. ​Выход из госпиталя показался им обеим триумфом. Когда тяжелые стеклянные двери разъехались, Вай на мгновение замерла на верхней ступеньке крыльца. ​Она закрыла глаза и сделала глубокий, жадный вдох. Воздух Пилтовера, хоть и пропитанный запахом озона и дымом фабрик, после стерильной, удушающей чистоты палаты казался ей самым изысканным парфюмом. В нем была жизнь. В нем была свобода. ​— Черт... — выдохнула Вай, и на её лице отразилось почти блаженное выражение. — Я уже забыла, что мир не пахнет хлоркой. ​Она чуть покачнулась — ноги всё еще были ватными, а голова кружилась от обилия кислорода. Кейтлин тут же оказалась рядом, крепко перехватив её под локоть. ​— Осторожнее, — тихо сказала она. — Ты еще не готова к забегам по дороге. ​Вай не стала отстраняться. Напротив, она чуть сильнее оперлась на плечо Кейтлин, чувствуя, как прохладный утренний ветер шевелит её волосы. Солнце, уже поднявшееся высоко, припекало затылок, и Вай на мгновение подставила лицо его лучам. ​— Посмотри на это, — Вай кивнула в сторону оживленной улицы, где сновали кэбы и спешили по делам люди. — Пилтоверу плевать, Кейт. Я чуть не сдохла, а здесь жизнь так и кипит. ​— Город живет своей жизнью, Вай, — Кейтлин осторожно вела её вниз по ступеням к подогнанному закрытому экипажу. — Но это не значит, что то, что мы сделали, не имело значения. ​Вай посмотрела на Кейтлин — на её сосредоточенное лицо, на то, как бережно она придерживает её за талию, помогая сесть в экипаж. В этом взгляде уже не было прежней настороженности. ​— Имело значение то, что ты пришла, — негромко произнесла Вай, когда они наконец оказались в мягком полумраке кабины. ​Кейтлин ничего не ответила, лишь плотнее закрыла дверцу, отгораживая их от шума внешнего мира. Экипаж тронулся, мерно покачиваясь на рессорах. Они ехали вниз, в сторону мостов, туда, где Пилтовер медленно перетекал в Заун. Мерный стук копыт по брусчатке в замкнутом пространстве экипажа звучал как удары метронома, отсчитывающего секунды их нового, странного перемирия. За окном нарядные белые фасады Пилтовера постепенно сменялись более грубым камнем, а воздух, проникающий в приоткрытое окно, становился тяжелее, наполняясь запахом гари и сточных вод. ​Вай сидела, откинув голову на мягкую обивку, и наблюдала за Кейтлин. Та сидела напротив — прямая, как натянутая струна, со сложенными на коленях руками. В полумраке кабины её профиль казался высеченным из мрамора, но дрожащие ресницы выдавали внутреннее смятение. ​— Ты ведь всё еще злишься, — негромко произнесла Вай, нарушая затянувшуюся тишину. Это был не вопрос, а утверждение. — За то, что я не дала тебе закончить погоню. За то, что подставилась. За то, что я вообще существую в твоем идеальном мире. ​Кейтлин медленно повернула голову. Её синие глаза встретились с серыми глазами Вайолет. ​— Я не злюсь, Вай. Я... — она замялась, подбирая слова с той же тщательностью, с какой реставрировала древние свитки. — Я пытаюсь понять. Почему ты всегда выбираешь самый болезненный путь? Ты бросаешься в огонь, даже не проверив, есть ли у тебя вода. ​Вай слабо усмехнулась, поморщившись от внезапного укола боли в плече. — В моем мире, Кекс, если ты будешь проверять наличие воды, тебя сожрут еще до того, как ты найдешь кран. Ты думаешь, я это делаю ради удовольствия? ​— Я думаю, ты делаешь это, потому что не веришь, что кто-то может стоять за твоей спиной, — Кейтлин подалась вперед, — Знаешь, когда я впервые увидела тебя в той мастерской... я ведь действительно тебя презирала. Ты казалась мне воплощением хаоса. Человеком, который разрушает всё, к чему прикасается. ​Вай отвела взгляд к окну, где проплывали ржавые конструкции моста. — Справедливо. Я и сама так о себе думала. ​— Но я ошибалась, — голос Кейтлин смягчился, стал тише. — Я видела, как ты смотришь на тех, за кого борешься. Ты не разрушаешь, Вай. Ты защищаешь. Просто твой способ защиты... он такой же яростный, как и ты сама. И я возненавидела тебя сначала не за твою грубость. А за то, что ты заставила меня сомневаться во всём, чему меня учили. Ты заставила меня увидеть, что закон и справедливость — это не всегда одно и то же. ​Вай снова посмотрела на неё. В её взгляде было столько неприкрытой уязвимости, что Кейтлин на мгновение перехватило дыхание. ​— А я ведь тоже тебя провоцировала, — призналась Вай, и её пальцы начали нервно перебирать край куртки. — Ты была такая... правильная. Такая чистая. Мне хотелось тебя задеть, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня не как на «объект исследования» или «осужденную». Мне хотелось, чтобы ты разозлилась. Чтобы ты проявила хоть какую-то живую эмоцию по отношению ко мне. ​— У тебя получилось, — Кейтлин слабо улыбнулась, и эта улыбка была полна печали и понимания. — Ты добилась своего. Я никогда в жизни не чувствовала столько... всего сразу. ​— Прости, что заставила тебя плакать, — негромко сказала Вай, вспоминая утро в палате. — Я видела твои глаза, когда проснулась. Больше не надо. Тебе не идет. — Тогда не давай мне повода, — ответила Кейтлин, глядя прямо ей в глаза. — Теперь мы едем к тебе. И на ближайшие дни, ты — мой самый важный проект. И поверь мне, как реставратору: я не успокоюсь, пока не приведу тебя в идеальный порядок. ​Вай хрипло рассмеялась, чувствуя, как тяжесть, давившая на грудь последние сутки, наконец начинает отступать. — Ну, удачи тебе, Кирамман. Я — самый безнадежный экспонат в твоей коллекции.

***

​Экипаж въехал в густую тень нижних уровней. Солнечный свет Пилтовера сменился зеленоватым мерцанием неоновых ламп, но в этой тесноте и полумраке им обеим впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно. Экипаж уже миновал пограничные посты, отделяющие вылизанные проспекты Верхнего города от извилистых артерий Нижнего. Воздух в кабине стал заметно тяжелее, в нем появился характерный привкус меди, влажного камня и той специфической пряности, что всегда висела над сточными каналами. Пилтовер с его стерильным солнцем остался где-то там, наверху, скрытый за слоями смога и железных перекрытий. ​Вай, до этого сидевшая неподвижно, вдруг повела носом, жадно втягивая воздух, проникающий в щель окна. Она выглядела изможденной, но в ее взгляде появилось что-то живое, когда колеса застучали по знакомым выбоинам мостовой. ​— Слушай... — негромко позвала она, и её голос прозвучал с хриплой надеждой. ​Кейтлин, которая в этот момент сосредоточенно пересчитывала ампулы с обезболивающим, мгновенно вскинулась. — Тебе плохо? Плечо? Нужно остановиться и позвать врача? ​— Остынь, — Вай слабо усмехнулась, прижимая здоровую руку к пустому животу. — Плечо ноет, но мой желудок сейчас начнет переваривать сам себя. В этой стерильной коробке меня кормили какой-то серой жижей, которая по вкусу напоминала мокрый картон. Я больше так не протяну. ​Она кивнула в сторону мутного окна. Они как раз проезжали мимо покосившегося здания, на первом этаже которого горел теплый янтарный свет. Над входом болталась вывеска с изображением пухлой булки. ​— Давай притормозим? Тут за углом кафе-пекарня моей знакомой. Купишь нормальной еды? А то я боюсь, что до квартиры доедет только моя куртка, а я просто исчезну. ​Кейтлин на мгновение замешкалась. Её аристократическое воспитание и строгий регламент безопасности протестовали против остановок в сомнительных переулках, но вид изможденной Вай, чьи впалые щеки наконец начали розоветь от близости дома, заставил её сдаться. ​— Хорошо. Сиди тихо и не вздумай шевелиться, — строго произнесла Кейтлин, поправляя жакет и проверяя, плотно ли закрыты двери. — Если я вернусь и увижу, что ты пыталась выйти из экипажа, я прикую тебя к сиденью наручниками. Поняла? ​Вай замерла, и в её серых глазах вспыхнул тот самый знакомый, невыносимый огонек дерзости, который Кейтлин когда-то принимала за чистую ненависть. Она медленно откинулась на мягкую спинку сиденья и, несмотря на бледность, расплылась в тягучей, ленивой ухмылке. ​— Ого... Кирамман, — протянула она, понизив голос до хриплого шепота. — Наручники? Я и не знала, что у тебя такие... специфические методы воспитания. Если ты так хотела поиграть в строгого надзирателя, могла бы просто сказать. Тебе бы пошла кожаная фуражка. ​Кейтлин почувствовала, как кровь мгновенно прилила к лицу, окрашивая даже уши в ярко-розовый цвет. Она открыла рот, чтобы возмутиться, но, встретившись с лукавым взглядом Вай, лишь раздраженно фыркнула и поспешно выскочила из экипажа, громко хлопнув дверцей. ​Через десять минут она вернулась, неся бумажный пакет, от которого исходил божественный аромат сливочного масла, ванили и черники. ​— Вот, — она почти впихнула пакет Вай в руки, стараясь не смотреть ей в глаза после той выходки. — Ешь и молчи. Желательно, пока мы не доедем до места. ​Вай жадно вдохнула запах, заглядывая внутрь. Там, среди теплых булочек и контейнеров с едой, лежали два крупных кекса с черникой, обильно посыпанных сахарной пудрой. Они выглядели неестественно идеальными, аккуратными и слишком «правильными» для этого грязного района. Вай перевела взгляд с выпечки на Кейтлин — такую же безупречную, строгую, с идеально уложенными волосами даже после бессонной ночи. ​Она аккуратно достала один кекс, любуясь его сахарной верхушкой. ​— Знаешь, — Вай вдруг тихо хмыкнула, пробуя слово на вкус. — А ты ведь на него похожа. ​— Прости? — Кейтлин недоуменно приподняла бровь. ​— На него, — Вай кивнула на выпечку в своей руке. — Такая же вся... нарядная. Сладкая снаружи, правильная. Кекс. Настоящий пилтоверский кексик. ​Кейтлин застыла, глядя на то, как Вай с явным удовольствием откусывает кусочек. Это прозвище должно было прозвучать как насмешка, как очередная попытка задеть её аристократическое происхождение. Но в голосе Вай не было яда. В нем было странное, почти нежное признание. ​— Это... самое нелепое сравнение в моей жизни, — выдохнула Кейтлин, пытаясь скрыть за легким возмущением то, как сильно у нее забилось сердце. ​— Привыкай, Кексик, — Вай подмигнула ей, слизывая сахарную пудру с губ. — Потому что это первое, что мне пришло в голову, когда я поняла, что ты не просто картинка из архива, а живой человек, который пошел за мной. ​Кейтлин замолчала, глядя в окно на проносящиеся мимо ржавые трубы Зауна. Она поняла, что вся та броня из ненависти, которую они обе носили, окончательно рассыпалась. В этом тесном экипаже, пахнущем черникой и старой кожей, родилось что-то новое — хрупкое, как сахарная пудра, и настоящее, как этот момент. ​— Ешь уже, — тихо сказала Кейтлин, и на её лице наконец расцвела смущенная, теплая улыбка. ​Экипаж нырял всё глубже в сумерки Нижнего города, увозя их к порогу старой квартиры Вай, где их ждала дорога к восстановлению и расследованию похищения картины.