Юные господа клана Юньмэн Цзян

Когда ребёнок появляется на свет, первое, что он чувствует, — холодный воздух, внезапно обступающий со всех сторон, и неважно, в какое время года он родился. Ведь только что он был в безопасности, в тёплом чреве матери, а потом — раз, и вокруг один холод. И на миг ему становится страшно. Но страх уходит, стоит только материнским рукам принять его, укутать, прижать к груди, согреть. Детёныши, рождённые от омег, или те, у кого один из родителей — альфа или омега, могут различать запах своей матери. Даже у матерей-бет есть особенный, едва уловимый аромат, который чувствуют только их дети — до самой юности. Это было что-то простое, древнее, почти звериное. Но у А-Яна всё случилось иначе. Сначала он почувствовал холод весенней ночи. Наверное, шёл дождь, потому что самым первым запахом, пришедшим к нему, был влажный, земляной дух после ливня. А потом — сладкий аромат его матери-омеги: молоко, мёд и засахаренные персики. Этот запах сразу сделал мир безопасным и тёплым. Он наполнил свой крохотный живот сладким материнским молоком и уснул под её тихий, мягкий голос, качавший его, как колыбель. Почти месяц он жил в этом запахе. Глаза его были ещё слишком слабы, чтобы как следует разглядеть мать, но это было и не нужно — он всё равно различал её тёмные пушистые волосы, красную ленту и, главное, её аромат. Это был хороший месяц. А потом однажды он оказался просто завёрнут в одеяла и оставлен где-то на улице. Он ждал мать. Ждал и ждал. Одеяла совсем не грели, переменчивый весенний ветер пронизывал до костей, и он плакал от холода. Он был мокрым, ему было неудобно, а ещё он ужасно хотел есть. Он плакал и плакал, но запаха матери не было. От этого становилось ещё больнее. — Что такое, малыш? Сквозь слёзы он почувствовал, как маленькие тонкие руки поднимают его грязное тельце. — Ох, как хорошо, что я тебя нашла. Посмотри только, какой ты чумазый… Наверное, тебя оставили совсем недавно, ещё утром. — Палец коснулся его губ, и он жадно присосался к нему. — И голодный до смерти. Потерпи чуть-чуть, эта цзецзе тебя сейчас накормит. Его отнесли в тёплое место. Сквозь мутный взгляд он различал яркие красные и золотые краски и множество запахов, слишком резких и тяжёлых для его чувствительного носа. Женщина, которая держала его на руках, была, должно быть, бетой: от неё не пахло ни молоком, ни мёдом — только сладкими цветами. Но это было неважно. Она вымыла его в тёплой воде — не в той ледяной речной, в которой его, наверное, до этого пытались ополоснуть. Присыпала его попку душистой пудрой, переодела в мягкую ткань, а когда он снова собирался заплакать, напоила козьим молоком. Он пил, пока не насытился, и уже начал проваливаться в сон, когда громкий удар, звон разбитого и чей-то резкий крик заставили его разреветься во весь голос. — Ты и правда его притащила?! Кричала другая женщина. По тяжёлому духу духов — тоже бета. — Госпожа Шан, пожалуйста… — Женщина, державшая его, прижала его к себе крепче, пытаясь унять плач. — Нет! Ты же знаешь, детям здесь не место! — Пожалуйста, позвольте мне оставить его. Он никому не помешает. — А? И что ты будешь делать, когда придут клиенты? — фыркнула та, не скрывая раздражения и насмешки. — Клиенты, по-твоему, будут за ним присматривать? Или слуги? — Я что-нибудь придумаю, только, пожалуйста… — Нет. Если он появится здесь и его увидят, накажут не только тебя. — Я… я обещаю, ни один клиент его не увидит. Пожалуйста… Её голос дрогнул. Наверное, именно это и заставило госпожу Шан смягчиться. — Пойми, А-Вэй, этот ребёнок — не тот, кого ты потеряла. Отдай его мне, я отвезу его в приют. Может, какая-нибудь женщина из хорошего дома возьмёт его к себе. Я слышала, лорд Шуан любит брать крошечных детей и воспитывать из них слуг. Давай, отдай… — Нет! Она ещё сильнее прижала его к себе. Странно, но он уже не плакал. Только тихонько булькал и сопел, будто сам пытался успокоить молодую женщину-бету. — Этот мужчина берёт только омег и девочек. Он убьёт этого ребёнка. Он альфа. — Альфа? — Да. Смотрите. И снова его раздели, и он недовольно заворчал. Обе женщины рассмеялись. — Вот видите? Альфа. — Ну… пожалуй, вырастить его и сделать нашим охранником было бы не так уж плохо, — вздохнула госпожа Шан. — Ладно. Только чтобы обязанности свои ты не забрасывала. — Да! Большое спасибо, госпожа! — А теперь придумай ему имя. Не можем же мы вечно звать его просто малышом. — Ян. Его зовут А-Ян. Так началась его жизнь в борделе. Он всегда спал с Вэй-цзецзе. Хотя растила его именно она, звать её мамой ему не позволяли — ни её, ни кого-либо ещё из обитателей дома. Все для него были только цзецзе или гэгэ. Его первым словом стало «цзе», чем он привёл в полный восторг всех женщин в доме. А последним — «А-Нян», и только потому, что услышал его однажды на рынке. Наверное, ему тогда было около двух лет. — А-Нян? — позвал он свою Вэй-цзецзе, увидев, как другой ребёнок называл так женщину, державшую его на руках. — Ох, А-Ян, я не твоя А-Нян. — Не А-Нян? — Он не заплакал. Только растерялся. — Да. У тебя нет А-Нян. Прости. Тебе грустно? — Мм-м, — он помотал головкой. — Цзецзе красивая. — Спасибо. А-Ян тоже очень красивый. — И она поцеловала его в пухлую щёчку. Первые шаги он тоже сделал в комнатах сестёр и братьев из дома. Ему нравилось играть со всеми в прятки — залезать под чайные столики, между сундуками с одеждой, за ширмы и в складки занавесей. Его кормили, переодевали, купали все по очереди. И даже если днём он иногда спал с кем-то ещё, когда Вэй-цзецзе работала, засыпать он всё равно любил только рядом с ней. К трём годам он уже понимал, что не всегда может играть с братьями и сёстрами — у них была работа. Ему не нравилось подходить к ним после того, как они выходили из комнат с разными мужчинами. Для них было ужасно забавно смотреть, как он морщит нос и убегает прочь, потому что они «воняют». Когда заняться было нечем, госпожа Шан учила его считать, позволяла играть со старым счётами, а он старательно подражал ей, когда она вела свои подсчёты. Бывали и страшные дни. Иногда он слышал, как его братья и сёстры кричат и плачут. Госпожа Шан отправляла одного из слуг-бет останавливать мужчин, которые избивали их. Сначала ему было очень страшно. Иногда он прятался под юбкой у одной из кухарок, а та совала ему в руки миску горячего супа, пытаясь его успокоить. Но по-настоящему всё изменилось в тот день, когда какой-то хорошо одетый мужчина — один из тех богачей, которых он видел на рынке рядом с красивыми, блестящими экипажами, — ударил Вэй-цзецзе. Слугу, который попытался вмешаться, сбили с ног, и тогда А-Ян влетел в комнату и вцепился мужчине зубами в руку. Слушать, как тот взвыл, было очень приятно. Зато совсем не приятно было, когда его самого ударили и отшвырнули к дальней стене. Плакал ли он? Не совсем. Было очень больно, так что слёзы всё-таки выступили, но он всё равно пополз к Вэй-цзецзе, лежавшей на полу с разбитой головой, обхватил её лицо маленькими руками и зарычал на мужчину. Госпожа Шан вбежала вместе с двумя слугами и выставила агрессора вон. Потом наградила А-Яна тяжёлым взглядом. Но ему было всё равно. Даже если бы за это его наказали, он бы стерпел. Однако наказывать его не стали. Ему сказали, что он должен стать сильным — ведь он альфа. И как альфа дома цветов госпожи Шан, когда вырастет, он обязан будет их защищать. Он кивнул. Чтобы стать сильнее, он начал постоянно носиться по поручениям. Сбегать за чаем на рынок, принести для кухарки фрукты, отогнать ворон от огорода, выдрать сорняки вместе с кем-нибудь из слуг — маленькие поручения ему давали всё чаще, потому что он сам этого просил. Когда кто-то заболевал, он тоже хотел помочь, но его не пускали. — Ты ещё маленький, А-Ян. Сам заразишься, и больных будет уже двое, — поддразнил его однажды один из красивых гэгэ. Ещё одно страшное событие произошло незадолго до его четвёртого дня рождения. В дом пришла группа богато одетых мужчин в золотых одеждах и с украшениями из золота. Они потребовали самых юных братьев. Вэй-цзецзе тоже оказалась среди них. Пахли они плохо. Поэтому он стащил с кухни нож и остался караулить снаружи. Он не позволит им снова сделать больно его Вэй-цзецзе. Но тогда ничего страшного не произошло. Только Вэй-цзецзе потом была очень уставшей. После тех мужчин он подходил только к ней одной. Только её обнимал. И только с ней забирался мыться. Но его счастливая жизнь не могла длиться вечно. В том году некоторые из его братьев и сестёр начали пахнуть мёдом. А потом — кровью и такой тоской, что её будто можно было потрогать. Когда он пытался их обнять, они его отталкивали. А иногда даже рычали на него сквозь слёзы. — Они не ненавидят тебя, А-Ян, — сказала Вэй-цзецзе, обнимая его под одеялом той ночью. — Просто они потеряли нечто очень важное. Они все ещё совсем молодые, и это случилось с ними впервые. — Она погладила его по волосам. — Помнишь тех мужчин в золотом? — Да. Они плохо пахли. Вэй-цзецзе тихонько рассмеялась. — Так вот, они приходят, чтобы отнять у нас часть нашего тела. — Увидев, как он в ужасе ищет на ней раны, она ласково улыбнулась. — Не такую, которую можно увидеть. Она внутри. — И положила руку себе на плоский живот. — Слушай, А-Ян. В этом мире есть альфы, беты и омеги. Я бета. Я знаю это потому, что у меня нет запаха и у меня не бывает течки. Омеги могут рожать, даже если они мужчины. У них могут быть дети, — сказала она, и голос её на миг стал живее. — А альфы — это те, от кого эти дети появляются у омег или у девушек-бет вроде меня. Но когда ты работаешь в таком месте, иметь детей нельзя. Её улыбка погасла. — Эти мужчины делают нам операцию и забирают наших малышей, пока они ещё совсем крошечные в животе. — А-Ян содрогнулся и крепче прижался к Вэй-цзецзе. — Твоим братьям и сёстрам всего двенадцать и тринадцать лет, помнишь? — Да. Сначала они пели и танцевали в большом зале, — пробормотал он. — А потом только начали закрываться с этими мужчинами. — И сердито засопел. — Да. Они должны были дебютировать… а потом забеременеть, чтобы их можно было прооперировать. Так безопаснее. Иначе мы можем умереть. Но даже так от этой потери иногда очень долго оправляешься. — Вэй-цзецзе поцеловала его в лоб и обняла ещё крепче. — Когда я нашла тебя, с моей операции прошёл всего месяц. У меня тоже забрали ребёнка. И я подумала, что боги послали мне лучший подарок, когда ты оказался в том переулке. — Поэтому у меня нет А-Нян? — Вэй-цзецзе печально кивнула. — Не плачь, цзецзе. А-Яну хорошо с А-Цзе. Ему не нужна А-Нян. — Вот это мой А-Ян. — Она снова поцеловала его в лоб. — Я вырасту и буду тебя защищать. И тоже буду работать, зарабатывать деньги, и мы уедем далеко-далеко. Он шепнул своё обещание и, свернувшись у неё на груди, заснул. — Спасибо тебе, А-Ян, мой малыш, — так же шёпотом сказала она, убедившись, что ребёнок уже спит. Казалось, боги либо бесконечно испытывали А-Яна, либо просто ненавидели его настолько, что решили отнять у него и второго человека, который подарил ему тепло. Мать ему была не нужна — Вэй-цзецзе и так давала ему всю любовь, о какой он мог мечтать. Но и это у него отобрали. А-Яну было чуть больше четырёх. Вэй-цзецзе сказала, что к середине весны свозит его в город Юэян — посмотреть на большой пруд с красивыми лотосами и множеством рыб. Она уже спросила разрешения у госпожи Шан, и та согласилась. Более того, в подарок ко дню рождения А-Яна все решили купить ему новую ханьфу. Он ждал этого с таким восторгом — оставалось всего два месяца. Они вдвоём вышли заказать его новую одежду. Деньги у них были, да и по дороге хотели купить овощей на ужин. До портного они так и не дошли. И тот ужин все вместе тоже не съели. Какая-то шайка альф затолкала их в пустой переулок. Вэй-цзецзе попыталась спрятать его у себя под юбкой, надеясь, что этим людям нужны только деньги. Она бы отдала. Всё бы отдала. Но им было нужно не это. Один из мужчин схватил его за запястье и швырнул в сторону, в кучу мусора. И в ужасе он увидел, как с Вэй-цзецзе срывают одежду, как её лапают, как над ней измываются. Он бросился к ним. Укусил одного. Расцарапал другого. — Беги, — сквозь слёзы прошептала Вэй-цзецзе, даже не дёрнувшись, пока её насиловали. — Нет! Отпустите её! — рычал он и кусался снова. — Пошёл вон, щенок! — один из них пнул его. Он задыхаясь вскрикнул и всхлипнул. — Убирайся, или я тебя убью. — И мерзко ухмыльнулся. — Нет! — отчаянно закричала Вэй-цзецзе. — У вас уже есть я, не трогайте его, отпустите его! А-Ян снова и снова пытался оттащить их. Пока один из них не ударил его головой о землю так сильно, что он потерял сознание. Когда он пришёл в себя, уже стемнело. Никого не было. Только тело Вэй-цзецзе. Холодное. Её красивые чёрно-розовые одежды были залиты кровью, красная лента для волос валялась на земле, пушистые чёрные пряди спутались, прекрасные серые глаза остекленели. Шея была изодрана укусами — её кусали все. Она не была омегой, у неё не было железы, и если даже один плохо поставленный укус альфы мог убить омегу, то для беты, чьё тело вообще не создано для такого, это значило только смерть от кровопотери. — А-Цзе? — Он похлопал её по холодной щеке. — Ну же, А-Цзе. Нам надо домой. Госпожа Шан рассердится, если мы не выбьем ковры. — Он снова похлопал её. — Я скажу, что это моя вина. Что это я потерял деньги. Он попытался поправить её рваную одежду, чтобы прикрыть голую грудь и следы укусов. — Только ты тоже меня не оставляй, — всхлипнул он, уткнувшись ей в грудь. — Пожалуйста. Ты должна дождаться, пока я вырасту и смогу тебя защищать. — Щенок. В переулке прозвучал грубый мужской голос. — Ненавижу тебя! — прорычал А-Ян, узнав на этом альфе запах крови Вэй-цзецзе. Он бросился к нему, пытаясь вцепиться зубами. — Верни мне мою А-Цзе! — Он плакал и рычал, щёлкая зубами, когда не мог достать мужчину. — Альфа, — протянул тот с насмешливой улыбкой и поднял его за ворот. — Ты пойдёшь со мной. Редко встретишь альфу на этих проклятых улицах. — Нет! Отпусти! — он пинался и вырывался изо всех сил. Но его маленькое тело ничего не могло противопоставить взрослому мужчине. И только гнев и слёзы, катившиеся по щекам, остались ему, пока тело Вэй-цзецзе бросали в том переулке. Он даже не мог вернуться домой к братьям и сёстрам, чтобы попросить их помочь забрать её. Его отвели в старый, жуткий дом, где были только мужчины. Его там ничему не учили — он лишь смотрел, как они дерутся между собой, как стая тупых обезьян. Их главарь давал ему по одной мясной булочке в день. Он ел только потому, что был голоден. Он скучал по кухарке и госпоже Шан — те хотя бы давали ему сладости. О Вэй-цзецзе в те дни он старался не думать. Если он засыпал, его могли поднять пинком и погнать просить милостыню. Через неделю он сильно исхудал. Его одежда стала грязной. Сколько бы он ни пытался отмыться у реки, сколько ни стирал тряпки, эти мужчины только ржали над его привычкой к чистоте. Грязные свиньи. Вот чему он у них научился — ругаться и проклинать. На десятый день все они были пьяны и валялись без памяти. Несколько женщин украдкой ушли, оставив одну из своих — ту, что умерла от слишком многих укусов. Он ушёл вместе с ними, смешавшись с их запахами. Добравшись до борделя, он увидел, что там всё по-прежнему. Будто ничего не случилось. Никто не плакал по нему и по Вэй-цзецзе. Её тела в переулке уже не было. Наверное, его забрали и бросили в общую яму. Он проглотил слёзы, влез по плющу до окна второго этажа. Комната Вэй-цзецзе всё ещё оставалась нетронутой: пыль, вещи на местах. Он быстро схватил мешок и сунул в него все деньги, которые она копила, её украшения и кое-какую одежду для себя. Перед уходом он замешкался. Сел на кровать и завернулся в простыни. Там уже ничем не пахло. Конечно. Вэй-цзецзе была бетой, она не могла оставить после себя настоящего родительского запаха. Только благовония и духи, которыми пользовалась, чтобы ему было спокойнее. Она знала, что детёнышам нужно чувствовать запах родителей, и «метила» его так, как могла — искусственно. Он сердито вытер простынёй предательскую слезу, взял тонкий чёрный шёлковый шарф и ушёл. Всё остальное он спрятал в дупле старого дерева — чтобы никто из тех мужчин не догадался о побеге. —۞— Он прожил с ними целый год. Научился воровать, попрошайничать и орудовать маленьким ножом. Год был адским. А потом однажды за ними пришли. Издалека он увидел, как группу его мучителей избивают и связывают люди в фиолетовых одеждах, и фыркнул себе под нос. Среди пришедших был высокий, очень элегантный мужчина — по запаху альфа. Вид у него был страшно недовольный, а улыбка — опасной. А-Ян отвернулся и пошёл забрать спрятанные вещи. Шарф уже давно выветрился и ничем не пах, так что он стал носить его вместо пояса на своей старой одежде. Он вспомнил, что Вэй-цзецзе обещала отвезти его в Юэян, и решил отправиться туда сам — начать новую жизнь. Он найдёт себе учителя и станет охранником. Вэй-цзецзе говорила, что у альфы много возможностей, а значит, он не может оставаться безграмотным. Иногда его подвозили добрые крестьяне. Иногда он просто шёл пешком, пока не темнело, а ночью забирался на дерево и спал там. В первом же большом посёлке он купил себе обувь, новую одежду, бумажные деньги и немного благовоний. Устроил маленькие похороны для Вэй-цзецзе, молился за её душу и просил, чтобы в следующей жизни ей досталась доля не такая жалкая, как в этой. Несколько ночей он провёл в постоялых дворах и ел досыта. Плохо было только одно: когда тебе пять лет, взрослые злоупотребляют этим постоянно. Никто не слушал его, когда он пытался торговаться или просить цену пониже. А некоторые ещё и обворовывали его. Кто, мать вашу, вообще ворует у ребёнка? Не прошло и года, как у него осталась только пара серёг — любимые серьги Вэй-цзецзе. Единственное, что он сумел уберечь и от трат, и от чужих рук. Он просил милостыню, голодал, мёрз, пока наконец не добрался до Юэяна. Путь мог бы быть простым, но ему не раз приходилось сворачивать с главной дороги, спасаясь от других ублюдков, которые пытались его ограбить. Или били его за то, что он пытался стащить что-нибудь у них. А что? Ему тоже надо было есть. У этих идиотов водилось полно денег. Одна медная монета или даже серебряная их бы не убила, а ему это давало пищу на целый день. Он выучил все уличные уловки, какие только мог. Его шаги стали тихими и лёгкими, даже босиком, — а босиком он ходил часто, потому что обуви детям хватает ненадолго. Старые башмаки он не выбросил, а отдал другому беспризорнику, такому же, как он сам. Когда он добрался до Юэяна, ему показалось, что теперь всё точно станет лучше. Тут был клан, тут было много людей — может, он сумеет к кому-нибудь прибиться. Он слышал, что секты берут детей с талантом и делают из них заклинателей. Если бы он знал это раньше, то, возможно, пошёл бы за теми альфами в фиолетовой форме с мечами. Но он не привык застревать в прошлом. От прошлого только больнее. Надо было просто выживать. Он пытался пробираться на занятия к другим детям, чтобы научиться читать, но богатые дамочки выгоняли его чуть ли не палками — за то, что он «провонял» место, где учатся их холёные, богатые отпрыски. Каждый раз, когда он получал рану, его лечил один старый лекарь и кормил горячим супом. — Как тебя зовут? — Ян, — прошипел он, когда тот плеснул спирт на рану на ноге. Удирал от одной надменной старой карги только потому, что её дочь-омега подарила ему сладкую булочку. Проклятая жирная ведьма, чтоб она подавилась. — Просто Ян? — Мальчик кивнул. — Ну, а как тебе имя Сюэ Ян? Мальчик промолчал, пока старик бинтовал ему ногу. — Не хочешь стать моим учеником, Сюэ Ян? Я давно никого не учил, но у тебя могла бы быть хорошая жизнь. Стал бы лекарем. — Нет, спасибо. Старик только вздохнул, глядя, как он, хромая, идёт прочь. — …Спасибо за это, — тихо буркнул мальчик, указав на повязку и мешочек с булочками с начинкой. — Не за что. Можешь приходить, когда захочешь. И он приходил ещё несколько раз. Особенно в дождь или снег. Но оставаться отказывался. Старик посмеивался, что он как дикий котёнок — колючий, а всё равно ужасно милый. Сюэ Ян всякий раз с возмущением отрицал это и удирал в окно, зажав в зубах фрукт или булочку, которую успел стащить. Имя Сюэ Ян он носил чуть больше года. Часто он был один. Он знал, что у старика ему жилось бы хорошо, но рядом с ним почему-то не чувствовал себя на месте. Не потому, что старик был плохим человеком — вовсе нет. Просто… что-то внутри упорно твердило: это не его место. Он продолжал шататься по улицам, играть с другими беспризорниками, дразнить надменных старух. Как-то вечером он снова пришёл к дому лекаря. Два дня подряд ему не удавалось найти еды, а ещё какой-то похотливый старик полез к нему под одежду. Хотя, по крайней мере, его не изнасиловали. Но в домике было темно. Никого. Ни записки… Хотя нет, даже если бы записка и была, он бы её всё равно не прочитал. Он умел только писать своё имя. Он уже собирался уйти, когда заметил одеяло и маленькую коробочку, а внутри — две булочки. Значит, старик всё-таки оставил ему что-то. В ту ночь он поел и спал, закутавшись в одеяло у самого порога. Оказалось, записка всё же была. Какой-то старый монах, которого он встретил на дороге, прочёл её ему. Там говорилось, что лекарь вернётся через две недели: он отправился за лекарственными травами в Пристань Лотоса. Сюэ Ян поблагодарил монаха и без особого волнения снова ушёл на улицы. Жизнь у него не была хорошей, но и сказать, что она совсем уж дерьмовая, он тоже не мог. Хотя нет. Мог. Она и правда была дерьмовой. Наверное, пора было вернуться к старику и согласиться остаться — прошёл уже месяц, а он всё ещё не зашёл к нему. Желудок сводило от голода, и он пнул камушек на дороге, решив всё-таки идти к лекарю. — Эй, мальчик. Он обернулся на голос — и на сладкий запах свежих булочек. — Я? Мужчина был хорошо одет. Из секты, не иначе. Сюэ Ян смутно вспомнил, что уже пытался к ним сунуться, но стража пригрозила избить его, и он решил, что связываться с такими заносчивыми людьми не стоит. Только сильнее разозлят. — Да, ты. Подойди. У меня для тебя маленькое поручение. — С широкой улыбкой мужчина достал письмо. — Отнесёшь это учителю, который живёт вон в том доме, и я отдам тебе все эти сладости. Что скажешь? — Правда? Он был идиотом, раз поверил. Уж кто-кто, а он-то точно знал, что доверять нельзя никому, кроме самого себя. Но голод часто побеждал рассудок. А ему до ужаса хотелось этих сладостей — даже старый лекарь не мог позволить себе такие пирожные с красной сладкой ягодной начинкой. — Правда, правда. Беги. Когда вернёшься, всё это будет твоим. Сюэ Ян увидел целую горку — почти двадцать штук, — и у него загорелись глаза, а на губах выступила слюна. Он схватил письмо и побежал выполнять поручение. Проклятый старый ублюдок. Он не знал, что было написано в письме и кто тот человек, которому оно предназначалось. Но его избили так, что он едва не остался лежать там навсегда. Всё тело болело, но он сдержал слёзы. Ничего. Зато у него будут сладости. Он отнесёт их старику, они поделят всё пополам, и он останется у него. Тогда больше никто не будет его бить и никто не полезет к нему руками. Но тот человек — Чан Цайн — солгал. В трактире никого не было. И сладостей тоже. Он спросил у слуги про пирожные, которые должны были оставить для него, но бета только нахмурился и сказал, что никто не платил ни за какие сладости для уличного щенка вроде него. Испуганный, злой, избитый, он выбежал на улицу. Нюх у него был отличный — он быстро взял след. И успел догнать Чан Цайна уже у роскошного экипажа. — Но ты же обещал! — закричал он в окно кареты. Тот посмотрел на него, как на насекомое. — Пошёл вон. Кыш. Кыш, — лениво махнул рукой, будто отгонял дворового пса. — Я доставил письмо. Теперь отдай пирожные. Меня ещё и избили из-за тебя, так что выполняй обещание! — Сюэ Ян шагнул ближе, но один из заклинателей толкнул его, и он рухнул на землю. — Проклятые лживые псы! Отдай! Ты обещал! — рявкнул он, показывая маленькие молочные клыки. — Уберите его. Поехали, — высокомерно бросил Чан Цайн, чуть приподняв занавесь экипажа, и с презрением махнул одному из своих сопровождающих. — Слышал? Проваливай, мальчишка. А не то убьём. Никто не вступится за него. Никто не поможет. И тогда, с ненавистью и жгучей обидой в сердце, он выхватил грубо сколоченный кинжал, стиснул его в маленькой ладони и бросился на одного из этих надутых учеников. Заклинатели, защитники простого народа? Чушь собачья. Грязная ложь. Конечно, он не мог всерьёз ранить взрослого ученика. Один из них легко выбил у него нож и отбросил его в сторону, будто тот ничего не весил. — Мелкая тварь. Он зарычал, пытаясь подняться, но то, что случилось дальше, выжглось в памяти так, будто его вырезали ножом на коже. Эти ублюдки толкнули его прямо под колёса. Экипаж уже тронулся и даже не замедлил ход. А потом пришла боль — самая острая, самая чистая, какую он только испытывал в жизни. Что-то хрустнуло у него в руке, и он сразу понял, что теперь она станет бесполезной. Наверное, её даже придётся отрезать. Он закричал. И заплакал, уже не в силах удержаться. Боль была адской. От шока он почти не слышал криков вокруг. Лицемерные твари — почему теперь они всполошились, а не тогда, когда он плакал от несправедливости, обманутый и избитый? Лошади заржали, потом… Его окутал сладкий запах клубники и родниковой воды. Омега. Он вцепился в неё всем телом, только чтобы почувствовать — он ещё жив. Раздавило только руку, не голову. Потому что он почувствовал, как колесо прошло дальше, и понял: им бы ничего не стоило раскрошить ему череп так же легко. — Кто посмел опрокинуть мою карету?! — бесновался Чан Цайн. — Ты, проклятая сука! — Он, спотыкаясь, вылез наружу. — Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо, — мягко сказала женщина. Он ничего не видел из-за слёз, но всё равно едва заметно кивнул. А прежде чем потерять сознание, его окутал ещё один запах. Сладкий. Тёплый. Весенний. Персиковый цвет и озёрная вода. Самый прекрасный аромат, который ему доводилось чувствовать за всю его короткую жизнь. Тёплый. Безопасный. И он провалился во тьму. —۞— Это была первая ночь за два года, когда ему не снились кошмары и не было холодно. Запах, окружавший его, дарил покой, какого он не чувствовал очень давно. Он цеплялся за этот сон — сон, в котором его впервые обнимала мать-омега, — и не хотел просыпаться. Но свет, сочившийся в окно, оказался сильнее. Тело ныло. Руку он почти не чувствовал. Голод снова напомнил о себе. Но почему-то ему не было так уж плохо. Наоборот — свежо, тепло, чисто. Он медленно открыл глаза. Комната была красивая, явно в дорогой гостинице. Простыни и подушки окружали его каким-то странным, но смутно знакомым уютом. На нём была новая, чистая одежда. Он посмотрел на руку — туго забинтована, пальцы, должно быть, зафиксированы. Простыни всё ещё хранили тепло и чужой запах. Убедившись, что в комнате никого нет, он тут же снова завернулся в них и прижал к себе верхнее одеяние, лежавшее рядом. Тот самый аромат. Тот, который он почувствовал перед тем, как отключиться. И которым был окружён во сне. Кто бы ни был этот омега, пах он… как мать. Наверное, так и должен был пахнуть настоящий родитель. Не мёдом и молоком, нет. Но всё равно — мягко, сладко, надёжно. Он закрыл глаза, позволяя себе на миг поверить в эту ложь и запомнить её как можно крепче. У этого омеги наверняка был супруг. И уж точно они не станут держать у себя уличного щенка вроде него. Так что он возьмёт себе этот миг — а потом снова уйдёт на холодные улицы. Разве что сначала узнает, вернулся ли старый лекарь. Если нет — там видно будет. На улице он часто видел, как омеги-матери и альфы-отцы метят своих детей запахом. Так вот это каково? Если бы его мать была рядом, пахло бы так же? — Вэй-сюн! Мальчик проснулся! Громкий голос альфы вырвал его из мыслей. Тот подошёл слишком близко, и Сюэ Ян тут же попытался его укусить и зарычал, вцепившись в простыню. — Эй! Ты сапоги… — мужчина тяжело вздохнул и поднял руки, явно пытаясь его успокоить. — Мы не сделаем тебе больно. Сюэ Ян уставился на него. Фиолетовые одежды. Он их знал? Может быть. Они казались смутно знакомыми. Но додумать он не успел — снаружи послышались ещё шаги. Много. Несколько альф и двое омег. И среди них — тот самый запах. Он расслабился. А когда увидел самого омегу, и вовсе забыл об осторожности. У того была мягкая, светлая улыбка, красивые чёрные волосы, перевязанные красной лентой, серые глаза и изящные чёрно-фиолетовые одежды. Он был… по-настоящему красив. — Как ты себя чувствуешь? Всё ещё больно? — Омега сел рядом. Сюэ Ян испугался. Испугался, что его сейчас заберут, уведут, заставят отойти. Ему хотелось остаться. Только рядом с этим человеком. — Я не причиню тебе вреда. Это мы помогли тебе. Альфа, который разбудил его, всё время шумел и перебивал этого омегу. Он был ужасно раздражающим. А потом омега веером отшвырнул его прочь — так легко, будто это ничего не стоило. Какой же он сильный. — А теперь скажи, как тебя зовут. — Омега снова улыбнулся, не сводя с него взгляда. — Сюэ Ян. Голос у него вышел тихим, почти шёпотом. Но омегу это нисколько не раздражало. Так началась его привязанность к этому человеку — Вэй Ину, по имени вежливости Усяню, Хунлянь-цзюню. Его фамилия звучала почти так же, как имя его цзецзе. Он не отходил от него ни на шаг. И его не отталкивали. Он позволял Вэй Усяню одевать себя, расчёсывать, кормить. А потом привык и к тому, как тот обнимает его, как метит своим запахом. Он прижимался к его груди и думал: неважно, куда его теперь уведут. Этот человек — его дом. На этот раз он никому его не отдаст. —۞— Летать было потрясающе. Вид сверху — прекрасен. Но дом Вэй Усяня оказался ещё удивительнее. Наверное, он и вправду был кем-то очень важным, раз к нему относились почти как к царской особе. И женщина-альфа, которая их встретила, тоже была красивой и очень сильной. Они о чём-то говорили между собой, и Сюэ Яну стало страшно: а вдруг его отвергнут и отнимут у Вэй Усяня? Ли Сяоу — та омега, что пахла клубникой, — объяснила ему, что Вэй Усянь — будущий омега-супруг наследника секты. То есть он вцепился в будущего фужэня. Для общества заклинателей это было совершенно неприемлемо. Но никто не смотрел на него с отвращением. Не видел в нём мусор. Только любопытство. — Похоже, Вэй-гэгэ ты понравился, так что не бойся и не стесняйся. Можешь спрашивать у него всё, что хочешь. И у меня тоже, — гордо сказала омега, ударив себя в грудь ладонью. — Я его служанка и лучшая подруга. Можешь звать меня Ли-шицзе. — Угу… — Сюэ Ян смотрел, как под мостами скользят крупные рыбы. — Я не умею плавать. — Вдалеке дети с визгом и смехом ныряли с пристани в воду. — Не страшно, научишься. Здесь плавать учат всех. Мы живём среди озёр, а ещё наша специализация — свирепые водяные трупы и прочая нечисть, которая водится в воде. — Понятно. — Он посмотрел на свои ладони: одна перебинтована, другая в мелких царапинах. — Я не умею читать. Вообще ничего не умею. — Ничего страшного. Он удивлённо вскинул голову, почувствовав лёгкие похлопывания по макушке. Ли-шицзе улыбалась широко, без тени презрения или брезгливости. — Здесь ты многому научишься. Не бойся ошибаться. Если чего-то не понимаешь — спрашивай. Подходи к кому хочешь, чтобы тебе объяснили. А если кто-нибудь будет тебя обижать, сразу иди ко мне. Или к Вэй-гэгэ. Они обошли поместье кругом. Ли Сяоу отвела его к лекарю секты — худому пожилому мужчине, который приветливо ему улыбнулся, поменял повязки и дал лекарство от воспаления и жара. Потом его привели в большой зал, где какая-то энергичная женщина командовала молодыми мужчинами и женщинами, таскавшими туда-сюда ткани всех цветов. Она быстро сняла с него мерки и кивнула, услышав что-то, что Ли-шицзе шепнула ей на ухо. — А теперь пойдём знакомить тебя с Цзян Ваньинем, наследником всего Юньмэн Цзян, — подмигнула она. — И, что не менее важно, будущим мужем Вэй-гэгэ. — А-У? Они как раз проходили мимо кухни, так что Ли Сяоу ничуть не удивилась, увидев, как наружу с широкой улыбкой выходит Цзян Яньли. — Цзян-гуньян! Смотрите, я привела вам этого милого ребёнка. Омега положила руки ему на плечи и подтолкнула к другой… альфе? — Очень приятно. Меня зовут Цзян Яньли, — мягко сказала девушка и присела, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Сю… Сюэ Ян, — выдавил он и тут же почувствовал себя идиотом. — Ты голоден? Я только что закончила лепить булочки, а ещё остался суп с обеда. Он ещё тёплый. Красивая юная госпожа усадила его прямо на кухне и принялась кормить. Заодно приготовила для всех розовый чай с мёдом. Он едва не подавился супом, когда узнал, что она — старшая дочь главы секты. Молодая альфа, уже обручённая с другим альфой из хорошей семьи и сильного клана. И что она делает на кухне?! Разве юных госпож из приличных домов не растят так, что они даже к чайнику не прикасаются? Он ел до тех пор, пока Ли Сяоу не сказала, что не стоит набивать живот до отказа перед ужином, а не то он пропустит главное блюдо от Цзян-гуньян. С ним она тоже была очень добра. Возможно, жить здесь будет не так уж плохо, если к нему и дальше станут относиться так же. Может, судьба и правда вела его сюда всё это время. Может, потому он и не мог заставить себя остаться у старого лекаря в Юэяне. — Цзян-гуньян? — одна из кухарок заметила, как Яньли смотрит вслед Ли-гуньян и ребёнку. — Он точь-в-точь как А-Сянь, когда только появился у нас, — прошептала она, и в её глазах смешались грусть и решимость. — Положите в суп побольше мяса. А-Ян должен хорошенько поесть, чтобы поправиться. — Госпожа, но остальные ученики разве не заметят? — Он будет есть с нами, — Яньли снова улыбнулась поварам. — Его метит А-Сянь. Он сам приведёт его к нашему столу. Они ушли, не услышав, что там затеяла Цзян Яньли с остальными кухарками. Шли они недолго — и наткнулись на эту сладкую парочку, которая стояла в обнимку и совершенно бесстыдно обменивалась запахами. Ли Сяоу что-то говорила, но Сюэ Ян её уже не слушал. Он испытал странное чувство, когда увидел омегу, которого обнимал тот самый альфа. Их запахи переплетались так, что получался самый сладкий аромат из всех, какие ему доводилось чувствовать. Даже у семейных пар на рынке не бывало ничего подобного. И всё же обнимать он хотел не этого альфу. Он сделал то, чего раньше не делал никогда — даже с братьями и сёстрами из борделя. Ну, может, пару раз в совсем раннем детстве. Но это не считалось. Он бросился к ним и со всей силой принялся отпихивать альфу от омеги, который его спас. «Мама». Это слово гудело у него в голове и в сердце каждый раз, когда он смотрел на этого омегу. Пусть тот был слишком молод, чтобы быть его настоящим родителем. — Что? Альфа опустил взгляд. Их глаза встретились, и Сюэ Ян зарычал на него совершенно инстинктивно. Вэй Усянь тут же обнял его, поцеловал, и он с победным видом вцепился в омегу, глядя на другого снизу вверх. — Страшный. Ему даже захотелось рассмеяться от того, как перекосило лицо этого альфы — Цзян Чэна, Цзян Ваньиня. Да. Они двое точно не смогут ужиться. Он немного рассказал о своём прошлом — столько, сколько помнил. Это, похоже, всех задело, хотя сам он уже не чувствовал почти ничего. Он и так знал, что когда-нибудь всё равно пришлось бы расстаться с людьми из того дома. Просто… пожалуй, это случилось слишком рано. Цзян Ваньинь накупил ему уйму вещей. То ли из жалости, то ли чтобы Вэй Усянь был доволен — Сюэ Яну было плевать. У этого альфы было много денег, а значит, он возьмёт всё, что ему дают. Ужин со всей семьёй вышел на удивление весёлым. Он много ел. Красивая старшая сестра-альфа оказалась прекрасной поварихой и всё подкладывала ему очищенные семена лотоса. Взрослые альфы были очень красивыми, так что неудивительно, что и сама красивая сестра вышла такой прекрасной… Нет, он не признает, что Цзян Ваньинь тоже красив. За весь день, проведённый вместе, тот только и делал, что ворчал, орал и бесился по любому поводу. Как вообще такой тёплый, яркий человек, как Вэй Усянь, мог выбрать его? А, вот почему. Каждый раз, когда Цзян Ваньинь смотрел на Вэй Усяня, его аметистовые глаза становились прозрачными, как вечерняя озёрная вода, а ещё… этот запах. Тот самый резкий, грозовой, лотосовый запах, который так цеплял его. Этот ворчливый альфа действительно любил Вэй Усяня. И не смотрел на него с тем отвратительным пренебрежением, с каким многие альфы смотрят на омег. После ужина ему отвели отдельную комнату. Отдельную. Он даже растерялся. Впервые в жизни ему предстояло спать одному в такой красивой и мягкой постели. — Ух ты… Это мне? — Он посмотрел на высокую альфу — Юй Цзыюань. Когда она подошла, за её спиной маячили те две близняшки-альфы… для него, по крайней мере, они были близняшками. — Тебе. Раньше это была комната Усяня. — Госпожа Юй показала, где лежит немного одежды, которую ему успели дать, а потом открыла ещё одно отделение шкафа. — Здесь есть дополнительные одеяла, если замёрзнешь. Если тебе что-нибудь понадобится, можешь обратиться к любому ученику на обходе. А Цзян Чэн — в соседней комнате, с Усянем. — У него и правда никогда раньше не было своей комнаты? — Один молодой ученик высунул голову в дверь и сразу получил взгляд госпожи Юй, а следом — подзатыльник от Иньчжу. — У меня никогда не было своей кровати, — тихо сказал он, поглаживая мягкое одеяло. — Ох… И у мальчика, и у старших альф внутри что-то неприятно сжалось. — Эм… Меня зовут Ю Сяомо. Моя комната далековато, но завтра ты можешь со мной поиграть, если хочешь. Хорошо? — Хорошо. — Он улыбнулся этому милому мальчику. По запаху соевого молока решил, что тот омега. — Я Сюэ… — Он вспомнил слова красивой старшей сестры и Вэй Усяня, посмотрел на госпожу Юй, и та кивнула. — Я Цзян Ян. — Тогда добро пожаловать, Цзян Ян. Отдыхай. — Маленький омега даже не спросил, почему ему сменили фамилию, только вежливо поклонился старшим и убежал. — Отдыхай, — госпожа Юй погладила его по голове. — Сам переоденешься? — Смогу. Большое спасибо. Когда все ушли, Сюэ Ян — или уже Цзян Ян — рухнул на мягкую постель. Она была слишком удобной. Он и не думал, что можно так быстро привыкнуть к кровати и сразу же начать бояться, что её отнимут. Маленькое тело мгновенно расслабилось, но перед сном он всё-таки переоделся в более лёгкие и мягкие одежды, забрался под одеяло и устроился поудобнее. И не смог уснуть. Он ворочался, вертелся — всё было не так. Тогда он одним прыжком соскочил с постели и выскользнул в коридор. Тот был слабо освещён лампами. Вдали поблёскивало озеро в лунном свете. Он сделал несколько шагов и вдруг уловил след — персиковые цветы. Обрадованный, он поспешил по запаху… пока тот снова не смешался с лотосами. Он тихонько постучал в дверь и довольно улыбнулся, услышав приглушённый стон другого альфы. Он так и знал. Этот альфа трогал Вэй Усяня. Он успел вовремя. — А-Ян? Что-то случилось? — раздалось из-за двери. — Можно я буду спать с тобой? Ответа не последовало — просто дверь открылась, и на пороге появился Вэй Усянь с мягкой улыбкой. Он взял его за руку и увёл к кровати. Комната была чуть больше его собственной. В ней было полно вещей. На табурете лежали чёрные, фиолетовые и красные одежды. На полке покоились два меча в подставках. Рядом высилась стойка с множеством вееров, расписанных красивыми пейзажами. — Ложись, спи. Вэй Ин сам первым лёг в постель, уложил его рядом, укрыл и начал легонько похлопывать по груди, напевая что-то тихое. Колыбельная, шелест воды снаружи и стрёкот ночных сверчков постепенно убаюкали его. И снова этот запах. Он чувствовал на простынях запах секса — запах, который узнавал с тех самых пор, как начал хоть что-то помнить. Но этот запах не был отвратительным. Не был грязным. В нём было тепло и нежность. Он не вызывал тошноты, а, наоборот, делал всё вокруг спокойнее. Уже почти проваливаясь в сон, он услышал, как к кровати подходит Цзян Ваньинь. Тот поцеловал Вэй Усяня в щёку, убрал волосы, попавшие ему в открытый рот, укрыл их обоих… И лёг рядом. Не рядом с Вэй Усянем. Рядом с ним. — Спи. И не создавай проблем. И когда большая тёплая рука мягко потрепала его по голове, а потом сильная рука обняла и его, и Усяня, сон окончательно взял верх. Никогда ещё ему не было так тепло и спокойно во время сна. Это ощущение оказалось таким сладким, что даже во сне из его глаз всё равно потекли слёзы. Его маленькое детёнышевое сердце слишком хорошо знало, что такое жить без родительской любви и защиты. И теперь оно уже выбрало этих двоих своими. Будет ли с его стороны эгоистично — или слишком нагло — просить их стать ему родителями? У них ведь ещё не было детей. Они сами были молоды. У них впереди целая жизнь — и вряд ли в ней должно быть место уличному сироте. Страх быть отвергнутым сжимал его сильнее всего, когда ему приснился сон про них двоих. Они смотрели на него с такой улыбкой, с такой любовью, как родители смотрят на своих детей. На миг он поверил, что может подойти ближе, — и в этот момент мимо него с радостным криком пронёсся какой-то ребёнок и повис на Цзян Ваньине. Он испуганно отступил, но тут же чья-то маленькая ладонь — ладонь девочки — обхватила его руку и повела к ним. И вот уже все пятеро стояли, сбившись в крепкое объятие. Это что… одежды для беременных омег? Неужели Вэй Усянь будет иметь много детей — и растить их вместе с ним? Братики и сестрёнки… Звучало очень хорошо.