Связка | The Rope

В расщелине было темно. Эта темнота была особенной. Не той, что бывает в палатке, когда гаснет фонарь, и не той, что наступает ночью в горах, когда луна всё-таки даёт хоть немного света. Это была абсолютная, беспросветная чернота, в которой не существовало ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Мир сжался до нескольких кубических метров ледяного убежища. Только вой ветра снаружи. Только холод, пробирающийся сквозь многослойную одежду, до самых костей. И только дыхание, своё и чужое, было единственным доказательством того, что они ещё живы. Шейн лежал в спальнике, прижавшись спиной к Илье. Спальник был узким, рассчитанным на одного, и они втиснулись в него, крепко прижавшись друг к другу. Но это было не главное. Главное было внутри. Он пытался не думать о том, что сейчас происходит с его организмом, но тот не слушался. Он жил своей жизнью, игнорируя приказы разума. Первые признаки он почувствовал ещё несколько часов назад. Сначала появилась лёгкая ломота в костях, будто кто‑то медленно выкручивал суставы. Потом кожа стала странно чувствительной, каждое движение Ильи за спиной отдавалось мурашками. Он списал это на усталость. Но потом добавилось тепло внизу живота. Тянущее, навязчивое, от которого никуда не деться. Оно поднималось волнами, заставляло внутренности сжиматься, а потом отпускало, чтобы через минуту вернуться с новой силой. Шейн зажмурился, надеясь, что это просто сон. А потом пришло понимание. Течка. На высоте семи тысяч метров, в расщелине, во время шторма, без возможности принять нормальную дозу блокаторов. Именно сейчас, когда организм и так на пределе, его собственное тело решило устроить бунт. И рядом с ним был альфа. Не просто альфа. Илья Розанов. Трёхкратный покоритель К2. Человек, от одного взгляда которого у Шейна внутри всё переворачивалось последние две недели. Человек, который сейчас лежал вплотную, обнимая со спины, дыша в затылок. Шейн почувствовал, как к горлу подступает паника. Стыд. Страх. Он попытался отодвинуться, но в тесном спальнике это было невозможно. Каждое движение только сильнее прижимало его к Илье. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. — Что? — Илья отозвался мгновенно. Чуткий, как зверь. — Ничего. Всё нормально. — Не ври. Шейн стиснул зубы. Как объяснить человеку, который уже сделал для него больше, чем кто‑либо, что его организм решил устроить личную драму? — Шейн, — голос Ильи стал твёрже. — Говори. — Течка, — вырвалось раньше, чем он успел подумать. — Блокаторы на высоте работают хуже. Стресс, шторм… Прости. Он зажмурился, хотя в темноте это не имело смысла. Стыд жёг горло сильнее холода. Горячий, едкий ком поднимался из груди и перекрывал дыхание. Шейн думал, что за годы в горах привык ко всему. К боли, к унижениям, к косым взглядам. К тому, что в нём видели не альпиниста, а омегу. Но это было хуже. Потому что сейчас рядом был Илья. Не просто альфа из команды. Тот, кто заступился за него. Тот, кто смотрел как на равного. Тот, чьё присутствие заставляло сердце биться чаще. И сейчас его собственное тело решило предать его самым жестоким образом. Сейчас Илья отодвинется. Шейн уже чувствовал, как это будет. Как руки уберутся, оставив холод. Как тёплое тело отодвинется к краю спальника. Как молчание станет тяжёлым, давящим. Скажет что‑нибудь про то, что надо было предупреждать. «Ты должен был сказать». «Я беру тебя в команду, а ты такое устраиваешь». Шейн слышал эти фразы сотни раз. Или просто замолчит. Молчаливое осуждение, когда человек терпит твоё присутствие, потому что деваться некуда. Шейн сжался, готовясь к удару. Но Илья не отодвинулся. — Сильно? — спросил он спокойным, будничным тоном. Будто Шейн сказал, что у него замёрзли ноги. Шейн моргнул, повернул голову к Илье, будто пытаясь разглядеть его выражение лица сквозь кромешную темноту. — Что? — сухие губы разомкнулись, испустив тихий нерешительный выдох, прежде чем Шейн успел себя остановить. Тёплая волна воздуха облачком пара коснулась скулы Ильи. — Я спрашиваю, сильно? Температура, слабость, судороги? — Я… — Шейн растерялся, запнулся и на некоторое время затих, сжав челюсти и перебарывая очередную волну жара, пронизывающую его с кончиков обледеневших пальцев ног до макушки. — Ты чего? — Того. — Илья вздохнул. — Я альфа, Шейн. У меня было достаточно времени изучить этот вопрос. И я знаю, что это не конец света. Это просто физиология. Сейчас важно понять, насколько тебе плохо. Шейн молчал. Отвратительное чувство беспомощности охватило его, осев где-то в диафрагме, не давая сделать ни вдоха. Он прижал ладони к груди, стараясь унять их мелкую дрожь. — Шейн. — Слабость, — выдавил он наконец. — И жар. И тянет. Но терпимо. — Хорошо. — Илья чуть ослабил объятия. — У тебя есть запасные блокаторы? — В рюкзаке. — Шейн слабо кивнул и зажмурил глаза. — Достанем. Илья высвободился из спальника. Шейн почувствовал, как холод вцепился в тело, и поёжился. В темноте зашуршала молния рюкзака, чиркнула зажигалка. Слабый огонёк осветил лицо Ильи – сосредоточенное, спокойное, без тени осуждения. — Держи, — он протянул таблетки и флягу с талой водой. — Пей. Шейн дрожащими руками взял флягу, проглотил таблетку, запил. Руки уже не дрожали, а буквально тряслись от холода, напряжения, всего сразу. — Легче будет через полчаса, — сказал он, отдавая флягу. Их пальцы едва коснулись друг друга. Омега одёрнул ладонь, сжав пальцы в кулак. — Если успеют подействовать. — Успеют. — Илья забрался обратно, снова прижался к нему. — Трясёт? — Немного. — Нормально. Организм в стрессе. Согреемся, пройдёт. Они лежали молча. Шейн чувствовал жар не только от течки, но и от смущения. Стыдно было до слёз. — Не думай об этом, — сказал Илья. — О чём? — О том, что тебе стыдно. Шейн вздрогнул. — Ты… — Я вижу, — мягко, но настойчиво перебил его Илья. — Ты весь напрягся, как струна. Думаешь, я наброшусь на тебя? Здесь, в этой ледяной ловушке метр на полтора? Шейн поёжился, но не от холода. Слова Ильи прозвучали не насмешливо, а скорее устало, даже немного грустно. Альфа не повышал голос, не давил. Просто констатировал факт. — Нет. Ты не такой, — покачал головой Шейн. И сам удивился тому, как твёрдо это прозвучало. — Тогда в чём дело? — Илья нахмурил брови и тихо вздохнул. Где‑то глубоко в его груди проскользнула нотка усталости, которую он не пытался больше скрыть. Шейн замялся. Слова давались с трудом, каждое приходилось вытаскивать из себя, как колючую проволоку. — В том, что я омега. И сейчас здесь, с тобой. И ты альфа. Это неправильно. Тишина. Горелка шипела, едва освещая их лица. Где‑то далеко завывал ветер, но здесь, внутри, было слышно только их дыхание. Илья усмехнулся. Тихо, беззлобно, но в этой усмешке не было ни капли радости. — Знаешь, что я думаю о твоих правилах? — Что? — Что их придумали идиоты, которые не выживали вдвоём в расщелине на высоте семь тысяч. — Илья помолчал, давая словам осесть. — То, что с тобой происходит – это физиология. Как голод или холод. Это не делает тебя слабым. Ты остаёшься тем, кто взял тринадцать вершин и покорил К2. Шейн молчал. В глазах защипало, но он сдержался. Внутри, где‑то глубоко, что‑то ослабило хватку. Стыд не ушёл, но стал чуть тише, не таким острым. А тело… тело продолжало жить своей жизнью. Оно не слушалось доводов разума, и это бесило ещё больше. — Не… не помогает, — выдохнул Шейн. Голос дрожал, и он не мог это контролировать. — Чёрт, я не специально, я… — Тихо, — Илья сел, придерживая его за плечи. В свете горелки его лицо было сосредоточенным, но спокойным. Ни тени паники или раздражения. — Дыши. Ровно дыши. Сейчас придумаем что‑нибудь. — Что тут придумаешь? — Шейн зажмурился, пытаясь справиться с очередной волной. Тело выгибалось, зубы сжимались до скрежета. — Надо… надо просто перетерпеть. Но это сутки, может, двое. А у нас еды… — Забудь про еду, — перебил Илья. Голос стал жёстче, но не грубым. — Еда подождёт. Сейчас главное – ты. Он взял Шейна за плечи, чуть встряхнул, заставляя сосредоточиться. — Смотри на меня. Шейн открыл глаза. Илья смотрел прямо на него. Светлые, почти прозрачные глаза, в которых плескалась спокойная, твёрдая уверенность. И ещё что‑то, чего Шейн не мог разобрать. Что‑то тёплое, почти нежное. — Ты не один, — сказал он. — Я здесь. Я не уйду. Что бы ни случилось. Понял? — Понял, — прошептал Шейн, и голос его сорвался. — Хорошо. А теперь дыши. Со мной. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Шейн дышал. Смотрел в эти светлые глаза и дышал. Волна жара, медленно, нехотя, как зверь, который не хочет выпускать добычу, отпускала свою хватку. Внутри становилось тише. Стыд отступал, сменяясь чем‑то другим. Спасительной пустотой. И теплом. Теплом, которое не имело ничего общего с течкой.

***

Следующие несколько часов слились для Шейна в один бесконечный, мучительный поток. Время потеряло смысл. Не было ни дня, ни ночи, только волны, которые накатывали снова и снова, раз за разом, без передышки, без жалости. Иногда они приходили слабее. Тогда Шейн мог лежать тихо, прижимаясь спиной к Илье, и просто слушать его дыхание. Ровное, глубокое, спокойное. Оно было единственным якорем в этом хаосе, единственной вещью, которая не менялась. Он цеплялся за этот звук, как за спасательный круг, и пытался дышать в такт. Иногда волны накрывали с головой. Тогда всё тело выгибалось, мышцы сводило судорогой, и из горла вырывались сдавленные стоны. Шейн пытался заглушить их, впиваясь зубами в собственную руку, но звуки всё равно прорывались наружу, и от этого становилось ещё стыднее. Илья не спал. Он был рядом каждую секунду. Шейн не знал, откуда у того брались силы, но он чувствовал его присутствие постоянно. Тёплое, надёжное, незыблемое. Когда Шейна начинало трясти, Илья держал его. Просто держал, не давая рассыпаться на части. Его руки обхватывали Шейна поперёк груди, прижимали к себе сильно и одновременно настолько нежно, что у Шейна перехватывало дыхание. Не от боли. От чего‑то другого. Когда становилось слишком жарко, Илья давал воду. Заставлял пить мелкими глотками, почти вливал в рот, потому что Шейн уже не мог держать флягу сам. Вода была холодной, почти ледяной, и от неё внутри на секунду становилось легче. Когда Шейн срывался на всхлипы, когда стыд и отчаяние подступали к горлу, Илья говорил. Говорил, говорил, говорил, заполняя тишину своим низким, спокойным голосом. Он рассказывал о Камчатке, о вулканах, о медведях, о первых восхождениях. Обо всём, что могло отвлечь, увести мысли в другое русло. — На Камчатке есть вулкан Ключевская Сопка. Я на него первый раз залез в восемнадцать лет. Думал, что умру там. Ветер такой, что сдувает, пыль в воздухе, дышать нечем. А потом понял, что если я здесь умру, то хотя бы это будет красиво. Шейн слушал, цепляясь за каждое слово, как утопающий за соломинку. Голос Ильи действовал лучше любого лекарства. Он обволакивал, успокаивал, заставлял забыть о том, что происходит с телом. — А на Эльбрусе я однажды встретил медведя. Представляешь? Высота четыре с половиной тысячи, а он идёт по снегу. Я думал, галлюцинация. А он просто прошёл мимо, даже не посмотрел. — Медведь? — выдохнул Шейн между волнами. Голос дрожал, но в нём уже проскальзывало любопытство. — Медведь. Потом местные сказали, что они там иногда шастают, туристов пугают. — А ты испугался? — Не успел. Он быстрее прошёл. Шейн попытался усмехнуться, но вышло скорее жалобное мычание. Илья погладил его по плечу. Просто так, успокаивающе, без всякой цели. Просто чтобы он чувствовал, что он не один. — Сейчас пройдёт. Ещё немного.

***

К середине вторых суток Шейн уже не мог сдерживать своих желаний. Он не заметил, как начал теснее прижиматься к Илье. Сам не понял, когда его спина вжалась в чужую грудь сильнее, чем требовало тепло. Это выходило само собой, будто его тело знало, что нужно, лучше него самого. Илья ничего не сказал. Только чуть подвинулся, давая Шейну больше места, и его рука, лежащая на поясе, чуть крепче прижала канадца к себе. Шейн почувствовал, как внутри разливается новая волна жара. Не только от течки. От этого жеста. От того, что его не оттолкнули. От того, что его приняли. Он пошевелился, пытаясь устроиться поудобнее, и случайно, а может, и не случайно, потёрся ягодицами о бёдра Ильи. По телу пробежала дрожь. Ему стало одновременно стыдно и невыносимо хорошо. Илья сжал его сильнее. Почти до боли. Пальцы впились в ткань пуховки, а потом резко разжались, будто он испугался, что причинит боль. Его дыхание стало глубже, тяжелее, прерывистее. — Прости, — прошептал Шейн, не зная, за что извиняется. — За что? — голос Ильи был хриплым, сдавленным. — За… это. — Шейн снова чуть подвинулся, и его тело снова предательски потянулось к альфе. Он зажмурился, проклиная себя. — Я не могу… Оно само. — Я знаю. — Илья говорил сквозь зубы. Каждое слово давалось с трудом. — Не извиняйся. Они лежали молча. Шейн чувствовал, как тяжело дышит Илья, как его сердце бьётся быстрее обычного. И свой запах. И чужой. Они смешивались, становясь чем‑то липким, тягучим, почти невыносимым. Шейн снова пошевелился. На этот раз сильнее. Он прижался лопатками к груди Ильи, откинул голову назад, касаясь затылком его подбородка. Его тело действовало само, игнорируя приказы мозга. Илья замер. Его руки сжались на бёдрах Шейна, удерживая, но не останавливая. Пальцы дрожали. Он дышал так, будто только что пробежал марафон, и каждый выдох обжигал шею Шейна. — Илья, — прошептал Шейн. — М? — Не могу… терпеть. — Знаю. — Голос Ильи дрогнул. — Я тоже. Он прижал Шейна к себе так сильно, что тот почти не мог дышать. Но это было не страшно. Это было правильно. Тело Ильи было твёрдым, горячим, и Шейн чувствовал, как оно борется с собой. Мышцы напряжены, дыхание рваное, запах острый, металлический. Илья сдерживался из последних сил. — Шейн, — хрипло прошептал он. — Если ты сейчас ещё хоть немного пошевелишься… я не знаю, что сделаю. — И что с того? — Шейн сам не узнал свой голос. Хриплый, почти дерзкий, несмотря на стыд. Илья зарычал. Тихо, глухо, где-то в груди. Звук вибрацией отдался в спине Шейна. — Ты издеваешься? — Нет. — Шейн покачал головой отчаянно. — Просто… не могу иначе. Илья уткнулся лицом ему в затылок. Его дыхание было горячим, прерывистым. Он сжимал Шейна так, будто боялся, что тот исчезнет. Или что он сам исчезнет, если отпустит. Ладонь Ильи медленно спустилась от груди Шейна к его животу и мягко надавила. Оба рвано выдохнули. Импульс прошёл через тело Шейна горячей волной удовольствия, он закусил губу, чтобы не застонать. «Боже, как хорошо. Не останавливайся, Ещё. Ниже. Сильнее», — думал омега про себя, напряжённый как натянутая струна. — «Илья. Умоляю». Однако его губы оставались сомкнутыми. Минуты тянулись бесконечно. Шейн старался дышать поверхностно, почти не впуская запах альфы в свои лёгкие. Если он позволит себе это сделать, казалось ему, он сорвётся. — Потерпи, — прошептал Илья, обрывая тишину, его голос был тихим, почти отчаянным, будто он держал себя в руках из последних сил. — Пожалуйста. Ещё немного, — он уже не знал, к кому обращался – к себе или лежащему впритык к нему омеге. — Стараюсь, — ответил Шейн. Илья наклонился, и его губы коснулись шеи Шейна. Не укус. Просто поцелуй. Короткий, почти невесомый, но от него по телу пробежала горячая волна. Шейн выдохнул, не в силах сдержать дрожь. Его тело само выгнулось, подставляя шею, прижимаясь к Илье ещё теснее. Он чувствовал, как его зад сам собой трётся о промежность альфы, как поясница ищет контакта, как низ живота плавится от жара. Стыд заливал лицо краской, но тело не слушалось. Илья отдёрнулся, будто обжёгся. Его дыхание стало рваным, тяжёлым. — Прости, — выдохнул он. — Я не должен… — Илья, — перебил Шейн. — Не надо извиняться. Пожалуйста. Просто… не останавливайся. Он сам не узнал свой голос. Хриплый, умоляющий. Но это была правда. Илья снова потянулся к нему. На этот раз медленнее, осторожнее. Его губы скользнули по шее Шейна, по тому месту, где билась жилка. Короткий поцелуй. Ещё один. И ещё. Шейн чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как внутри разгорается огонь. Он прижимался к Илье, тёрся о него, как животное, и не мог остановиться. Стыд жёг щёки, но тело требовало своё. — Илья, — прошептал он, и это прозвучало как мольба. Илья замер. Его лоб коснулся плеча Шейна. Он прижался к нему, тяжело дыша и пытаясь взять себя в руки. — Есть способ, — сказал Илья глухо. — Быстрее. — Какой? — спросил Шейн, хотя догадывался. — Временная метка. Слова повисли в воздухе. Шейн знал, что это такое. Альфа оставляет укус на шее омеги, в месте, где кожа тоньше всего, где запах сильнее. Не постоянная связь, не клеймо. Просто на несколько дней. В их мире временные метки использовались редко. Слишком интимно. Но в экстремальных ситуациях они помогали. — Ты серьёзно сейчас? — спросил Шейн, тяжело сглотнув. — Абсолютно. — Голос Ильи был ровным, но Шейн слышал его тяжёлое дыхание. — Это не больно. Снимает симптомы быстрее блокаторов. — Откуда ты знаешь? — Советовался с врачом перед экспедицией, — тихо объяснил Илья. — Нужно было перестраховаться. Временная метка от проверенного альфы помогает организму переключиться. Он сделал паузу, и Шейн почувствовал, как его пальцы чуть сильнее прижались к животу. Не больно, но ощутимо, будто Илья хотел передать этим жестом то, что не мог выразить словами. — Это ничего не значит, — добавил он. Голос стал ровнее, почти безразличным. — Просто способ выжить. Шейн молчал. В голове, как в старом механизме, крутились шестеренки, заедая на каждом обороте. Он слышал слова Ильи, но они не доходили до сознания, увязая в вязком тумане страха и стыда. «Ничего не значит». Альфа повторял эту фразу, и она отскакивала от стенок черепа, как камешек от ледяной стены. А внутри, там, где кончались слова, где начиналось что‑то другое, поднималась глухая, беспомощная злость. На себя. На своё тело. На эту дурацкую течку, которая разрушала всё. «Ничего не значит». Но Шейн слышал другое. Он слышал, как дрогнул голос Ильи, когда тот говорил о метке. Как сжались его пальцы. Как тяжело дышала его грудь за спиной. И это «ничего» звучало совсем не так, как на самом деле звучит «ничего». Шейн закусил губу, чувствуя, как внутри всё кипит. Стыд, надежда, страх, ещё что‑то, чему он боялся дать название. Они смешивались в один горький ком, который невозможно было проглотить. Он хотел спросить: «А если я хочу, чтобы это значило?» Но слова не выходили. Только тишина и тяжелое дыхание в тесном спальнике. — Шейн, — голос Ильи снова стал мягче, почти умоляющим. — Ты слышишь меня? Шейн кивнул, хотя в темноте это было бесполезно. Он чувствовал, как щиплет глаза, как подступают слёзы. Ему хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в этой черноте, исчезнуть. Но тело не слушалось, и оно продолжало требовать, тянуться, жаждать. — Слышу. — Скажи что-нибудь, — тихо попросил Илья. Он не торопил, не давил, просто ждал. Шейн молчал долго. Собирался с мыслями, которые разбегались кто куда, не давая ухватиться ни за одну. Он чувствовал, как внутри всё дрожит. Не от холода, а от этого разговора, который почему‑то стал слишком важным, слишком тяжёлым, слишком личным. Он боялся спросить, боялся ответа на вопрос. Но ещё больше боялся промолчать. Пальцы вцепились в край спальника, побелевшие костяшки едва виднелись в темноте. Шейн сделал глубокий вдох, потом ещё один. Сердце колотилось где‑то в горле, мешая дышать. И тогда он тихо, почти шёпотом, спросил: — А если я не хочу, чтобы это ничего не значило? Слова повисли в воздухе, и Шейну показалось, что они прозвучали глупо, по‑детски. Он зажмурился, готовясь к насмешке, к непониманию, к тому, что Илья сейчас скажет что‑то вроде «не выдумывай лишнего». Но Илья замер. Его руки, обнимавшие Шейна, вдруг напряглись. Пальцы впились в ткань куртки чуть сильнее, будто он готовился к удару или, наоборот, пытался сдержать порыв. Его дыхание сбилось на секунду, а потом снова выровнялось, но оно стало глубже, тяжелее, будто каждому вдоху приходилось делать усилие, чтобы достичь легких. — Что ты имеешь в виду? — спросил он спустя долгие минуты молчания. Голос звучал осторожно, словно он шёл по тонкому льду и боялся провалиться. Шейн сглотнул. Ком в горле не проходил. — Не знаю, — честно ответил он. — Просто… просто не хочу, чтобы это было «ничего». Шейн боялся, что Илья сейчас рассмеётся. Или скажет, что он всё придумал. Или просто промолчит, и тогда это молчание станет ответом. Илья не засмеялся, не отодвинулся. Не убрал руки. Он просто лежал, и его тепло по‑прежнему согревало спину, и его дыхание было тёплым на затылке. И в этом действительно было что‑то большее, чем просто «ничего». — Это не «ничего», — согласился Илья наконец. — Но сейчас не время разбираться, что именно значит это «ничего». Сейчас надо, чтобы ты перестал страдать. Остальное… остальное подождёт. — Нет, — тихо выдавил Шейн. Он не хотел быть обузой, не хотел, чтобы его жалели, не хотел, чтобы Илья терпел его только потому, что деваться некуда. — Тогда не будем, — Илья сказал это просто, без обиды. — Я спросил, потому что есть выбор. И потому что я больше не могу просто лежать и слушать, как тебе больно. И потому что… — Он замолчал. В темноте стало слышно, как он дышит, как бьётся его сердце. — Я хочу тебя. Не так. Не здесь. Не сейчас. Но хочу. Сильно. И это сводит меня с ума, — шептал он обрывистыми фразами. Шейн замер, а потом выдохнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Илья… — прошептал он. — Знаю, — перебил Илья. — Знаю. Я не должен был этого говорить. Не сейчас. Не здесь. Это неправильно. Ты не в себе. Но я не могу это контролировать. Твой запах… — он закрыл глаза. — Он везде. Шейн смотрел на него и видел, как он дрожит. Не от холода. От напряжения, от желания, от страха сделать что‑то, о чём они оба потом пожалеют. Илья сжимал его так сильно, будто боялся, что если отпустит, то не сможет собрать себя заново. — Илья, — сказал Шейн тихо. — Я хочу. Не потому что течка. Потому что ты. Слова вылетели сами собой, и Шейн даже не удивился тому, как легко они прозвучали. Внутри, там, где ещё минуту назад всё кипело, вдруг наступила тишина. Спокойная, ясная, правильная. — Ты уверен? — прошептал Илья хриплым голосом. — Да, — ответил Шейн без колебаний. Илья снова наклонился. Его губы коснулись шеи Шейна, и это был уже не просто поцелуй. Горячие, отчаянные, лихорадочные прикосновения, срывающие дыхание, заставляющие мир плыть. — Илья, — прошептал Шейн, и это прозвучало как стон. — Прости, — выдохнул Илья в его кожу. — Я не могу… Ты так пахнешь… Илья сдерживался из последних сил. Шейн чувствовал это по тому, как дрожали его пальцы, как сбивалось дыхание. Он был на пределе, и это понимание только усиливало напряжение. — Илья, — повторил Шейн. — Пожалуйста, — губы разомкнулись в тихом умоляющем стоне, но омеге уже не было стыдно. Он выгнул шею и вновь жалобно заскулил. Илья замер. В темноте расщелины, в этом маленьком ледяном убежище, время остановилось. Потом он медленно отстранился и посмотрел на Шейна. Глаза были тёмными, почти чёрными, но в них уже не было лихорадочной борьбы. Только решимость. Илья снова склонился к его шее. Губы нашли то самое место, где билась жилка, где кожа была тоньше всего. Он поцеловал, потом ещё раз, и Шейн чувствовал, как каждое прикосновение отдаётся в нём теплом. — Скажи, если будет больно, — прошептал Илья. — Хорошо. Илья укусил. Не сильно, но достаточно, чтобы Шейн вздрогнул. Боль короткая, острая, как удар ледоруба. А потом тепло разлилось по телу, снимая спазмы, убирая жар. Шейн выдохнул, и напряжение ушло. Будто кто‑то нажал невидимую кнопку. Илья не отстранился, его губы всё ещё касались шеи. — Легче? — спросил он. Голос прозвучал глухо, будто он сам был на пределе. — Да, — выдохнул Шейн. — Господи, да. Он повернулся к Илье лицом. В свете горелки увидел раскрасневшееся лицо, влажный лоб, лихорадочно блестящие глаза. Илья тяжело дышал, его запах всё ещё был острым, но в нём не чувствовалось агрессии. Только напряжение, с которым он боролся, только желание, которое он сдерживал из последних сил. Шейн заметил, как взгляд Ильи на секунду замер на его губах. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. В этом взгляде было что‑то такое, от чего внутри всё сжималось и одновременно разжималось, будто пружина. Илья смотрел на его губы, и в этом взгляде не было ничего хищного или голодного. Было что‑то другое. Что‑то, чего Шейн никогда раньше не видел. Желание, которое он боялся себе позволить. Страх, что одно движение сотрёт все границы, которые они пытались удержать. Илья резко отвёл взгляд, словно обжёгся. Шейн мог поклясться, что увидел, как дёрнулся кадык на его горле, как он сглотнул, как напряглись желваки на скулах. Он боялся. Не того, что Шейн откажет. А того, что сам не сможет остановиться. — Ты как? — спросил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нормально. — Илья выдохнул и провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя всё лишнее. — Всё хорошо. — Врёшь. — Вру. Шейн протянул руку и коснулся его щеки. Ладонь легла на шершавую, колючую от многодневной щетины кожу, и Илья замер. А потом прикрыл глаза, будто это прикосновение было единственным облегчением, которое он позволял себе после долгих часов борьбы. Его ресницы дрогнули, и Шейн увидел, как напряжение понемногу отпускает плечи. — Спасибо, — сказал Шейн. — Не за что. Я же сказал – я тот, кто не бросает. Шейн убрал руку. Илья снова обнял его, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. Они лежали, слушая, как ветер выл снаружи, как снег засыпал вход в расщелину, как где‑то далеко грохотал ледник. Внутри было тихо. Спокойно. — Илья, — прошептал Шейн уже в полудрёме. — М? — Мы поговорим об этом? Позже. Об этом «ничего»? Илья ничего не ответил. Только крепче прижал его к себе, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Запахи смешались – его собственный, терпкий и горьковатый, и запах Ильи, сухой, древесный, с нотками хвои. Они переплетались, создавая что‑то новое, что принадлежало только им.

***

На третьи сутки, ближе к утрy, Шейн проснулся оттого, что впервые за долгое время ему было просто тепло и спокойно. Сознание выползало из темноты медленно, нехотя, будто боялось поверить в то, что происходило. А происходило чудо – не было ни спазмов, ни жара, ни этой сводящей с ума тянущей боли, которая выкручивала внутренности и не давала дышать. Не было ничего. Только усталость, разлитая по телу тяжёлой, приятной истомой, и лёгкая слабость в мышцах. Как после долгой болезни, когда жар наконец отступает и остаётся только понимание, что самое страшное позади. Он лежал, прижавшись спиной к Илье, и слушал его ровное дыхание. Оно было единственным звуком, кроме далёкого ворчания ветра где‑то наверху. Снег уже не сыпался, ветер устал, и мир снаружи, кажется, тоже засыпал. Шейн осторожно повернулся, стараясь не разбудить альфу. Спальник зашуршал, пух перекатился под боком, но Илья не проснулся. Только руки, обнимавшие Шейна, чуть сжались во сне, будто он боялся, что даже в дрёме его могут отнять. В тусклом свете горелки, которая почти догорела, Шейн рассмотрел его лицо. Илья выглядел измотанным. Под глазами залегли глубокие тени, синеватые, почти болезненные. На щеках пробивалась многодневная щетина, тёмная на светлой коже, и от этого он казался старше, даже грубее в каком-то первобытном смысле. Губы потрескались, обветрились, и Шейн вдруг понял, что Илья почти не пил эти дни, отдавая ему воду. Но даже сейчас, во сне, в этом измождённом состоянии, он выглядел спокойным. Сильным. Таким, с которым ничего не страшно. Шейн смотрел и думал о том, что никогда в жизни не встречал такого человека. Не потому, что Илья был альфой. Не потому, что он был сильным или известным. А потому что в самые страшные моменты, когда Шейн был готов провалиться сквозь землю от стыда и боли, когда он ненавидел себя за эту течку, за свою уязвимость, за то, что оказался обузой, этот человек просто был рядом. Не отворачивался. Не брезговал. Он держал, когда Шейна трясло. Говорил, когда Шейн срывался на всхлипы. Он не давал ему рассыпаться на мелкие осколки, которые уже не собрать. И он сделал это. Он дал метку. Он укусил, оставил след, который теперь будет ныть несколько дней, и этот след почему‑то не вызывал отвращения. Наоборот, от него разливалось тепло, спокойствие, уверенность, что всё будет хорошо. — Спасибо, — прошептал Шейн одними губами, не надеясь, что Илья услышит. — За всё. Слова были тихими, почти беззвучными, но, может быть, интонация передалась альфе через тепло, через прикосновение, потому что Илья шевельнулся во сне, чуть крепче прижал его к себе и что‑то пробормотал. Кажется, по‑русски. Шейн не понял слов, но интонация была тёплой, почти ласковой. Что‑то вроде «спи» или «всё хорошо», а может, просто бессвязное дыхание, но оно согревало лучше любого спальника.

***

Несколько часов спустя ветер стих. Илья проснулся первым. — Шейн. Шторм кончился. Шейн открыл глаза. Голова была ясной, тело слушалось, только лёгкая слабость напоминала о пережитом. — Когда успел расчистить выход? — спросил он хрипло. — Пару часов назад. Ты так крепко спал, что даже не проснулся от шума, — Илья уже возился со снаряжением. — Надо идти, пока опять не зарядило. Сможешь? Шейн прислушался к себе. Тело ломило, мышцы ныли, внизу живота всё ещё было некомфортно. Но терпимо. Совершенно терпимо по сравнению с тем, что было. — Смогу. — Тогда идём. Они вылезли из расщелины и зажмурились. Солнце слепило. Небо было чистым, без единого намёка на шторм, который бушевал почти три дня. Белый, только что выпавший снег блестел под солнечными лучами, переливаясь серебристыми искрами. — Красиво, — выдохнул Шейн. — Да, — Илья огляделся. — Если память не врёт, лагерь должен быть в двух часах. Они пошли. Медленно, осторожно, проваливаясь в снег, останавливаясь каждые полчаса, чтобы перевести дух. Шейн чувствовал, что силы на исходе, но шёл. Шёл, потому что рядом шёл Илья. Потому что не мог подвести его. Где-то на середине пути Шейн споткнулся. Илья подхватил его. — Осторожно. — Ага. Они стояли так несколько секунд. Илья не отпускал. Шейн не отстранялся. — Спасибо, — сказал Шейн тихо. — Не за что. — За всё. За эти дни. За то, что не бросил. Илья посмотрел на него. — Ты справился, — сказал он. — И не только с горой. Шейн хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он опустил глаза, чувствуя, как стыд снова поднимается. Но это был уже не тот липкий, едкий стыд, который душил его в расщелине. Другой. — Илья, — начал он лихорадочно. — Прости. За всё. За течку. За то, что ты… что тебе пришлось… — Шейн, — Голос Ильи стал твёрже. Властным, командным тоном и одним лишь взглядом он заставил Шейна замолчать. Шейн поднял глаза и не договорил. Илья стоял перед ним, и его лицо было серьёзным, почти суровым. Он шагнул вперёд, и Шейн инстинктивно замер. Илья поднял руку и взял его за подбородок. Не сильно. Но строго. Пальцы сжали челюсть, заставляя смотреть прямо в глаза. Шейн смотрел и не мог вымолвить ни слова. Он облизал губы, собираясь снова начать извиняться, но Илья напряг пальцы на его челюсти, прерывая поток мыслей на корню. — Я уже говорил тебе, Шейн. Не извиняйся. Ни за что. — Понял, — Шейн едва кивнул. Илья отпустил его, но не сразу. Сначала пальцы скользнули по щеке Шейна, почти ласково. Потом он убрал руку и отвернулся, но через мгновение снова потянулся, взял Шейна за руку, переплетая их пальцы. Шейн посмотрел на их переплетённые руки, потом перевёл взгляд на Илью. Тот смотрел вперёд, на тропу, и не отпускал. — Пошли, — сказал Илья. — А то замёрзнешь. Шейн кивнул. Они пошли дальше, держась за руки.

***

Лагерь они нашли через три часа. Маленькие цветные палатки на белом снегу показались им раем. А люди, выбежавшие навстречу, ангелами. Марта летела первой. Она врезалась в Шейна, чуть не сбив с ног, и зарыдала прямо ему в плечо. — Идиот! Чёртов идиот! Я думала, вы… — Живой я, — Шейн обнимал её. — Живой. Норбу подошёл, положил руку на плечо, кивнул. В его глазах тоже блестело. Но когда Шейн отстранился от Марты, он заметил, как Ханс, стоявший чуть поодаль, втянул носом воздух и чуть заметно повёл бровью. Юки переглянулся с Марко. Даже Тенцинг, обычно невозмутимый, на секунду замер, а потом быстро взял себя в руки. Шейн понял. Они чувствовали его запах. Тот самый, который он так старался скрыть. Острый, феромонный, с горьковатыми нотками течки. Но что-то было ещё. Что-то, чего он не замечал раньше. Смешанный с его собственным запахом, от него пахло Ильёй. Сухой древесной корой, хвоей, холодным ветром. Марко шагнул было к нему, но Ханс перехватил его за локоть и что-то тихо сказал по-немецки. Марко кивнул, и его обычная улыбка стала чуть натянутой. Никто не сказал ни слова. Но все поняли. Шейн инстинктивно потянулся к воротнику, одёрнул его, прикрывая шею. След от укуса был ещё свеж, и он не хотел, чтобы его видели. Но запах… запах не спрячешь. Илья, стоявший рядом, положил руку ему на поясницу. Легко, почти незаметно. И шагнул вперёд, заслоняя собой. — Идите в палатку, — сказал он спокойно. — Тенцинг, чаю горячего. Всем. Тенцинг кивнул и засуетился. Ханс отвёл Марко в сторону. Юки опустил глаза. Из соседней палатки вышел Джим. Увидел Шейна и Илью, остановился. Втянул носом воздух и в мгновение ока его лицо перекосило от нескрываемого отвращения. — Живой, значит, — сказал он. Голос звучал ровно, без обычной насмешки, но и без тепла. — Живой, — ответил Шейн. — И что, даже омежья природа не подвела? — Джим скривился. — Или подвела, но ты, Илья, выручил? Все видят, что он еле стоит. И пахнет от него… — Он снова демонстративно втянул воздух. — Как от омеги в течке. И от тебя заодно. Шейн побледнел. Кровь отхлынула от лица так быстро, что он почувствовал лёгкую тошноту. В висках застучало, в груди сжалось. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полукруглые отметины. Он стоял неподвижно, только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая внутреннюю борьбу. Рот открылся, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он сглотнул, снова сжал челюсти, заставляя себя молчать, хотя внутри всё кипело, хотелось кричать, спорить, доказывать. Но он знал, что сейчас любое слово будет лишним. Что любой порыв только усугубит ситуацию. Илья шагнул вперёд, заслоняя Шейна. Не быстро, не агрессивно, но так, что Джим невольно попятился. — Джим, — сказал Илья. Голос его был тихим, но в нём звенел металл. Он не повышал тона, только смотрел в упор. Джим замер. Взгляд Ильи скользнул по его лицу, остановился на фиолетовом синяке на скуле, следе от их прошлой стычки. Кровоподтёк уже начал желтеть по краям, но всё ещё был заметен. — Не хватило? — спросил Илья. Коротко, без лишних слов. Джим побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Потом опустил глаза, развернулся и ушёл в свою палатку. Паоло, стоявший рядом, быстро опустил глаза и последовал за ним. Шейн выдохнул. Плечи опустились. — Илья, — начал он. — Не обращай внимания, — перебил Илья. — Он просто бесится. Пойдём. В палатке-столовой было жарко натоплено. Шейн сел на ящик и сжал в руках кружку с обжигающим чаем, наблюдая уголком глаза, как Илья разговаривает с Хансом. Жестикулирует, показывает на карте, объясняет, где они были и как выбирались. Илья поймал его взгляд и чуть заметно кивнул. «Всё хорошо», — говорил этот кивок. — «Мы справились». Шейн кивнул в ответ и улыбнулся. Впервые за много дней. *** Ночью, когда все разошлись по палаткам, Шейн долго не мог уснуть. Лежал, глядя в потолок, и думал о том, что изменилось. Что‑то определённо изменилось. Между ними. В нём самом. В палатку заглянул Илья, забрался внутрь, сел рядом. — Как ты? — Нормально. — Илья. Спасибо. Ещё раз. Илья посмотрел на него. В темноте палатки его глаза казались почти чёрными, но Шейн знал, что на свету они цвета льда. — Ты уже говорил. — Я повторю. Илья усмехнулся, лёг сверху на спальник, не забираясь внутрь. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло тела. — Спи, канадец. Завтра спускаемся. — Хочу в нормальную кровать. И в душ, — тихо пробормотал Шейн. — Мечтай. Они лежали в темноте. Шейн чувствовал, как дыхание Ильи постепенно выравнивается. Но Илья не спал. Шейн знал это по тому, как иногда менялся ритм его дыхания. Илья смотрел на него. Шейн чувствовал этот взгляд спиной, затылком. Не голодный взгляд альфы. Другой. Задумчивый, тяжёлый, почти тоскующий. — Илья? — позвал он тихо. — М? — голос Ильи прозвучал рассеянно. — Ты пялишься. — Ага, — Илья пожал плечами, — пялюсь, — его взгляд снова сместился на губы омеги. Всего лишь на краткий миг. Шейн почувствовал, как внутри всё сжимается. От того странного тепла, которое разливалось в груди каждый раз, когда Илья говорил что‑то простое. — И долго ты собираешься так смотреть на меня? — спросил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пока не надоест. — А если не надоест? — Значит, буду смотреть дальше, — Илья мягко улыбнулся. Впервые за всё время пребывания на горе его улыбка не была натянутым оскалом. Шейн отвернулся, пряча смущённую улыбку в темноте. — Илья, — прошептал он, не оборачиваясь и сжал пальцы на краю спальника. — Ты не жалеешь? — Нет. А ты? — Нет, — Шейн удивился тому, как легко это слово вылетело. — Но мне страшно. — Чего? — Что ты теперь будешь смотреть на меня иначе. Илья не ответил. Вместо этого он протянул руку и взял Шейна за запястье. Просто сжал пальцы, чуть сильнее, чем обычно. — Я смотрю на тебя так же. Как на человека, который прошёл через ад и не сломался. Всё остальное неважно. — Я всё ещё пахну? — спросил Шейн. — Да. Не так сильно. Теперь этот запах больше как напоминание. О том, что ты здесь. Что ты живой. Что мы справились. Шейн почувствовал, как его пальцы сами собой сжались на рукаве Ильи. Он вдыхал его запах и понимал, что тот стал для него таким же родным, как собственный. Он хотел сказать «спасибо», но слова показались лишними. Вместо этого он просто прижался спиной к Илье чуть крепче и закрыл глаза. Они лежали молча. Сон не шёл, и Шейн лежал и слушал, как бьётся сердце Ильи за его спиной. В темноте расщелины, на высоте, где почти нечем дышать, он вдруг понял одну простую вещь – всю жизнь он боялся упасть. Боялся сорваться, не справиться, оказаться слабым. А сейчас, прижатый к груди альфы, с его меткой на шее, он впервые чувствовал себя в безопасности. «Упасть, но не разбиться», — подумал он. — «Оказывается, это возможно».