Связка | The Rope

Илья проснулся за час до будильника. Это была старая привычка, выработанная годами в горах. Организм сам знал, когда пора вставать, и не нуждался в посторонних сигналах. Он лежал в спальнике, смотрел в брезентовый потолок и слушал, как дышит Шейн. Ровно, спокойно. Впервые за несколько дней канадец спал без кошмаров, без сдавленных стонов, которые Илья слышал в первые ночи. Тогда он не говорил ничего. Просто лежал и слушал, готовый в любой момент разбудить, если тому приснится что‑то слишком страшное. Палатка была маленькой, и их спальники почти соприкасались. Илья протянул руку, замер в сантиметре от плеча Шейна. Не дотронулся. Побоялся разбудить. Тот нуждался в отдыхе больше, чем в словах. Илья знал, что такое бессонница перед штурмом. Сам практически не спал. Но для Шейна этот день значил больше, чем для любого из них. Три года ожидания. Три года сомнений, унижений, борьбы со спонсорами, с собственным телом, с голосами, которые говорили, что он не справится. Илья смотрел на тёмные волосы, разметавшиеся по импровизированной подушке из рюкзака, на веснушки, которые даже в полумраке угадывались на щеках. И думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он даже не знал, что этот человек существует. А теперь не мог представить, чтобы кто‑то другой стоял с ним в связке сегодня. «Сегодня, — подумал Илья. — Сегодня он возьмёт эту чёртову гору. Я расшибусь об стенку, но он её возьмёт». Мысль была странной. Он никогда не думал так о других альпинистах. О своих людях, да, но не о ком‑то, кого знал всего пару недель. А тут было другое. Илья не хотел в этом разбираться. Не сейчас. Сейчас главное – подъём. Он осторожно выбрался из спальника, натянул термобельё, пуховку, куртку. Волосы снова лезли в глаза. Он раздражённо сгрёб их назад, натянул шапку, потом капюшон. Выглянул из палатки. Небо было чистым. Звёзды ещё не погасли, но на востоке уже занималась заря. Ни облачка, ни ветерка. Идеальное окно. Илья стоял, втягивал морозный воздух и чувствовал, как внутри поднимается странное волнение. Не страх. Не предвкушение победы. Что‑то другое. Он хотел, чтобы у Шейна всё получилось. Не ради себя, не ради экспедиции. Ради него. «Чёрт бы побрал эти веснушки, — подумал он снова. — И чёрт бы побрал меня за то, что каждый раз когда я думаю о них, я хочу прикоснуться к ним». Илья вернулся в палатку, сел рядом. Шейн всё ещё спал. Он смотрел на него, на эти веснушки, на спокойное лицо и думал: «Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты стоял там, наверху. Не потому, что ты омега. Не потому, что тебе нужно доказать. А потому что ты заслужил». Он вспомнил тот день в базовом лагере, когда впервые увидел Шейна. Усталый, хромающий, но с прямой спиной и взглядом, который ничего не боялся. Тогда Илья подумал: «Он не сломается». И не ошибся. Он потянулся и осторожно коснулся его плеча. — Шейн. Вставай. Шейн открыл глаза. Сонные, осоловевшие, с мягким прищуром. Длинные густые ресницы отпускали тени на его веснушчатые скулы, делая их ещё заметнее в сумраке палатки. Затем его взгляд прояснился, и он привстал на локтях. Он медленно повернул голову к Илье и посмотрел на него так, что тот гулко сглотнул. — Пора? — Пора, — ответил Илья тихо, прочистив горло, которое неожиданно запершило от странного всепоглощающего чувства. — Погода держится. Если выйдем сейчас, к полудню будем наверху. Холландер кивнул, лицо приняло серьёзное выражение, будто бы он уже продумывал каждый свой шаг восхождения на Чогори. Илья задержал на нём свой взор на несколько секунд. Взгляд мазнул по синяку на скуле. У него появилось навязчивое желание коснуться его, но он сдержал свой порыв, сжав пальцы в кулак. — Болит? — спросил Илья, кивнув на слегка припухшую скулу. Прозвучало нежнее, чем следовало. От неожиданности вопроса Шейн глубоко вдохнул. Внутри приятно защекотало от нахлынувшего тепла. Омега незамедлительно ощупал кожу и кость под ней. Прошипел от стрельнувшей боли и на секунду зажмурил глаза. — Жить буду, — пробормотал он. Шейн почувствовал, как в груди разлилось что-то тёплое, и поспешил отвести взгляд, чтобы не выдать себя. Внезапно интерьер палатки оказался намного интереснее, чем лицо альфы перед собой. — У Джима неплохой хук правой. Илья хмыкнул невесело, но ничего не ответил. Тишина растянулась на долгие минуты. Не гнетущая, а комфортная. Даже странно приятная. — Через пятнадцать минут выходим, — голос Ильи вновь вернулся в своё привычное русло. Профессиональный, сдержанный тон. Шейн кивнул. Они собирались молча. Илья проверял снаряжение, поправлял лямки, затягивал узлы. Каждое движение было отработанным, автоматическим. Шейн делал то же самое, но пальцы у него дрожали. Илья заметил, но ничего не сказал. Он сам когда‑то так же дрожал перед первым серьёзным восхождением. — Дай сюда, — сказал он, забирая у Шейна страховочную систему. Поправил карабины, затянул потуже. Потом посмотрел на него. — Готов? — Готов. — Тогда идём. Мужчины вышли из палатки, когда небо на востоке уже порозовело. Лагерь просыпался. Ханс и Юки ждали у выхода, Марко и Джим возились с рюкзаками. Паоло стоял чуть поодаль, смотрел на гору. Тенцинг молча проверял перила. — Выходим, — сказал Илья. — Сегодня вершина. Всем удачи. Они двинулись. Илья задавал темп, и его широкая спина в синей куртке маячила впереди. Шейн смотрел на неё и шёл, стараясь не отставать. Их дыхание смешивалось в холодном воздухе, шаги отдавались эхом среди ледяных глыб. Сзади слышались голоса Ханса и Юки, но они быстро затихли. Все экономили силы. Первые часы прошли в молчании. Илья чувствовал, как высота давит на лёгкие, как каждый вдох становится короче. Но он не останавливался. Не мог. За ним шёл Шейн. Он слышал его дыхание, ровное, сосредоточенное, и это было лучше любого барометра. Иногда он оборачивался. Шейн шёл, не поднимая головы, смотрел под ноги, ставил кошки точно в следы Ильи. Илья замечал это и чувствовал что‑то тёплое внутри. Доверие. Вот что это было. Шейн доверял ему настолько, что не смотрел, куда идёт. Знал, что Илья выберет безопасный путь. «Странно, — подумал Илья. — Омега доверяет альфе. В обычной жизни это было бы нормально. А здесь, на горе, это значит больше». Когда они вышли на траверс, где начиналось Бутылочное горлышко, Илья остановился. Серак нависал над тропой, огромный, тяжёлый, готовый рухнуть в любую секунду. Илья смотрел на него и вспоминал прошлогоднюю экспедицию, когда этот же серак убил троих испанцев. Тогда он стоял внизу и ничего не мог сделать. — Проходим по одному, — сказал он. — Я первый. Ты за мной. Не смотри наверх. Смотри под ноги. И не останавливайся. — Понял. Илья пошёл. Снег под ногами был рыхлым, кошки скользили, но он шёл, не оглядываясь. Каждый шаг мог стать последним, но он не думал об этом. Он думал о том, что Шейн идёт следом, и что он не может позволить себе ошибиться. Если он сорвётся, верёвка утащит обоих. Этого нельзя допустить. Он прошёл. Закрепился, обернулся. — Твоя очередь. Шейн выдохнул и шагнул на траверс. Илья смотрел, как он движется. Медленно, осторожно, но без паники. На середине участка снег под ногами просел, и Шейн на секунду потерял равновесие. Сердце Ильи ухнуло в пятки. Он рванул страховку, вбил ледоруб в лёд, готовый в любую секунду потянуть верёвку на себя. Мышцы спины взвыли от напряжения, но он не отпустил. — Держись! — Держусь. Шейн выровнялся, переставил ногу, пошёл дальше. Когда он ступил на безопасное место, Илья выдохнул. Не заметил, что задержал дыхание. — Молодец. — Серак трещал, — сказал Шейн. Голос дрожал, но он старался говорить ровно. — Трещал. Но мы прошли. — Илья хлопнул его по плечу. — Теперь самое сложное позади. Они пошли дальше. Подъём на вершину занял шесть часов. Шесть часов, которые растянулись в вечность. Шесть часов непрерывного движения по гребню, по снегу, по льду, по скалам. Шесть часов борьбы с высотой, с усталостью, с самим собой. Солнце поднялось высоко, заливая склоны ослепительным светом. Он отражался от снега тысячами искр, бил по глазам даже сквозь самые тёмные очки. Воздух был настолько разреженным, что каждый вдох давался с усилием, а каждый выдох, казалось, разрывал горло изнутри. Шейн чувствовал, как силы покидают его. Не сразу. Сначала появилась лёгкая слабость в ногах, он списал на усталость. Потом дыхание сбилось, стало рваным, неглубоким. Он заставил себя дышать ровнее, считать вдохи и выдохи, как учил когда‑то инструктор. Потом перед глазами поплыло, он остановился на секунду, опёрся на ледоруб, переждал. Но это не помогало. Высота брала своё. Семь тысяч метров не шутка. Организм работал на пределе, кислорода не хватало, каждое движение давалось с трудом. А до вершины всё ещё далеко. Они шли уже пятый час. Пятый час непрерывного движения, когда мышцы горят, лёгкие разрываются, а мозг твердит только одно: «Иди. Иди. Не останавливайся». Илья обернулся. Посмотрел на Шейна. В его светлых глазах, почти прозрачных на этом солнце, читался вопрос: «Ты как?» Шейн кивнул. Мол, нормально. Илья кивнул в ответ и отвернулся. Но это была ложь. На двухстах метрах до вершины Шейн остановился. Просто замер, опёрся на ледоруб и стоял так, тяжело дыша. Ноги подкашивались, перед глазами всё плыло, в висках стучала кровь, гулко, больно, ритмично. Казалось, сердце сейчас выпрыгнет из груди и упадёт куда‑то вниз, в эту бесконечную белую пустоту. Он попытался сделать шаг и не смог. Ноги отказались слушаться. — Шейн, — голос Ильи прозвучал откуда‑то издалека, будто сквозь толщу воды. Он поднял голову. Илья стоял рядом. Когда успел подойти? И смотрел на него. В его светлых глазах не было паники. Только спокойная, твёрдая уверенность. — Что? — выдохнул Шейн. — Ничего. — Илья положил руку ему на плечо. — Ты дойдёшь. — Я… я не могу. Ноги… — Можешь. — Илья сжал плечо. — Слышишь? Ты дойдёшь. Ты за этим шёл три года. Тринадцать вершин за спиной. Осталось двести метров. Всего двести. Шейн посмотрел наверх. Вершина была так близко. Рукой подать. Ещё немного, и он будет там. — Я… — он попытался сделать шаг и чуть не упал. Илья подхватил его, придержал. — Дыши, — сказал он. — Ровно дыши. Не думай о ногах. Думай о дыхании. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Шейн дышал. Смотрел в эти светлые глаза и дышал. И постепенно мир переставал плыть, обретал чёткость, возвращался в фокус. — Я дойду, — сказал он. — Я не для того столько вытерпел, чтобы сдохнуть здесь. — Вот и правильно. — Илья чуть заметно улыбнулся. — Я рядом. — Знаю. Они пошли дальше. Илья чуть замедлил темп, подстраиваясь под Шейна. Тот шёл, тяжело дыша, но шёл. Каждый шаг был победой. Сто метров. Пятьдесят. Двадцать. Когда до вершины оставалось метров десять, Илья отошёл в сторону, пропуская его. — Иди вперёд, — сказал он. — Это твой звёздный час. Шейн сделал последние шаги. Остановился на вершине. Снял маску, вдохнул разреженный воздух. В глазах защипало, то ли от ветра, то ли от счастья, то ли от того и другого вместе. Внизу было море облаков. Белое, пушистое, бесконечное. Из него торчали пики других гор, далёких, чужих, таких же величественных. Небо над головой было ярко-голубым, почти лазурным, и солнце висело в нём как огромный холодный шар. Шейн стоял и смотрел. Три года он шёл к этому моменту. Три года видел эту вершину во сне, в кошмарах, в мечтах. И вот он здесь. Сзади подошёл Илья. Встал рядом. — Молодец, — сказал он тихо. Шейн повернул голову, посмотрел на него. Илья смотрел на горы, на бескрайнее море облаков внизу, на пики, торчащие из них, на синеву неба. Лицо спокойное, но в глазах что‑то тёплое. Совсем чуть‑чуть. Настолько, что можно было бы и не заметить. Но Шейн заметил. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — За всё, — упорно продолжил Шейн, голос срывался от эмоций. — За то, что согласился. За то, что не смотрел как на обузу. За то, что просто был рядом. Илья ничего не ответил. Только кивнул чуть заметно и положил руку ему на плечо. На секунду, легонько, почти невесомо. И тут он ощутил запах Шейна. Тот самый, который преследовал его все эти дни. Терпкий, горьковатый, с нотками сосны и холода. Но сейчас в нём было что‑то ещё. Что‑то тёплое, мягкое, почти домашнее. Запах удовлетворения. Запах счастья. Шейн пах иначе, чем обычно. Не тревогой, не вызовом, не той скрытой напряжённостью, которая чувствовалась в нём с первой минуты. А чем‑то спокойным, умиротворённым. Илья вдруг понял, что сам пахнет по‑другому. Не агрессивно, не доминантно, как обычно на маршруте. А тоже спокойно. Рядом с Шейном его инстинкты не требовали ничего, кроме как быть рядом, защищать, согревать. Он обнял Шейна со спины. Просто прижался, положил подбородок ему на плечо, обхватил руками за грудь. Шейн замер на секунду, потом расслабился, откинулся на него. Илья чувствовал, как бьётся его сердце, как они дышат в одном ритме. Они стояли так, молча. Ветер стих, и тишина стала почти осязаемой. Небо над ними было голубым, живым, бесконечно глубоким. Илья смотрел в это небо и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от солнца. От человека, который стоял в его объятиях. Где‑то позади подтягивались остальные. Ханс, как всегда молчаливый, просто кивнул Шейну и коротко хлопнул Илью по плечу. Юки подошёл, улыбнулся уголками губ и сказал что‑то тихое по‑японски. Марко же, не сдерживая эмоций, заорал что‑то восторженное, схватил Шейна в охапку, едва не сбив с ног, и принялся трясти, приговаривая по‑испански: «Мы сделали это, hermano, мы сделали это!» Даже Тенцинг, обычно сдержанный, позволил себе широкую улыбку и молча обнял обоих. Джим и Паоло стояли в стороне. Джим всё ещё хмурился, но на его скуле расплывался фиолетовый синяк, тёмное пятно, напоминающее о недавней драке, о том ударе, которым Илья ответил на его агрессию. Шейн поймал его взгляд. Джим смотрел недолго, потом отвёл глаза и уставился на облака. Паоло мялся рядом, переминался с ноги на ногу, будто не зная, подойти или остаться на месте. В их взглядах уже не было прежней злобы. Скорее, недоумение и усталость. Вершина примиряла всех, даже закоренелых врагов. — Поздравляю, — буркнул Джим, не глядя на Шейна. Голос прозвучал глухо, но без обычной насмешки. — Спасибо, — ответил Шейн ровно. Джим кивнул и отошёл. Паоло что‑то невнятно пробормотал, пожал плечами и последовал за ним. Марта, подоспевшая вместе с Норбу, обняла Шейна так крепко, что он охнул, и прошептала на ухо: — Ты сделал это, идиот. Я знала, что ты сможешь. Норбу молча положил руку ему на плечо и кивнул. В этом жесте было больше, чем в любых словах. Они стояли на вершине, смотрели друг на друга, и ничего не говорили. И не надо было. Илья крепче прижал Шейна к себе. — Ты справился, — сказал он. — Ты взял эту гору. — Мы взяли, — поправил Шейн. Илья замер. Сердце странно отозвалось на простое, но такое правильное «мы», так легко сошедшее с губ Шейна. Оно замерло в груди Ильи, отозвавшись тоскливым теплом. — Мы, — тихо выдохнул Илья, тёплое дыхание опалило ухо омеги практически невесомо, как слабое дуновение ветра, согревающее с головы до пят. Шейн ничего не ответил. Лишь уголки губ дёрнулись в слабой, нежной улыбке. «Мы». Это слово было произнесено невзначай, как констатация факта, как проявление детской упрямости, но теперь, стоя в объятиях Ильи на вершине Чогори, Шейн понял, что оно приобрело совершенно новый смысл. Более глубокий, чем простое восхождение на гору. Более интимный. С одной стороны пугающий и отрезвляющий, а с другой стороны… неимоверно притягательный. Они простояли так, наверное, с полчаса. Может, больше. Илья потерял счёт времени. Шейн не двигался, только иногда вздыхал, и тогда Илья чувствовал, как его грудь поднимается и опускается. — Надо спускаться, — сказал наконец Илья. Голос прозвучал глухо, нехотя. Он не хотел уходить. — Знаю, — ответил Шейн. — Ещё минуту, — он хотел добавить «пожалуйста», но вовремя остановил себя, прикусив язык. Он не из тех, кто просит или умоляет. Однако в окружении этого запаха, этих рук, этого тёплого тела, прижатого к спине, ему захотелось побыть слабым. Всего лишь на минуту. Еще чуть-чуть. — Минуту. Они постояли ещё немного. Потом Шейн отстранился, повернулся к Илье. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но он улыбался. — Идём. — Идём. Они развернулись и начали спуск. Спуск начался быстро. Все понимали, что задерживаться на вершине опасно, нужно уходить, пока погода держится. Они спускались быстро, почти бежали, где можно было бежать. Шейн шёл в связке с Ильёй. Так было безопаснее, и Илья сам предложил. На первом же привале, когда все переводили дух, Илья подошёл к Шейну и спросил вполголоса: — Ты как? — Нормально, — ответил Шейн. — Устал, но нормально. — Пальцы? — Пока чувствую. — Шейн пошевелил пальцами в перчатках для убедительности. — Смотри. Если что, сразу говори, — Илья помолчал, потом добавил, не скрывая лёгкой усмешки. — Мне потом отчитываться перед твоей Мартой. Она мне голову оторвёт, если я тебя не в целости доставлю. Шейн улыбнулся. В этой шутке было что‑то тёплое, почти домашнее. — Ты как наседка. — Я как руководитель экспедиции, — поправил Илья, но в его голосе не было обычной строгости. — Ты живой груз, который надо доставить вниз в целости. — Конечно, — Шейн хитро прищурился. — Именно поэтому ты тащишь мой рюкзак? Илья посмотрел на рюкзак Шейна, который действительно висел у него на плече. Он и сам не заметил, когда его подхватил. Просто на каком‑то участке Шейн замедлился, и Илья автоматом снял с него часть груза. — Заткнись, — сказал он беззлобно, поправляя лямки. — Твой рюкзак легче моего. Я просто решил дать тебе фору. — Ага, конечно, — Шейн рассмеялся, и этот смех, такой непривычный здесь, на высоте, разрядил остатки напряжения. Марко, услышав, обернулся и тоже ухмыльнулся. — Илья, ты становишься мягким! — крикнул он. — Иди вон перила проверь, — ответил Илья, но беззлобно. Они пошли дальше. Связка двигалась слаженно, и в этом движении, в этом общем ритме было что‑то успокаивающее. Шейн чувствовал, что больше не один. И это было важнее любой вершины. Но на середине спуска, когда они оторвались от основной группы, ветер начал усиливаться. Сначала это было почти незаметно. Шейн как раз переставлял ноги, стараясь не думать о том, как сильно устал, когда вдруг почувствовал, как ветер коснулся щеки. Лёгкое дуновение, почти ласковое. Но Илья, шедший впереди, вдруг напрягся. Он поднял голову, и Шейн увидел, как его плечи стали жёстче. Потом потянуло холодом. Не тем привычным холодом высокогорья, к которому они уже привыкли, а чем‑то иным, пронизывающим, липким, заползающим под одежду, несмотря на многослойную экипировку. Воздух, который и так был разреженным, вдруг стал каким‑то вязким, будто гора готовилась выдохнуть. А потом налетел порыв. Он был таким резким, таким внезапным, что Шейна качнуло. На секунду он потерял равновесие. Всего на секунду, но сердце успело ухнуть куда‑то в пятки. Ледоруб впился в склон, пальцы судорожно сжали рукоять, и он устоял. Илья остановился мгновенно. Замер, как вкопанный, и поднял голову к небу. Шейн видел его лицо со спины. Только затылок, только напряжённые плечи, только то, как ветер треплет светлые волосы, выбившиеся из‑под капюшона. Но даже со спины было понятно, что что‑то не так. Илья смотрел на запад. То, что он увидел, заставило его внутренне похолодеть. С запада надвигалась стена. Она была не просто серой, она была чёрно-серой, плотной, как вата, и при этом живой, движущейся, дышащей. Она закрывала небо, закрывала горы, закрывала солнце. Она шла на них со скоростью, которую невозможно было не заметить. Скорость. Самое страшное. Шейн видел много штормов. В горах без этого нельзя. Но чтобы так быстро, чтобы так внезапно. В воздухе запахло озоном и чем‑то металлическим, и у Шейна перехватило дыхание. Не от высоты. От предчувствия. — Блядь, — выругался Илья сквозь зубы. Голос у него был спокойным. Даже слишком спокойным. Таким спокойным, каким бывают люди, которые уже приняли неизбежное и теперь просто действуют. Шейн тоже посмотрел на запад. И почувствовал, как внутри всё обрывается. — Шторм? — спросил он, хотя ответ уже знал. — Похоже. — Успеем? Илья молчал несколько секунд. Смотрел на эту стену, на её скорость, на её неумолимость. Потом перевёл взгляд вниз, на тропу, по которой они ещё должны были спускаться. — Не знаю, — ответил он. Это было честно. И это было страшно. Илья включил рацию, вызвал остальных. — Ханс! Марко! Приём! Тишина. Только шипение и треск. — Ханс, ответь! Снова тишина. — Связи нет, — сказал Илья, убирая рацию. — Похоже, мы отрезаны. Шейн почувствовал, как внутри всё холодеет. Не от страха, от понимания. Они вдвоём на гребне. Без связи. Без поддержки. И на них надвигается шторм, который не оставляет выбора. — Что делаем? — спросил он. Голос звучал ровно. Спасибо годам тренировок, спасибо сотням часов, которые учили, что паника – первый враг. Илья посмотрел на него. В его светлых глазах не было паники. Ни капли. Только холодный расчёт и какая‑то странная решимость. Та самая, которая позволяла ему ходить на К2 без кислорода, та самая, которая делала его тем, кто он есть. — Идём вниз, — сказал он. — Быстро. Найдём укрытие. И будем сидеть, пока не пройдёт. — А если не пройдёт? — Тогда будем сидеть долго. — А если укрытия не найдём? Илья шагнул к нему, взял за плечо. Сжал крепко, почти до боли. — Найдём, — сказал он. — Я здесь каждый гребень знаю. Здесь где‑то была расщелина. Я помню. Шейн смотрел в эти светлые глаза и видел в них то, чего не видел раньше – обещание. — Я верю тебе, — сказал он. Илья кивнул. — Тогда пошли. Они пошли. Быстро, насколько позволяли силы и склон. Но ветер был быстрее. Через полчаса началась пурга. Настоящая, злая, слепящая. Снег летел горизонтально, врезаясь в лицо тысячами игл. Ветер сбивал с ног, приходилось идти, наклоняясь вперёд почти под сорок пять градусов. Видимость упала до нуля. Илья не видел даже собственных рук. Они шли, держась за верёвку, почти на ощупь. Снег хлестал по лицу, температура падала с каждой минутой. Шейн уже не чувствовал пальцев на ногах. Опять, как в прошлом году. Только теперь рядом не было Норбу, который отогреет. — Надо искать укрытие! — крикнул Илья сквозь ветер. — Здесь где‑то была расщелина! Я помню! Они искали. Минуту, пять, десять. Шейн уже начал думать, что всё, что они не найдут, что придётся закапываться в снег и надеяться на чудо, когда Илья вдруг дёрнул верёвку, потянул его в сторону. — Сюда! Тёмный провал в снегу. Расщелина. Неглубокая, метра полтора, узкая, но достаточная, чтобы втиснуться двоим. Илья впихнул Шейна внутрь, залез сам. — Сиди тихо, — сказал он, тяжело дыша. — Сейчас самое страшное начнётся. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу. Иначе было не поместиться. Ветер выл снаружи, снег засыпал вход, температура в расщелине была чуть выше, чем снаружи, но всё равно ниже нуля. Илья возился с чем‑то в темноте, потом Шейн услышал щелчок. Горелка. — Топлива мало, — коротко бросил Илья. — Но чуть‑чуть погреться надо. Слабый огонёк осветил их лица. Шейн увидел, что Илья весь в инее, ресницы обледенели, губы посинели. Сам он, наверное, выглядел не лучше. — Замёрзнешь, — сказал Илья, глядя на него. — Лезь в мой спальник. Шейн моргнул. — Твой? — Один на двоих. Иначе не выживем. Шейн колебался секунду. Потом кивнул. Они залезли в один спальник. Тесно, неудобно, но тепло. Спальник был рассчитан на одного, и двоим в нём было отчаянно мало места. Приходилось жаться друг к другу, почти переплетаясь телами, чтобы уместиться. Илья забрался первым, лёг на бок, освобождая место, и Шейн, поколебавшись лишь секунду, скользнул следом, прижимаясь спиной к его груди. Илья обнял его со спины, прижал к себе. Впервые в жизни ему, альфе, не хотелось доминировать, не хотелось ничего доказывать. Просто держать и знать, что этот человек – его. Это было странно. Шейн не мог подобрать другого слова. За годы в горах он привык ко многому. К холоду, к боли, к опасности, к вынужденной близости в переполненных палатках. Но чтобы вот так, в одном спальнике с альфой, с чужим мужчиной, которого знал всего ничего, такого не случалось никогда. Тело Ильи было твёрдым, горячим, надёжным. Сквозь тонкую ткань термобелья Шейн чувствовал жар, исходящий от него. Казалось, этот человек сам был маленькой печкой. Руки Ильи обхватывали его поперёк груди, смыкаясь в замок, и от этого жеста почему‑то становилось спокойно. Шейн чувствовал, как бьётся сердце Ильи. Ровно, сильно, спокойно. Удары отдавались в спину, ритмичные, как метроном. Шейн поймал себя на том, что невольно подстраивает под них своё дыхание. Удар, вдох. Удар, выдох. — Так теплее, — сказал Илья буднично. Голос прозвучал прямо над ухом, низкий, чуть хриплый от усталости. Без намёка, без подтекста. Просто констатация факта. — Ага, — ответил Шейн. Голос сел, пришлось откашляться. Они молчали. Снаружи выл ветер. Не просто выл, он ревел, как раненый зверь, бросался на стены расщелины, пытался достать их, разорвать, вышвырнуть в ледяную пустоту. Снег сыпался сверху, залеплял вход, и с каждым часом убежище становилось всё герметичнее, всё темнее, всё тише. Шейн смотрел в темноту и слушал. Слушал, как бьётся сердце Ильи за его спиной. Слушал, как он дышит. Слушал, как где‑то далеко, в глубине ледника, грохочут камни. Гора переваривала свои внутренности, равнодушная к людям, застрявшим в её складках. В спальнике было жарко. Не от температуры, от близости. Шейн чувствовал каждую точку соприкосновения: лопатки, прижатые к груди Ильи; ягодицы, упирающиеся в его бёдра; затылок, которого касалось его дыхание. Он чувствовал тепло рук, обхватывающих его, чувствовал, как напрягаются мышцы Ильи, когда тот чуть меняет позу. И это было правильно. Неловко, да. Непривычно, да. Но правильно. Будто так и должно быть. — Не бойся, — сказал Илья тихо. — Я не дам тебе замёрзнуть. Шейн услышал в этих словах не просто обещание. Он услышал в них что‑то большее, то, что Илья не говорил вслух, но что чувствовалось в каждом его движении, в каждом вздохе. — Я не боюсь, — ответил Шейн. И это была правда. Почему‑то рядом с ним он действительно не боялся. Даже здесь, в пурге, на высоте семь тысяч, без связи, без надежды на скорое спасение. Даже когда пальцы немели и сознание мутилось от усталости. Даже когда всё внутри кричало: «Это конец». С ним было спокойно. Шейн закрыл глаза, прислушиваясь к себе. К теплу, разливающемуся по телу. К сердцу, бьющемуся в унисон с сердцем Ильи. К этому странному, непривычному чувству защищённости, которого он не испытывал никогда в жизни. — Расскажи что‑нибудь, — попросил он. — Что? — Не знаю. Что‑нибудь. Чтобы не уснуть. Илья помолчал, потом начал: — У нас на Камчатке есть вулканы. Я в детстве думал, что горы везде такие, дымящиеся, опасные, живые. А потом попал на Кавказ и понял, что горы бывают разными. Кавказ другой. Там скалы, там ледники, там… — Он запнулся. — Не знаю. Там по‑другому. — А К2? — К2 особенная. Она не прощает. На Эвересте можно договориться, можно обмануть, можно проскочить. А здесь нет. Здесь ты должен быть честным до конца. С собой, с горой, с командой. Иначе – смерть. Шейн слушал, закрыв глаза. Голос Ильи действовал успокаивающе. Низкий, чуть хрипловатый, с приятным русским акцентом. В этом голосе не было той стальной нотки, которой Илья командовал на маршруте. Сейчас он звучал мягко, почти по-домашнему. Шейн вдруг понял, что никогда раньше не слышал его таким. Голос обволакивал, убаюкивал, заставлял забыть о холоде, о ветре, о том, что они заперты в ледяной расщелине на высоте, где почти нечем дышать. Запах Ильи тоже изменился. Исчезла резкая, металлическая нота, которая появлялась в моменты опасности или гнева. Теперь от него пахло сухим деревом, горьковатой хвоей и чем‑то ещё, неуловимо родным. Шейн не мог подобрать слова для этого запаха, но он действовал на него сильнее любого успокоительного. Тело, которое ещё недавно сотрясала дрожь, постепенно расслаблялось. Мышцы отпускали напряжение, дыхание выравнивалось. — Поэтому ты сюда возвращаешься? — спросил он, не открывая глаз. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, и Шейн сам не узнал его, настолько он был спокойным. — Поэтому, — ответил Илья. — Здесь я знаю, кто я. Шейн чувствовал, как каждое слово отдаётся вибрацией в груди Ильи, у него за спиной. Это было странное, незнакомое ощущение – быть вот так прижатым к другому человеку, слышать не только его голос, но и биение его сердца. Размеренное, ровное, сильное. Оно напоминало Шейну ритм шагов на маршруте, когда они шли в связке, и этот ритм тоже успокаивал. — И кто ты? — спросил он. Вопрос повис в темноте, тяжёлый и неизбежный, как сама гора за стенами их убежища. Илья молчал долго. Так долго, что Шейн уже начал думать, что не получит ответа. Снаружи ветер стих на секунду, и в этой внезапной тишине стало слышно, как снег сыплется сверху, запечатывая вход в расщелину. Потом Илья заговорил. — Тот, кто не бросает, — сказал он. Просто, без пафоса, будто констатировал факт. Шейн почувствовал, как руки Ильи чуть крепче сжали его. Не больно, но ощутимо. Будто он хотел убедиться, что Шейн здесь, что он не исчез, не растаял, как утренний туман над ледником. — Я тоже, — прошептал Шейн. Слова вырвались сами собой, без разрешения, и он не стал их забирать. Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и тишина между ними стала другой. Не пустой, не тягучей от страха, а наполненной чем‑то новым, хрупким и важным. Ветер выл за стенами расщелины, снег засыпал вход, температура падала всё ниже, но здесь, в этом тесном спальнике, было тепло. Почти как дома. Запахи смешались. Тот терпкий, горьковатый аромат, который Шейн научился узнавать среди сотни других, и его собственный, спокойный, умиротворённый, без ноток тревоги или вызова. Впервые за долгое время он не пытался подавить свой запах, не боялся, что он вызовет раздражение или агрессию. Рядом с Ильёй это было не нужно. Илья принимал его таким, какой он есть. Снаружи ветер всё ещё выл, но теперь его вой казался далёким. Снег засыпал вход, создавая вокруг них кокон из тишины и темноты. В этом коконе страх исчез, растворился в темноте. Только тепло, дыхание и ровный стук двух сердец, которые постепенно начинали биться в унисон. — Илья, — прошептал Шейн, уже проваливаясь в сон. — М? — голос Ильи был сонным, но внимательным. — Спасибо, что не бросил. — Я же сказал, что я не тот, кто бросает. — Знаю, — Шейн улыбнулся в темноту. — Но всё равно спасибо. Это… — голос омеги дрогнул. — …важно для меня. Илья ничего не ответил, но его руки сжались ещё чуть крепче, и Шейн почувствовал, как губы коснулись его макушки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Он не был уверен, что ему не показалось. Но внутри разлилось такое тепло, будто кто‑то зажёг фитиль горелки. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. Без кошмаров. Без тревоги. Просто сон, в котором они с Ильёй стоят на вершине, ветер треплет их волосы, а небо над ними голубое и бесконечное. И где‑то на грани сознания, перед тем как окончательно отключиться, Шейн подумал: «Может, это и есть счастье. Не вершина. А вот это – лежать в темноте, слушать чужое сердце и знать, что ты не один».