Быстрые круги

Повторюсь прямо в тексте: смерть основных персонажей, смерть второстепенных персонажей, драма, вестерн, упоминание крови, упоминание травм. Пожалуйста, если вы морально не готовы — лучше не читайте и не травмируйте себя.

***

Макс — маршал, который соглашается помочь Оскару, охотнику за головами (дезертирующему стрелку армии конфедератов, разочарованному в службе), отвоевать его родной город, оккупированный золотодобывающим магнатом Крисом Хорнером. Первым, кого они вербуют на помощь, оказывается Ландо, картежник и прославленный любитель мимолетных связей, кочующий из города в город. Удача за карточным столом ему не благоволит, а свои долги он предпочитает всем прощать. При этом он отличный стрелок, а его бедрам очень идет ковбойская кобура с двумя револьверами; в то время как Оскар отлично смотрится на лошади и с винтовкой.

***

Ландо сидит на крыльце салуна, закинув обе ноги на рассохшуюся бочку; он обманчиво расслаблен и задумчиво вертит карту в пальцах. Оскар успевает ее рассмотреть: четверка червей. — Если ты за деньгами, то у меня их нет, — Ландо начинает разговор без приветствия и расшаркиваний, с ожидаемых слов, как по замусоленной книжке. Оскара не перехитрить ни вальяжной позой, ни ленивым блуждающим взглядом из-под тени шляпы. Репутация обгоняет Ландо на милю вперед — рядом с ним нельзя терять бдительность. — Я здесь не за этим, — Оскар следует по сюжету, прекрасно понимая, что Ландо, наученный опытом, не примет ни единого слова на веру. — Угадай карту? — тот дотягивается до колоды на бочке. — Четверка червей, — почти не думая, отвечает Оскар. Он понимает, что у него есть ровно столько времени, сколько Ландо потратит на перетасовку — если ответ того не устроит, вместо карт в руках окажется револьвер. — У меня тоже нет денег, — Оскар обозначает самое главное, следя за пальцами Ландо, и поднимает глаза выше, чтобы встретиться с ним взглядом, — я хочу освободить Роз-Крик. Слышал о том, что там происходит? — Ага, — Ландо поднимает голову и щурится от закатного солнца за спиной Оскара, которое бьет ему прямо в глаза. Они светлые: голубые или, может, даже зеленые, Оскар не может идентифицировать цвет с такого расстояния, — мне никогда не нравился Хорнер, если честно, и его люди пару лет назад оставили во мне лишнюю дырку, — он подмигивает, — не поверишь, ни разу не пригодилась. Под ключицей, которую он оголяет, отодвигая ворот рубашки — шарфа на нем нет, несмотря на обилие пыли в воздухе, — виднеется круглый шрам. Интересно, каким чудом оставившая его пуля не отправила Ландо на тот свет. И что это вообще было — отвратительно пошлый, ничем не прикрытый флирт? — Обычно я не плачу по долгам, — Ландо пожимает плечами, — но в этом случае готов изменить принципам. Заканчивая тасовать колоду, он разворачивает карты веером, вытягивает одну и показывает Оскару. — Девятка пик, — тот слегка удивляется, — мое любимое число. Он не врет — было бы слишком патетично в такой ситуации, — это правда так. Когда-то ему нравилась восьмерка и единица, но обстоятельства поменялись не в их пользу. — Значит, тебе повезло, приятель, — Ландо усмехается, — дай угадаю, у тебя ни денег, ни плана, три с половиной инвалида в запасе и две ржавые винтовки. — Что-то вроде того. — Невероятно, — Ландо хлопает себя по бедрам, поднимаясь, бодро спускается по ступенькам и протягивает Оскару руку. Тот все еще не может описать цвет его глаз даже с близкого расстояния: не хватает фантазии. — Я в деле.

***

Ландо посылает весточку своему другу Шарлю, авантюристу и путешественнику, которого неизвестно каким ветром заносит в Америку. Тот много лет проживал в Африке и зарабатывал охотой (выслеживал и отстреливал диких кошек, которые нападали на поселения), поэтому отлично и точно стрелял с больших расстояний. Шарль соглашается, потому что ему, во-первых, скучно, во-вторых, он считает, что Ландо без него в такой авантюре споткнется на ровном месте и сломает шею еще до того, как начнется перестрелка. Близкий знакомый макса, Джордж, — с виду кажется джентльменом, по факту — оружейный контрабандист, — в дело вступает не слишком охотно. Он едва не посылает всех на хуй (крайне вежливо и витиевато, разумеется), но после получасового приватного разговора с Максом, по итогам которого они оба выглядят неприлично растрепанными, соглашается поставить им оружие и патроны. К неудовольствию Джорджа, его лучший друг и стрелок, который прослужил в армии пару лет, а потом долго оправлялся от серьезного ранения, решает присоединиться к компании, потому что истосковался по авантюрам, проведя неприлично много времени в кровати. Последней, но не по значимости, кто примыкает к этой шайке неудачников — Дориан Пен, коренная жительница Роз-Крик. Сначала к ее инициативе относятся в разной степени скептично, но после того, как она уделывает Макса на импровизированном стрельбище (Ландо одалживает ей револьвер, потому что он заинтригован, а все ставки, которые он делает на людей, а не на карты, обычно выигрывают), вопросы отпадают. Их благословляет священник Валттери Боттас, чью церковь в Роз-Крик сжег Хорнер. Джордж и Алекс успевают проститься. Джордж, как бы он не был против участия Алекса, сразу понимает, что отговорить его не сможет, хоть и искренне пытается. Алекс устал от постоянных болей, остающихся после ранения, и от кошмаров, которые преследовали его с окончания войны, — он давно перестал справляться с ее тяжестью, которую принес домой на своих плечах. Перед смертью он успевает убить двадцать три человека Хорнера — он считает и весело перекрикивается числами с Ландо, пока тот, — проигрывая и насчитывая всего шестнадцать, — не перестает отвечать. Пуля входит в затылок, Алекс умирает мгновенно и без страданий. Шарль погибает одним из первых. Ландо видит, как его тело безвольно катится по крыше, падая на пыльную дорогу. Они не знали, что у людей Хорнера есть пулемет: огромное количество горожан, вышедших из своих домов, чтобы помочь им, умирают под пулями, включая Шарля, который занимает возвышенность. Ландо теряет половину уверенности в себе и происходящем, когда наблюдает его смерть, и второй половины, которая держится на том, что Оскар еще отстреливается где-то рядом, оказывается недостаточно, чтобы выжить.

***

Оскар, успевший узнать Ландо поближе, в ночь перед налетом просит его быть осторожнее, но тот, конечно, пропускает все мимо ушей, смеется, лезет кусаться и притворно громко кряхтит, когда получает локтем в бок. Они начинают спать вместе на третий день знакомства: Ландо искренне достает Оскара своими намеками, шутками и прикосновениями, и в какой-то момент после очередной скабрезности, когда они остаются наедине, Оскар просто сует язык ему в рот, чтобы наконец заткнуть. Это не срабатывает, потому что Ландо умудряется болтать даже во время поцелуев, но зато он сосредотачивается, опускаясь на колени. Маленькая, но победа. Еще до рассвета, когда они уже собираются выходить, Ландо вытягивает карту из колоды, чтобы по привычке сунуть в голенище высокого сапога. — Дама треф, — он показывает ее Оскару, поправляющему ремешки кобуры на груди, — мне всегда везло с девчонками, знаешь. Думаю, это к удаче. Ландо пошло поигрывает бровями. — Сомневаюсь, — Оскар, слышавший пару-тройку историй об этом «везении», закатывает глаза: обычно все заканчивается тем, что Ландо вываливается голым со второго этажа, а вслед ему летит одежда и оскорбления, — хватит вертеться, нам пора. Они целуются, прежде чем выйти из крошечной комнаты над придорожным салуном, и Оскару становится чертовски сложно отстраниться первым. Им пора выезжать — до Роз-Крик час езды верхом, — но он прижимает Ландо к стене и задыхается в его губы, смыкая руки на крепкой талии. Тот плавится под прикосновениями и цепляется в плечи Оскара так сильно, что наверняка останутся синяки. Оскар молится, чтобы остались — чтобы хоть что-то осталось. У него дурное предчувствие. — Ты задохнешься, — Ландо смеется, шутливо отпихивая его от себя, и достает из кармана карту. По ощущениям, они у него повсюду, дай бог, если не в белье, которое Ландо надевает через раз. — Держи, может, снова повезет. Это девятка треф. Она действительно приносит Оскару удачу, а черная дама Ландо — нет. Конечно, нет, тот свою удачу исчерпал еще целую жизнь назад — удивительно, что вообще прожил так долго. Может, у него было девять жизней, как у котов, — Ландо был такой же ластившийся, с мягкими волосами, закручивавшимися кольцами на пальцах Оскара, — просто им не повезло встретиться, когда в запасе осталась всего одна.

***

Ландо закрывает Дориан от пули обидно крупного калибра, и она попадает ему в живот. «Это немилосердно, ну почему не в голову или хотя бы в сердце?» — думает Ландо, сползая вниз по стене — на ней остается кровавый след, пуля проходит насквозь и въедается в доски, — и прижимает руки к ране. Дориан, падая на колени рядом, прижимает свои сверху. Из засады Алекса весело доносится «двадцать один», и Ландо усмехается, хотя ему и без лишних движений отвратительно больно. Ответить он уже не может — для него соревнование заканчивается. Попади пуля в грудь, наверняка отскочила бы. Ландо знает Оскара всего ничего, но тот поселяется у него не только в мыслях, но и в сердце — теперь оно пуленепробиваемое, он точно уверен. Жаль, проверить не удается. Когда становится ясно, что зажимать рану бесполезно, он высовывает одну руку из-под ладоней Дориан — получается легко, пальцы свободно скользят по крови — и подтягивает к себе ногу, чтобы достать до сапога. Карта пропитывается кровью, Ландо пытается перехватить ее за уголок, чтобы не заляпать полностью, но роняет. — Возьми себе, — он хрипит: кровь, поднимающаяся из горла, мешает ему говорить, — может, хоть тебе повезет. Дориан что-то кричит — кажется, просит его не отключаться, — но Ландо перестает ее слышать, прикрывая глаза. Боже, женские крики — это не то, чего он хотел бы перед смертью, наслушался на всю жизнь вперед, но тот, чей голос ему был сейчас нужен, находился слишком далеко, и… — Дориан! — Оскар в укрытии где-то неподалеку перекрикивает свист пуль, и Ландо хочет открыть глаза, повернуть голову в его сторону, но не может. В его иссякающих силах остается только сжимать пальцы, представляя, что это рубашка Оскара, которую было так приятно комкать в кулаке и дергать на себя. — Ландо! Вы как, все живы? Надо же, ему все-таки напоследок везет — собственное имя, произносимое Оскаром, развеивает ужас, охватывающий его в последние секунды, — умирать чертовски страшно. Конечно, страшно, неизвестность пугает, но даже страх уступает перед накрывающей его пустотой — она мягкая и тяжелая, как одеяло, которым Оскар укрывал его по ночам. Тот отказывается от карты, которую Дориан предлагает ему забрать: говорит, что у него есть своя, и на память забирает один из револьверов. Второй оставляет ей. Дориан заслужила, она была храброй и очень меткой, а еще именно она оставалась рядом с Ландо, когда тот умирал, именно ее он спас, закрыв собой от пули, и разделить с ней то немногое, что от него осталось, казалось честным и справедливым. Они выживают втроем: Оскар, Дориан и Макс.

***

Макс убивает Хорнера, загоняя его в руины сгоревшей церкви. Он не дает ему ни помолиться, ни поумолять — никаких монологов злодеев, Максу всегда было чуждо это дерьмо. Роз-Крик остается свободным два месяца, пока Хельмут Марко, напарник Хорнера, не посылает в город своих людей, и те не сжигают его дотла. Дориан выживает и после подлого ночного поджога — может, карта Ландо, которую она носит в сапоге по его примеру, все-таки приносит ей удачу.

***

Дориан больше не за что сражаться и нечего терять. Она отправляет искать Оскара, который уехал сразу, как похоронил Ландо: недалеко от города, вместе с помятой колодой и бутылкой виски, половину которого он выпил сам, пока рыл могилу. Роз-Криз не стал Оскару домом — у него вообще не было дома, он не любил сидеть на одном месте, если это не касалось лошади и седла. Самое близкое ощущение к тому, что он дома, возникло в той комнате над салуном, где они с Ландо проводили вместе почти каждую ночь перед налетом, воруя у себя драгоценные часы сна. Под его присмотром из Дориан получается отличная охотница за головами: она уверенно держится верхом и стреляет не хуже Оскара, который впервые в жизни доволен своим напарником, а не раздражен его наличием. Это бывает даже весело — у Дориан отличное чувство юмора, она не слишком много болтает и ладит с его ретивой вороной. Дориан держит револьвер Ландо на левом бедре, Оскар — на правом, и это не должно ничего значить, но теперь они как будто шагают по миру его ногами — правой и левой, — и это даже звучит нелепо, но, боже, Оскар не может отделаться от этой мысли. В первое время ему нужно хоть что-то, за что можно цепляться, даже если это сущие глупости вроде брезгливой гримасы Ландо при виде жареной рыбы и то, какой трогательный взгляд у него после пробуждения. Все это медленно стирается из памяти. Иногда Оскару, так же тяжело просыпающемуся, как и Ландо когда-то, сложно понять с рассветом, был тот вообще или нет, и тогда он крутит потрепанную карту в руках и неизменно прикладывает ее к сердцу. Даже когда эта карта с почерневшей от времени кровью протирается так сильно, что не остается ни одной трефы, кроме центральной, Оскар все равно носит ее с собой. На следующие сутки, когда он теряет ее, даже не замечая, случайный пьяный ковбой, путая Оскара с кем-то другим, стреляет ему в спину. Тот падает на дорогу, не успевая понять, что происходит, кашляет и с трудом переворачивается, чтобы не задохнуться, — в этом нет особого смысла: пуля попадает в сердце, жить остается не дольше пары секунд. Лакота, в чьем племени он как-то провел неделю, рассказывали, что после смерти душа человека идет по Млечному Пути, и те, кто не подходят к дому, остаются на небе. Звезды — это костры, самые яркие из них: воинов, охотников и защитников. Взгляд падает на одну из таких: она мелко мерцает, будто подмигивает, и Оскар улыбается, пока небо у него перед глазами плывет, закручиваясь в спираль. Им обоим пора возвращаться домой.

***

Люди Хельмута выходят на Джорджа, расследуя убийство Хорнера, и бросают того в тюрьму, крепко избивая. Он проводит в сыром подвале два месяца и подхватывает пневмонию. Каким-то чудом Максу получается его отбить и забрать домой, но им не удается провести много времени вместе — от силы неделю, которую Джордж проводит преимущественно в беспамятстве.

***

— Мы могли бы позвать другого врача, — они ютятся вдвоем на тесной кровати, но Макса, уступающего большую часть продавленного матраса, это совсем не волнует. Он лежит на боку, упираясь спиной в холодную стену, и бережно обнимает Джорджа, поглаживая по груди, — тот горячий, как печка, и смертельно бледный. Еще утром ему было лучше — Макс взашей прогнал доктора, который сказал, что так бывает перед самым концом, и вечером послал за ним обратно, потому что слова оказались пророческими. — Не хочу, Макс, — у Джорджа хриплое дыхание, слова путаются в осипшем горле. Он пришел в себя совсем недавно: вернулась связная речь, взгляд стал более осмысленным, но при этом бесконечно далеким, — я устал. Макс понимает. Он хочет поспорить — не привык сдаваться, — но у Джорджа сломаны ребра и полыхают легкие под ними, и упрямством здесь уже ничего не исправить. В сетке полопавшихся сосудов глаза Джорджа кажутся особенно красивыми — ярко-голубыми, пронзительными, как безоблачное летнее небо. Макс наблюдает, как тот пытается сфокусировать взгляд, часто моргая, но все равно смотрит сквозь, и дышать становится так больно, будто умирает он сам. Макс сглатывает и заставляет себя улыбнуться — ничего сложнее в этой жизни он еще не делал. — Все будет в порядке, — он целует лоб Джорджа сухими воспаленными губами и прижимается к нему своим. В порядке ничего не будет — они оба все понимают, но это не мешает Максу мысленно молиться богу, в которого он никогда не верил, о том, во что он отчаялся верить еще вечером. Надежда угасает сразу после того, как Макс перестает видеть ее в глазах Джорджа. И это нечестно, потому что в них еще есть жизнь — в этих пронзительных ясных глазах, — но в смерти в принципе нет ничего честного: она не спрашивает, кого ей забрать, а кого оставить. Макс мигом поменялся бы с Джорджем местами, будь все иначе. На несколько часов он засыпает, сморенный усталостью, хотя отчаянно пытается бороться со сном — хрупкое человеческое тело всегда берет свое. Просыпаясь, Макс остается лежать на боку; рука под шеей Джорджа затекла и не слушается — несколько минут он слепо пялится в стену, на полоску рассвета, пробивающегося через щель занавески. Грудь Джорджа под его ладонью холодная и неподвижная: Макс видит это периферийным зрением, но продолжает смотреть в стену — он не может, просто не может заставить себя перевести взгляд. — Джордж? — голос ломается, согласные глохнут в горле. Макс сжимает рубашку на застывшей груди в кулак, чувствуя, как по щекам неконтролируемо катятся крупные слезы, и вжимается в его плечо лбом. — Джордж, не надо. Пожалуйста, Джордж. Тот его больше не слышит. Наверное, это хорошо, если в этом вообще может быть хоть что-то хорошее: Джорджу больше не больно и не страшно, его легкие не разрываются от кашля и не кровоточат, кошмаров во сне тоже нет. Где бы Джордж ни оказался, Макс уверен, что там спокойно и тихо — если он позволит себе усомниться в этом хотя бы на секунду, то сойдет с ума, и тогда его уже ничего не спасет. Макс доживает до шестидесяти девяти, и это жестокая насмешка судьбы — ровно три жизни Джорджа, которому довелось прожить лишь одну. У Макса трое детей — чертовы тройки преследуют его повсюду, — все девочки. Наверное, назвать младшую Джорджианой не совсем честно по отношению к ее матери, но Макс молчит — не остается ни единой живой души, которая помнит о Джордже, и его память не может никого оскорбить. Макс не собирается делиться этими воспоминаниями ни с кем: кажется, если заговорить, он сломается, как тем утром, баюкая мертвое тело Джорджа в руках, шепча ему нежные глупости, которых никогда не говорил при жизни. Умереть от сердечного приступа, неловко хватаясь за грудь, среди ночи, кажется неправильным — Максу бы напоследок встретиться с шальной пулей, почувствовать под пальцами бьющую из раны кровь, но он перестает дышать на руках жены, слыша, как за соседней стеной от шума просыпается Джорджиана, и думает о том, что его жизнь была не так уж плоха.