Быстрые круги

— Вопрос для Ландо. Тот кивает, отставляя бутылку с водой на пол, — между лопатками противно ноет при малейшем движении, — поправляет кепку и берет в руки микрофон. Пресс-конференция проходит неплохо: журналистов отлично проштудировали, они задают вопросы только про гонку и больше обращаются к Максу, который — кажется, неожиданно даже для себя — ворвался в борьбу за титул. — Скажите, у вас когда-либо были чувства к вашему тиммейту, Оскару? «Ого, — отстраненно думает Ландо, пока его внутренности покрываются льдом и оглушительно трещат, — кого-то сегодня уволят». «Нет» видится подходящим ответом, который чуть было не срывается с языка — Ландо успевает податься вперед и приоткрыть рот, но тут же его закрывает. Он устал врать: и себе, и окружающим. Он сделал каминг-аут всего месяц назад, и до этого момента… Не сказать, что все шло совсем уж гладко, но нормально. «Были», — следующая мысль, которая приходит ему в голову, но вот незадача, это тоже неправда. Потому что чувства есть. Ландо не смотрит на Оскара — предел его храбрости исчерпался уже давно, — но все равно замечает периферийным зрением, как каменеет его фигура и как он впивается пальцами в свое бедро. Оскар всегда так делает, чтобы себя успокоить, и это… Ландо злится, что журналисты втягивают Оскара в вопрос его ориентации. Даже несмотря на то, что он полностью осознал свою бисексуальность именно благодаря нему. Оскар поддержал его, когда Ландо решил сделать заявление после того видео, на котором он… Боже, вспоминать это всегда немного неловко. Ландо тогда успокаивал себя, что это хотя бы не фотографии члена, как было у Макса. Просто неоднозначный пьяный танец на руках у лучшего друга, к которому, между прочим, у него даже нет пресловутых чувств. В отличие от чувств к Оскару. Доброму, смешному, невероятно талантливому, поддерживающему Оскару, который остался в МТС после собрания, на которое Ландо позвал человек пятнадцать, собираясь объявить о своих планах на каминг-аут, пожал ему руку и восхитился храбростью. — Ты молодец, приятель, — Оскар искренне улыбнулся в тот день, и у Ландо болезненно заныли ребра, не вмещавшие под собой столько чувств: горячих, как лава, готовых прорваться наружу через сжавшееся от напряжения горло. Оскар ни о чем не догадывался, в отличие от огромного количества людей, которые их окружали, и это было хорошо, с одной стороны, безопасно, а с другой — тоскливо, потому что Ландо предпочел бы прямой отказ, а не гадать, могли бы они однажды… Возможно, в другой вселенной. «Скажите, у вас когда-либо были чувства к Оскару?» «…чувства к Оскару». «…к Оскару». Который сидит рядом и вместе со всеми ждет его ответа. Тишина затягивается. Ландо видит, как модератор тянется к микрофону, чтобы перейти к следующему вопросу, и почти позволяет ему это сделать, но в полуметре ловит взгляд оборачивающегося к нему Оскара — они, как всегда, сидят слишком близко к друг другу — и видит в его глазах… столько всего разом, а думает только том, как же тот невозможно красив. Оскар смотрит с ужасом и немой просьбой. Что-то между «не может быть» и «не надо, Ландо». Боже, Ландо пожалеет от этом. Он поднимает микрофон, сглатывая, и отводит взгляд. Щурится, чтобы рассмотреть журналиста, который посмел открыть рот, — запомнить лицо человека, который едва не убил его прямо на этом диване, даже не подозревая об этом. «Скажите, у вас когда-либо были чувства к Оскару?» У него вырывается маленькая горькая усмешка перед тем, как он произносит всего одно слово: — Да. Оскар все еще наблюдает, прожигая в нему дыру, Ландо это чувствует, но продолжает смотреть прямо на журналиста: жестко и прямо, как и его ответ. Того не пронимает — Ландо добьется его увольнения и сделает так, чтобы ни одна вшивая контора больше не трудоустроила эту сволочь, и безапелляционно добавляет, перебивая на полуслове: — Следующий вопрос. Таких нет. Когда модератор объявляет о том, что конференция окончена, Ландо встает первым. Он не пытается скрыть злость, только надеется, что с ее помощью получается замаскировать боль. Кто-то ловит его за локоть метров через десять от выхода: крепкая хватка, низкий голос с хрипотцой — даже ниже, чем обычно. Слава богу, это не Оскар — Ландо этого боялся, но в равной степени на это же надеялся. — Ты забыл воду, — Макс неловко протягивает ему бутылку, и это несущественная мелочь, Ландо их всюду теряет: у команды всегда есть запасные, догонять его ради этого было глупо. Макс тоже об этом знает. Дело не в бутылке, Ландо понимает это по его взгляду — растерянному, будто Макс сам не понимает, зачем идет за ним. Больше всего Ландо хочется оказаться в своей комнате пилота, переодеться и отправиться в гостиницу, а не гадать о том, что в голове у Макса. — Спасибо, — он забирает бутылку и хочет сделать шаг в сторону, но Макс снова удерживает его за предплечье. — Макс, — голос уставший и предостерегающий, — если хочешь что-то сказать, говори быстрее, я не… Он запинается, потому что видит Оскара: он с опозданием выходит из конференц-зала, будто специально задерживается, и оборачивается по сторонам. Замечает Ландо, забывающего, как дышать, — их взгляды на секунду сцепляются, — и уходит налево, хотя моторхоум «Макларена» находится справа. Ландо кажется, что он влетает в стену на скорости триста двадцать: его тело испытает такие же перегрузки. Мышцы напряжены, как при столкновении, но не расслабляются, будто он переживает это раз за разом, стоит ему увидеть или хотя бы подумать об Оскаре. — Ты в порядке? — спрашивает Макс, и Ландо ловит свое кривое отражение в металлической двери рядом с ними. Даже в ней он выглядит очевидно разбитым: бледный, с напряженными плечами и кепкой, почти натянутой на глаза. — Похоже, что я в порядке? — огрызается Ландо, выхватывая свою руку из пальцев Макса. — Похоже, что ты в полном дерьме, — Ферстаппен не стесняется в выражениях, но это удивительным образом успокаивает, а не злит. Лучше голая честность и грубость, чем жалость. — Я хотел сказать, что у меня тоже так было. С Шарлем. Окей, это вообще не то, чего ожидает Ландо. Он смотрит на Макса во все глаза, на секунду забывая о себе и Оскаре, и уже за это ему можно быть пожизненно благодарным. — Что? — Ландо приходится переспросить очевидное, чтобы точно убедиться, что ему ничего не послышалось, но Макс молчит, зато его пронзительные голубые глаза говорят громче любых слов. Они непривычно серьезны, в них не искрится насмешка и показное веселье, а где-то на глубине узкого зрачка плещется хорошо знакомая Ландо тоска. Макс не делал каминг-аута, в отличие от Ландо, и, хотя вокруг него всегда ходили некоторые слухи, с появлением ребенка они почти сошли на нет. Зная Макса, тот не обсуждал это ни с кем, а зная Макса еще чуть лучше, можно было смело сказать, что он зацепился не столько за Ландо, сколько за возможность сбросить груз с плеч. Не то чтобы Макс совсем эгоистичная сволочь, вовсе нет, и, возможно, этот диалог действительно пошел бы им обоим на пользу, но не здесь и не сейчас. Возможно — никогда, потому что Ландо не хочет это обсуждать ни с одной живой душой, даже если это такая же искалеченная душа, как и его собственная. — Мне жаль, — Ландо с трудом толкает слова через напряженное горло. Макс тоже не из тех, кому по нраву жалость, но он удивительно легко пропускает ее через себя, а может, просто позволяет ей стечь мимо. — Было и было, — он пожимает плечами и кивает себе за спину, туда, где в толпе растворяется Оскар, — это пройдет. Макс говорит так уверенно и непринужденно, словно сам уже это пережил, но Ландо очень, очень сильно в этом сомневается. Они с Оскаром больше не пересекаются этим вечером. Ландо думает о том, какой будет реакции Лили, когда она узнает об этом, потому что Лили — все то, чем Ландо никогда не смог бы стать для Оскара, даже если бы сильно постарался. Ландо гадает, не в силах себя остановить, станут ли они это обсуждать — Оскар и Лили ведь очень близки, вместе со школы и все такое, уже почти единый организм — и как бы это было: «Да, если так подумать, я иногда замечал, как Норрис на меня смотрит, но я никогда не думал, что он в меня влюблен. Это нелепо», — звучит его насмешливым голосом в голове, а следом — звонкий и нежный смех Лили, далекий перезвон степных колокольчиков. Ландо кажется, что его стошнит, но он отвлекается, потому что на телефон приходит сообщение: «Мы можем поговорить?» Контакт: Оскар Пиастри. Ландо сжимает телефон так сильно, что случайно его блокирует, и медленно откладывает на тумбочку рядом с собой. Он пытается заглушить надежду, которая пробивается в нем, как травинка через трещину в асфальте: в Ландо этих трещин навалом, и некоторые из них уже размером с каньон. Телефон снова вибрирует. Ландо переворачивает его экраном вниз, не глядя, а после, подумав, выключает. Через двадцать минут в дверь раздается стук. Ландо лежит почти в полной темноте, задернув шторы, и гипнотизирует тоненькую полоску холодного лунного света, размышляя только о том, что он не готов к этому разговору и никогда не будет. Он не хочет об этом разговаривать. Оскар стучится еще несколько раз, прежде чем уйти, и… Нет, нет, нет, Ландо так хотел, чтобы Оскар ушел, он умолял его уйти — возможно, даже вслух, утонувшим в подушке шепотом, — он просто не мог испытывать сожаление, а не облегчение, он не должен был, он… Слезы все-таки находят его, как бы усердно он не пытался спрятаться и от них, и от себя, и прожигают уголки глаз. «Нужно было открыть дверь», — то ли думает, то ли шепчет Ландо в полубреду, задыхаясь от накатывающей паники. Он понимает, что все сделал правильно — точно правильно, он молодец, психолог его похвалит. И все равно больно так, что хочется умереть.