Доставка с юга

Глубокая ночь укрыла логово клана плотным одеялом тишины, нарушаемой лишь воем ветра за толстыми стенами да редким потрескиванием поленьев в камине. Сюда, в личные покои Альфы, звуки стаи не доносились — только запахи. Запах старого дерева, выделанной кожи, дыма и дикого, подавляющего хищника, от которого подгибались колени. Оливер влетел в комнату, подтолкнутый грубой лапой в спину. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, отрезая путь к жалкому подобию свободы. Он был в одной лишь льняной рубахе, едва доходящей до середины бедра — холодный воздух логова пробирал до костей, но причина дрожи крылась глубже, в самом нутре, которое отчаянно сигнализило: Альфа. Рядом. Опасно. В кресле у камина, вполоборота к огню, сидел Он. Огромная фигура, расслабленная только на первый взгляд. В свете пламени блеснула тонкая золотая цепочка, которую мужчина задумчиво вертел в пальцах. Моя цепочка, с ужасом понял Оливер. Последнее, что у него забрали перед тем, как натянуть эту дурацкую рубаху. Демид медленно повернул голову. В его глазах на мгновение полыхнул волчий огонь, когда он окинул взглядом замершую у двери фигуру. Голос — низкий, с хрипотцой — разрезал тишину: — Ну... подойди. Дай посмотреть, что за товар мне прислали. Не трясись так, я не кусаюсь... пока. Оливер не сдвинулся с места. Страх боролся с отчаянием, и отчаяние толкало на глупости. Нужно было понять. Попытаться найти лазейку. — Зачем вам человек? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Почему не оборотень-омега? Зачем я вам? Демид не рассердился. Медленно поставил локти на подлокотники, сплетая пальцы. Смотрел исподлобья — тяжело, изучающе. — Вопросы задаешь. Это хорошо. Взгляд его ушел в огонь. — Наш клан живет глубоко в лесах. Держимся старых законов. Но кровь наша слабеет. Дети родятся редко, а те омеги, что есть среди нас — они либо сестры нам, либо дочери. Слишком тонкая кровь, слишком близкое родство. Дети от таких связей родятся хилыми или зверя теряют. Его глаза снова впились в Оливера, задерживаясь на тонкой ключице, виднеющейся из-за ворота. — А вы, люди... вы — свежая кровь. Дикая. Сильная. Ваши запахи сводят с ума, а утроба способна выносить сильное потомство даже от зверя. Гибриды всегда выходят крепче, злее. Так было испокон веков. Усмешка вышла жесткой, без тепла. — Так что не думай, что ты просто игрушка. Ты — инвестиция. Контракт. Твоя задача — лечь под меня, понести и родить. Живым отсюда выйдешь только в одном случае — если выполнишь это. Если нет... ну, волки всегда голодны. Он резко поднялся, заслоняя собой свет камина. — А теперь иди сюда. Я сказал — посмотреть. Руками. Убедиться, что покупка не бракованная. Внутри Оливера что-то оборвалось. Страх трансформировался в ярость — слепую, отчаянную, единственное оружие, которое у него осталось. — Не смей меня трогать, псина, — выплюнул он, глядя в глаза хищнику. — Если надо — я твоего выродка вместе с животом вырежу. Демид замер. Абсолютная тишина повисла в комнате, только треск поленьев нарушал ее. Он медленно склонил голову набок, и в полумраке его глаза вспыхнули волчьим огнем — желтым, хищным, злым. — Повтори, — тихо, почти ласково, сказал он. Один шаг. Всего один. Но пространство комнаты будто сжалось до размера его зрачков. — Ты хоть понимаешь, щенок, где ты? Кому ты это сказал? В голосе прорезался рык — низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши и холодел позвоночник. Демид больше не был человеком. Перед Оливером стоял зверь, которого только что ткнули палкой в клетке. — Меня кормили лучшие мясники этого мира. Я рвал глотки тем, кто был в три раза больше и злее тебя. А ты... ты, человеческое отродье, стоишь в моей рубахе, трясешься от страха так, что твой сладкий запах заполняет всю комнату... и грозишься вырезать моего щенка? В одно мгновение он сократил расстояние. Рука взметнулась и сжала подбородок Оливера так, что свело челюсть, заставляя смотреть в глаза. Контакт "кожа к коже" обжег — альфа-тестостерон и феромоны давили на инстинкты, заставляя колени подкашиваться. — Слушай сюда, маленький. Я платил за тебя не для того, чтобы ты мне угрожал. Если ты думаешь, что я тебя боюсь потерять — ты ошибаешься. У меня есть деньги на вторую, третью, десятую партию таких, как ты. А вот у тебя... Он склонился к самому уху, горячее дыхание обожгло шею. — ...у тебя есть только я. И если ты еще раз посмеешь раскрыть рот для угроз — я свяжу тебя, как скотину, и буду брать силой каждую ночь, пока ты не завоешь и не начнешь просить сам. Я понятно объясняю? Или мне нарисовать? Пыл Оливера немного спал, но сдаваться он не собирался. В голове лихорадочно билась мысль: любой козырь, любая ложь, лишь бы выиграть время. — Я... — голос дрогнул, но он заставил себя смотреть в глаза. — Я бесплоден. Демид замер. Секунду просто смотрел, не отпуская подбородка, но хватка стала чуть слабее. В глазах мелькнула растерянность, сменившаяся недоверием. — Что ты сказал? Он всматривался в лицо, ноздри раздувались — принюхивался к запаху лжи. Страх — да. Горечь — да. Но ложь? С людьми сложнее, их запах тоньше. — Врешь, — слово упало тяжело. — Ты бы не стоил таких денег, если бы это было правдой. Твои бумаги... там все чисто. Он отпустил подбородок, но не отступил. Вместо этого его рука легла на живот Оливера — широкая горячая ладонь через тонкую ткань. Прикосновение собственническое, но в нем появилось что-то новое. Почти надежда. Словно он пытался нащупать то, чего нет. — Я чувствую твой цикл. Ты пахнешь по-другому, когда он близко. Сейчас ты холодный, но это пройдет. Организм омеги берет свое, даже если голова говорит другое... Зачем ты это говоришь? Думаешь, если я поверю — вышвырну тебя обратно в лес? Или пожалею? Если ты бесплоден — ты мусор. Мертвый груз. Но я чую... что-то не так. Твой запах... он врет ровно так же, как твой рот. Он убрал руку, но не отошел. Вместо этого усмехнулся — странно, почти весело. Напряжение чуть спало. — Демид, — вдруг сказал он. — Зови по имени. Эти ваши человеческие "выканья" здесь ни к чему. Я тебе не барин на приеме. Он прошел к столику, налил себе темной жидкости, сделал глоток, не оборачиваясь. — А ты? Имя есть или мне самому придумать? Могу и "Бесплодный" записать, если продолжишь врать. — Оливер. Мне девятнадцать Демид сделал еще один глоток, давая имени настояться в воздухе. Его взгляд скользнул по фигуре Оливера — от взлохмаченных волос до босых пяток. — Оливер... Английское, что ли? Ну да ладно, сгодится. Девятнадцать, значит. Совсем ребенок. И пахнешь соответственно — молоком и страхом. И что же ты, Оливер, в свои восемнадцать уже бесплодный? Или это просто язык твой длинный работает быстрее, чем мозг? Он остановился в паре шагов, скрестив руки на груди. — Врать Альфе — плохая идея. Мы чувствуем ложь. Не всегда словами, но нутром. Ты хочешь, чтобы я тебе доверял? Тогда начни с правды. Хотя бы с маленькой. Ну? Будешь стоять столбом или подойдешь к огню? Замерзнешь ведь. А больная омега мне тоже ни к чему. Оливер шагнул к камину. Не от доброй воли — ноги действительно заледенели на холодном полу. Он сел у огня, подобрав ноги, и Демид опустился в кресло напротив. — Если я это сделаю... ну, все... вы отпустите меня? — тихо спросил Оливер. — А вам сколько? — Отпущу? Нет, — слово упало коротко и глухо, без жестокости — с усталой констатацией. — Ты теперь часть стаи. Хочешь ты этого или нет. Метка еще не стоит, но запах уже въелся. Другие кланы почуют — ты чужой. Люди на воле тоже не примут — кто поверит, что ты у оборотней побывал и цел остался? Мне тридцать один. По меркам наших — самый расцвет. По человеческим — почти старик для таких, как ты. Спрашивай дальше. Все равно нам тут... вдвоем. Надолго. Оливер помолчал, глядя на огонь. Потом спросил тихо, почти грустно: — А ребенок? Малыш... Сколько вы... ну хотите? И смогу ли я его видеть? Демид долго молчал. Вопрос застал его врасплох — дернулся желвак на скуле. Он не ожидал, что человеческий мальчишка, купленный как вещь, будет спрашивать о ребенке с такой тоской. — Сколько хочу? Одного. Двух. Пока не пойму, что кровь закрепилась. Это не мое решение — природа решает. Сколько выносишь — столько и будет. Видеть? Пауза. В голосе проскользнуло что-то похожее на растерянность. — Ты... думаешь, я монстр? Что отберу и в клетку закрою? Детеныши до полугода при матери. Наши омеги сами растят, пока зубы не прорежутся. А там... там посмотрим. Если не сбежишь, если докажешь, что не игрушка... может, и оставлю при стае. Не в клетке. Просто... с нами. Я не обещаю тебе свободы, Оливер. Не лгу, как ты. Но я обещаю, что твой ребенок... наш ребенок... не будет сиротой при живых родителях. Идет? Оливер долго смотрел в огонь, переваривая услышанное. Потом поднял глаза на Альфу. — Все-таки я не пойму: почему я? Мои... я как заморская принцесса? Красивая экзотика для вас? Я видел там, внизу, много омег. Почему именно мне так... повезло? Демид усмехнулся — странно, не зло, не насмешливо. Устало. Сделал глоток, и в свете камина было видно, как играют желваки. — "Повезло". Смешное слово. Ты думаешь, это везение — оказаться здесь? Красивая? Да. Экзотика? Может быть. Нашим волчицам не хватает этой... хрупкости. Этой человеческой тонкости. Вы пахнете иначе. Слабее, но острее. Как пряность после пресной еды. Он подался вперед, смотря в глаза. — Но дело не в этом. Ты видел тех омег? Тех, что стояли внизу? Они сломлены. Пустые глаза. Молчат, даже когда их трогают. Их уже учили, ломали, продавали по пять раз. Они родят, да. Но внутри них ничего нет. Пустые сосуды. Расстояние между ними сократилось до опасного. — А ты... ты рычишь. Угрожаешь. Врешь в глаза Альфе и требуешь ответов. Ты живой, Оливер. Злой, испуганный, но живой. И когда ты родишь — твой ребенок получит не просто молоко. Он получит характер. Его рука медленно потянулась к лицу Оливера — давая возможность отшатнуться — и убрала прядь волос со лба. — Так что не строй иллюзий. Я не влюблен в тебя. Я не рыцарь. Но из всех клеток внизу... я выбрал ту, где зверь еще царапается. Мне такой нужен. Для крови. Для будущего. Он отнял руку, откинулся в кресло. — Достаточно честно? Или еще вопросы есть, заморская принцесса? Оливер молчал, глядя на пляшущие языки пламени. За спиной выл ветер, впереди было неизвестно, но в груди впервые за эту долгую ночь шевельнулось что-то, чему он не мог найти названия. Не надежда. Пока нет. Но, может быть, крошечная возможность того, что в этом аду, куда его зашвырнула судьба, он останется собой. Хотя бы ненадолго.