Доставка с юга

Дверь за спиной закрылась с тяжелым, глухим стуком, и Оливер понял, что впервые за сегодня остался один. Ноги подкосились сами собой. Он сделал шаг вперед, потом еще один — просто чтобы не упасть там, у порога, как сломанная кукла. Комната расплывалась перед глазами, но он заставлял себя смотреть, запоминать, оценивать. Это было единственное, что он мог контролировать сейчас. Она оказалась... нормальной. Нет, не так. Она оказалась хорошей. По-настоящему хорошей, такой, что Оливер даже растерялся. Двухэтажный дом из могучих бревен снаружи не обманул ожиданий — внутри он был именно таким, каким и должен быть дом альфы, который здесь явно был шишкой. Но комната, которую выделили Оливеру, поражала даже на этом фоне. Стены из светлого дерева, пахнущие смолой и временем. Пол застелен мягким ковром ручной работы — темные, глубокие узоры, в которых угадывались волчьи силуэты и бегущие волны. В углу уютно потрескивал камин — маленький, но настоящий, с живым огнем, от которого по комнате разливалось благословенное тепло. Рядом с камином стояло кресло — массивное, обтянутое кожей, с высокой спинкой. Кресло явно предназначалось для хозяина дома, но сейчас пустовало. Окно занимало почти всю стену. За ним — чернота ночи и редкие снежинки, которые ветер бросал в стекло. Где-то там, за этим окном, была тайга. Север. Минус двадцать, а то и все тридцать. Оливер перевел взгляд на кровать. Огромная. Широкая. Застеленная белоснежным бельем, поверх которого были навалены шкуры — настоящие, пушистые, явно не синтетика. Медвежья? Волчья? Он не знал, но выглядело это богато. Дорого. Почему-то даже уютно. Он все еще стоял посреди комнаты, когда услышал шаги за спиной. Демид вошел следом — пришлось пригнуть голову, чтобы не удариться о косяк. Даже в собственном доме этот альфа казался слишком большим. Слишком широким. Слишком опасным. Демид оглядел комнату быстрым хозяйским взглядом, будто проверял, все ли на месте. Потом повернулся к Оливеру. Смотрел долго, изучающе, но без прежней хищности, которая была внизу. Сейчас в его взгляде читалась скорее усталость. Демид: — Осваивайся пока. Еду принесут. Голос низкий, без нажима. Будто это был не пленник в его доме, а... Оливер даже не знал, кто. Гость? Нежданный родственник? Демид прошелся по комнате — бесшумно, по-звериному мягко для такой махины — мельком глянул в окно на заснеженный лес, потом снова обернулся. Взгляд скользнул по босым ногам Оливера, по тонкой рубахе, в которой тот замерз бы уже через пять минут на улице. Демид: — Замерз ведь. Сейчас распоряжусь, чтоб одежду дали. Человеческую, нормальную. Нечего тебе в моей рубахе ходить, только портить добро. Он помолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине. Демид: — Я внизу буду. Если что — кричи. Услышу. Он направился к двери, и Оливер физически почувствовал, как с каждым его шагом уходит напряжение. Еще немного — и можно будет выдохнуть. На пороге Демид задержался. Бросил взгляд через плечо. Демид: — Вопросы есть? Или пока все понятно? Оливер открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В голове была каша. Страх, недоверие, удивление — все перемешалось в липкий комок, который не давал думать. Но одно он понял четко: этот разговор надо заканчивать. Надо остаться одному. Прямо сейчас. Оливер: — Уйди. Пожалуйста. Голос прозвучал тихо. Хрипло. Почти умоляюще. Демид замер на пороге. Секунду смотрел куда-то в сторону, потом коротко дернул подбородком. Демид: — Ладно. Шагнул за дверь. Та затворилась почти бесшумно — тяжелая, дубовая, но на петлях смазана отлично. Шаги затихли внизу. Оливер остался один. --- Он стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Просто стоял. Смотрел на дверь, за которую ушел Демид. Слушал тишину. В голове было пусто — наверное, от переизбытка эмоций организм просто отключил все лишнее. Потом ноги подкосились окончательно. Оливер опустился на пол — прямо там, где стоял, у теплого края ковра. Обхватил колени руками, уткнулся в них лицом и замер. В комнате было тепло. Спокойно. Тихо. Слишком хорошо для того, что должно было случиться. Он думал, что его убьют. Или сразу... используют. Или закроют в подвале, как в тех страшных историях, которые шептали по углам перед тем, как начались массовые кражи. А его просто... оставили в покое. Оливер всхлипнул. Сам не заметил, как. Слезы потекли по щекам — горячие, соленые, обжигающие на морозном воздухе, который все еще тянул от окна. Он плакал тихо, почти беззвучно, как научился за эти недели, когда началась вся эта вакханалия с пропажами. Городская суета, универ, друзья, планы на жизнь — все это осталось где-то в другой реальности. Там, где омег не воровали подчистую, проверяя резус-фактор и феромонную совместимость. Где ночью можно было выйти на улицу, не оглядываясь. Где родители не запирали детей по домам, а знакомые не исчезали бесследно. Он учился. У него было будущее. А еще у него никого не было. Совсем. Оливер вспомнил — и внутри все сжалось еще сильнее. Тот дурацкий поцелуй на первом курсе. Пьяный, нелепый, от которого осталось только смущение и желание забыть. Сокурсник по имени Егор, общажная вечеринка, чужие губы — мокрые, неумелые, и чувство, что это не то, не так, не с тем. До секса дело не дошло. Даже близко. Он вообще не знал, какой он — секс. Только в теории, по картинкам в интернете и стыдливым разговорам в компании. А уж с другим видом... Мысли понеслись вскачь, обгоняя друг друга. Девственник. Он девственник. И это... это сделает с ним Демид. Огромный альфа, от одного вида которого поджилки трясутся. Оливер зажмурился, пытаясь затолкать эти мысли куда подальше, но они лезли и лезли, раскрашенные самыми страшными красками. У Демида там наверное... звериное всё. Как он это выдержит? Как вообще омеги это выдерживают? Его же разорвет. Он нервно усмехнулся сам себе — горько, истерично. И тут же испугался своего смеха. Тишина. Только камин потрескивает. Оливер поднял голову, вытер лицо рукавом дурацкой рубахи. Огляделся. Комната никуда не делась. Кровать, камин, кресло, окно. Тепло. Спокойно. Почти уютно. И дверь не заперта. Демид просил не запирать. Сказал, что будет проверять. От этой мысли внутри все похолодело. --- Он не знал, сколько просидел на полу. Может, минуту. Может, час. Время в этом доме текло иначе — тягуче, как смола. В дверь тихо постучали. Оливер вздрогнул, вскинул голову. Глаза красные, щеки мокрые — но кто там увидит? — Можно? — женский голос. Не Демид. Оливер выдохнул с облегчением, которого сам от себя не ожидал. — Да. Вошла женщина. Лет сорок, седая прядь в темных волосах, глаза теплые, человеческие. На руках — стопка одежды и поднос с едой. Женщина: — Марфой звать. Я тут по хозяйству. Господин велел передать. Она поставила поднос на столик у камина, одежду аккуратно сложила на кресло. Потом обернулась к Оливеру, и в глазах мелькнуло что-то теплое. Жалость? Сочувствие? Марфа: — Ты ешь давай. Небось с дороги голодный. Тут каша, мясо... Она запнулась, глянув на Оливера. — Ну, если что, кашка хорошая, с маслом. Я сама варила. Помялась у двери, будто хотела еще что-то сказать, но только вздохнула. Марфа: — Если что надо будет — крикни. Я внизу, на кухне. И вышла. Оливер подождал, пока стихнут шаги, и только тогда подошел к подносу. На тарелке лежало мясо. Сырое. Красное, с прожилками, еще хранящее запах крови. Желудок Оливера подпрыгнул и противно сжался. Его чуть не вырвало прямо на месте. — О господи... Он отодвинул тарелку подальше, стараясь не дышать носом. Рядом стояла миска с кашей — обычной гречневой, с маслом, от которой шел пар. И кружка с чем-то горячим — то ли чай, то ли травяной настой. Оливер схватился за кашу как за спасательный круг. Ложка нашлась тут же. Он ел быстро, почти не жуя — только бы заполнить пустоту в животе, только бы не думать о том красном куске, который остался нетронутым. Каша была вкусной, настоящей, человеческой. Марфа не врала — сама варила. Морить себя голодом Оливер не собирался. Ни за что. Он доел кашу до последней ложки, выпил чай и только тогда перевел дух. Сытость немного притупила страх, разлилась по телу теплом. Одежда на кресле ждала. Теплые штаны, свитер грубой вязки, носки. Человеческое. Нормальное. Оливер стянул через голову дурацкую рубаху — ту самую, в которой его привели, которая пахла зверем и лесом, которая была чужая до дрожи. Бросил на пол, даже не глядя. Оделся быстро. Свитер оказался чуть великоват — зато мягкий, шерстяной, настоящий. Штаны — впору. Носки — теплые. Впервые за... сколько?.. он почувствовал себя почти одетым. Почти защищенным. Он снова сел на кровать, глядя на огонь в камине. Сырое мясо на тарелке так и осталось нетронутым — красное пятно на фоне уюта. Внизу было тихо. Демид не шел. --- Шли часы. Оливер потерял счет времени. Он сидел то на кровати, то в кресле у камина. Пытался читать книгу, которую нашел на небольшой полке у окна — какую-то старую подшивку про охоту и лес, бесполезную для него. Бросал. Снова смотрел на огонь. Мысли возвращались к одному. Случка. Секс. Беременность. Он не знал, когда это случится. Сегодня? Завтра? Через неделю? Демид сказал, что не тронет пока. Но сколько длится это "пока"? День? Два? Оливер зажмуривался, пытаясь представить, как это будет. И не мог — только обрывки, только страх, только мерзкое ощущение липкого ужаса под кожей. Он вспомнил Демида. Огромного. Широкого. С ручищами, как лопаты. С запахом леса и дыма. С глазами, которые загорались желтым, когда тот злился. И это... этот будет внутри него. Первый. Единственный. И обратной дороги нет. Оливера передернуло. Он встал, подошел к окну. Прижался лбом к холодному стеклу, глядя в темноту. Снег все падал и падал — крупными хлопьями, красиво, как в кино. Где-то там, за этим снегом, была тайга. Север. Дикие звери. И никакого шанса сбежать. А даже если сбежать — куда? В город? До него, наверное, сотни километров. Без денег, без документов, без теплой одежды — Оливер покосился на свои новые вещи — он умрет через пару часов. Замерзнет в сугробе, и волки съедят. Настоящие волки. Не те, которые в доме живут. Он усмехнулся сам себе. Нервно. Истерично. — Красавчик... додумался... Внизу что-то звякнуло. Оливер вздрогнул, отпрянул от окна. Прислушался. Тяжелые шаги. По лестнице. По коридору. Демид. Оливер вцепился в подоконник так, что побелели костяшки. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Дверь распахнулась без стука. Демид стоял на пороге — огромный, темный силуэт в проеме. За его спиной горел свет в коридоре, но лицо оставалось в тени. Пахло от него морозом, лесом и чем-то диким — вернулся откуда-то. Он окинул Оливера быстрым взглядом: одежда надета, мясо на тарелке нетронуто, каша съедена. Усмехнулся краем рта — зло, криво. Демид: — Не подумал... Голос низкий. Без усталости. Без жалости. Оливер молчал. Смотрел. Ждал. Демид сделал шаг в комнату. Остановился. В руке у него болталось что-то белое — полотенце, большое, махровое. Демид: — Вставай. Пойдем купаться. Оливер замер. Что? Демид: — Баня у нас. Пошли, не заставляй ждать. Голос — приказной. Без вариантов. Оливер не двигался. В голове было пусто от ужаса. Баня. Купаться. С ним. То есть... раздеваться? При нем? Или вместе? Мысли понеслись вскачь, обгоняя друг друга. Демид смотрел на него. Ждал. Секунду. Две. Три. Потом шагнул вперед — резко, хищно. Навис над Оливером, загораживая свет. Демид: — Я сказал — вставай. Ты глухой? Голос упал до рычащего полушепота. Глаза вспыхнули желтым. Демид: — Я не просить пришел. Мое слово — закон. Если я сказал "пойдем" — значит, пойдем. Вопросы не обсуждаются. Он протянул руку — схватить, дернуть, заставить. Оливер вжался в подоконник, чувствуя, как спина упирается в холодное стекло. Бежать некуда. Кричать бесполезно. Демид схватил его за предплечье — железной хваткой, от которой заныли кости. Дернул на себя. Демид: — Живо. Не доводи до греха. И потащил к двери, не слушая, не глядя, не давая и шанса на сопротивление. --- Баня. Она была огромной. Настоящий банный комплекс, встроенный в дом. Высокие деревянные стены, тусклый теплый свет от ламп, спрятанных за решетками, и в центре — то, что Оливер сначала не понял. Бадья? Бассейн? Он не знал, как это называется. Большое углубление в полу, обшитое деревом, наполненное горячей водой. От воды поднимался пар, в воздухе пахло травами и хвоей. Вокруг на полках стояли банки и бутылки — масла, мыла, что-то еще. Пахло все это приятно, по-домашнему. Демид наконец отпустил его руку. Прошелся по помещению, махнул рукой на полки. — Масла. Мыла. Пользоваться умеешь — пользуйся. Потом указал в угол. — Полотенца. Халаты. Чтоб не замерз потом. Оливер стоял как вкопанный, не зная, куда смотреть. Демид тем временем подошел к бадье — и, не церемонясь, стянул через голову свою одежду. Оливер отвернулся мгновенно, но краем глаза все равно успел увидеть: широкая спина, мощные плечи, татуировки на коже — волчьи, лесные, какие-то руны. Плеск воды. Демид залез в бадью и сел, развалившись, как король. Голый. Абсолютно. — Ну? Чего встал? Оливер не оборачивался. Смотрел на стену, на полки с маслами, куда угодно, только не туда. — Раздевайся, сказал. Пауза. Потом Демид вдруг хитро усмехнулся — Оливер услышал это по голосу. — Обещаю, я честно смотреть не буду. Оливер рискнул обернуться. Демид сидел в воде по грудь, откинувшись на бортик, и самым наглым образом закрыл глаза ладонью — театрально, как ребенок в игре. — Не вижу, не вижу, ни-че-го не вижу... И засмеялся. Низко, довольно. Издевался. По-доброму, но издевался. Оливер выдохнул. Напряжение схлынуло, оставив после себя только усталость и странное понимание: это — не самое страшное. Не то, чего он боялся весь день. Секс будет потом. А сейчас — просто баня. Мыло. Горячая вода. Он быстро, не глядя в сторону Демида, стянул с себя свитер, штаны, носки. Остался голым. Холодный воздух бани обжег кожу, но вода рядом манила теплом. Шаг. Еще шаг. Оливер быстро залез в бадью, сел на ступеньку — вода доходила почти до груди, скрывая все, что можно и нужно скрыть. Пена, легкая, ароматная, плавала на поверхности. Демид ладонь не убирал. Сидел и ухмылялся. — Все? Можно смотреть? Оливер не ответил. Сидел, обхватив себя руками под водой, и смотрел на свою грудь, выступающую над поверхностью. У него была обычная мужская грудь. Не качковская, не дрищевая — нормальная. Бабушка с дедушкой, которые его растили, вечно пихали в него еду: "худющий ты, кожа да кости, ешь давай!" Они хотели его откормить, закормить до состояния упитанного пирожка. Не получилось — он всегда был таким, обычным. Мысли о бабушке и дедушке кольнули в груди остро и больно. Они умерли. Почти год назад. Сначала дед — сердце. Бабушка за ним следом, через три месяца, будто не захотела без него. Оливер остался один. Совсем один. А теперь еще и здесь. Глаза защипало. Он быстро заморгал, отгоняя слезы. Демид убрал ладонь. Открыл глаза. Посмотрел на Оливера — и вдруг спросил тише, без смеха: — Ты чего? Боишься? Оливер дернулся, как от удара. Поднял глаза. — Боюсь? — голос дрогнул. — Я голый. Рядом оборотень. Волк. Тоже голый. И правда, чего мне бояться? Меня похитили, привезли черт знает куда, в тайгу, в минус двадцать, продали как вещь, потому что у меня резус-фактор подходящий и феромоны для вас как наркотик. Я в универе учился, я жил, у меня бабушка с дедушкой..., я один остался, а теперь я здесь, голый, в воде, рядом с... Он запнулся. Сглотнул. — С тем, кто хочет от меня детей. Или щенков. Я даже не знаю, как у вас это правильно называется! Голос сорвался на последних словах. Демид слушал, не перебивая. Сидел в воде, откинувшись на бортик, и смотрел на Оливера. Спокойно. Без насмешки. Без злости. А потом заговорил. — Щенки, дети, малыши — не так важно. Можешь называть, как хочешь. Он помолчал. — А если тебя сильно гложет — мысли о том, когда будет зачатие, пока не знаю. Но будет. Это не обсуждается. Оливер дернулся, но Демид продолжал, не обращая внимания. — Сиди, мойся. Вон масла, вон мыло. Потом спать пойдешь. Он закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Тишина повисла в бане. Только вода плескалась от дыхания. — Когда у тебя течка? — вдруг спросил Демид, не открывая глаз. Оливер замер. Вопрос повис в воздухе — тяжелый, неудобный, чужеродный. — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. Демид открыл глаза. Посмотрел на него в упор. Спокойно. — Течка. Когда? Я должен знать. Оливер открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Это... — голос сорвался. Он прокашлялся. — Это не скоро. Дней через десять. Демид кивнул. Спокойно. Будто записал в голове. — Хорошо. И снова закрыл глаза. Вода плескалась. Пар поднимался к потолку. Оливер сидел, обхватив себя руками, и чувствовал, как отчаянно дергается глаз. — А у тебя... есть дети? — вырвалось вдруг у него. Демид открыл глаза. Посмотрел долгим, тяжелым взглядом. Вода вокруг него чуть колыхнулась — он напрягся. — Нет. Слово упало коротко. Глухо. Пауза. Демид смотрел куда-то в стену, мимо Оливера. Потом добавил — нехотя, будто выдавливая из себя: — Не выходили. Ни с кем. И замолчал. Отвернулся. Закрыл глаза. Тишина снова повисла в бане. Где-то за стенами выл ветер. Оливер сидел и смотрел на альфу — огромного, страшного, опасного... и вдруг такого человечного в этой своей короткой фразе. — Альфа... — тихо позвал он. Демид приоткрыл один глаз. — Можно, — усмехнулся он довольно. — Мне нравится. Еще скажи. Оливер невольно улыбнулся — нервно, но тепло. — Альфа, — повторил он. — А тебе не кажется... ну, что ты меня просто убьешь? Когда... ну это... когда вот та... самое. Он запнулся, покраснел до корней волос и уставился в воду. Демид посмотрел на него. Усмехнулся краем рта. — Не убью. Не бойся. Он помолчал, будто ждал продолжения. — А можно... объяснить? — выдавил Оливер. — Как у вас это... проходит? Я ничего не знаю. Вообще. Я не хочу... не хочу умереть. Или чтобы больно было. Очень. Голос сорвался на последнем слове. Демид смотрел на него долго. Изучающе. Потом сел ровнее, вода плеснула, обнажая широкие плечи. — Слушай сюда, маленький. Голос низкий, спокойный. Без насмешки. — У нас это не так, как у зверей диких. Мы не рвем, не калечим. Он помолчал. — В первый раз... может быть непривычно. Но не смертельно. Мы умеем... контролировать. Сдерживать себя. Иначе бы наших омег давно не осталось. Взгляд стал тяжелее. — Я тебя не убью, Оливер. И даже сильно больно не сделаю, если сам не будешь дергаться. А будешь слушаться — так и вообще хорошо будет. Обещаю. Он откинулся обратно, закрыл глаза. — Вопросы еще есть? Оливер молчал. Переваривал. В голове было пусто и шумно одновременно. Демид лежал с закрытыми глазами, расслабленный, огромный. Оливер смотрел на него — и вдруг краем глаза заметил то, чего не замечал раньше. — Альфа. — М? — У тебя родинка на попе. Демид замер. Медленно открыл глаза. Посмотрел на Оливера так, будто тот только что сообщил, что умеет летать. — Чего? Оливер сидел красный как рак, но взгляд упрямо уставился на альфу. — Родинка. У тебя. На заднице. Ты когда залезал, я краем глаза увидел. Она там есть. Темная. Прям на самом интересном месте. Тишина. Демид смотрел на него. Потом вдруг коротко хохотнул. — Ты сейчас серьезно? Разглядываешь мою задницу и комментируешь? Оливер пожал плечами. — Ну а что молчать? Красивая родинка. Отметь потом где-нибудь. Демид фыркнул. Покачал головой. Но в глазах плясали чертики. — Ненормальный. Откинулся обратно, но улыбку спрятать не успел. — Это у вас, людей, такие странные способы соблазнения? — спросил он, не открывая глаз. — Разглядывать чужие задницы и делать комплименты родинкам? Оливер закашлялся. — Я не соблазняю! Я просто... ну... увидел и сказал. — Угу. Конечно. Демид снова закрыл глаза, но на губах так и осталась кривая усмешка. — Скажи еще, что у меня попа красивая. Тишина. Оливер молчал так долго, что Демид приоткрыл глаз по новой. Оливер сидел красный, как вареный рак, и смотрел куда-то в сторону. — Охренеть. Ты реально так думаешь. И расхохотался. Громко, довольно, от души. Оливер смотрел на смеющегося Демида — огромного, опасного, голого альфу, который ржал сейчас как конь над дурацкой родинкой на собственной заднице — и вдруг понял, что сам улыбается. Потом фыркнул. Потом засмеялся. Сначала тихо, неуверенно, а потом — в голос, откинувшись назад и расплескивая воду. Смех вырывался откуда-то изнутри, вместе с нервным напряжением, со страхом, со всем ужасом этого дня. Он смеялся и не мог остановиться. Истерический, облегченный, какой-то детский смех. Демид смотрел на него и улыбался уже по-настоящему — не хищно, не насмешливо, а так, будто увидел что-то очень редкое. Смех Оливера оборвался резко, будто его выключили. Демид смотрел на него с хитрой, довольно-злой усмешкой. — Но у омег задницы намного красивее. И как правило... слаще. Нежнее правда? Он выделил последнее слово с особой интонацией — тягучей, масляной, от которой по коже мурашки. Оливер замер. Краска залила щеки, уши, шею. Он открыл рот — и закрыл. Снова открыл. — Я... что?.. Голос сел окончательно. Демид усмехнулся довольно, откинулся обратно в воду и закрыл глаза, оставляя Оливера догорать в смущении и панике. — Молчи уже. А то утонешь. Вода плескалась. Пар поднимался к потолку. У Оливера дергался глаз. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и смущения, впервые за этот долгий, бесконечный день шевельнулось что-то теплое. Кажется, он выживет. Пока что.