Доставка с юга

Думать, что Оливер относился безответственно к уходу за детьми, мог только тот, кто его совсем не знал. Он спрашивал. Много. Постоянно. — Лада, а почему она опять плачет? Я же покормил. — Малтус, а это нормально, что он так часто икает? — Зоя, покажи ещё раз, как пеленать, я забыл. Он учился. Впитывал информацию, как губка. Читал всё, что мог найти про детей — и человеческих, и волчьих. Малтус таскал ему книги, Лада показывала на практике, Зоя и Марфа забегали каждый день — то помочь, то просто посидеть с малышами, пока Оливер спит или ест. Дети росли. Девочка — тёмненькая, в отца — оказалась бойкой и требовательной. Мальчик — светлый, в Оливера — спокойным и улыбчивым. Они уже начинали переворачиваться, агукать, хватать всё, что под руку попадётся. Оливер был спокойным папой. Он не паниковал, если дети плакали. Проверял — голодные, мокрые, газы? Находил причину и устранял. Разговаривал с ними, пел, носил на руках, показывал снег за окном. — Смотрите, — говорил он, прижимая обоих к груди. — Это зима. А это волк ваш папа. А это я — ваш папа номер два. Дети таращились на него своими ещё мутными глазками и, кажется, всё понимали. А вот Демид... Демид был той ещё суетливой мамашей. Он подскакивал к кроватке при каждом писке. Носил детей на руках часами, боясь положить. Проверял температуру в комнате каждые полчаса. Мог разбудить Оливера среди ночи, чтобы спросить: — Ты слышал? — Что? — мычал Оливер спросонья. — Они не дышат! — Дышат. Спи. — Я проверю. И шёл проверять. Стоял над кроваткой, слушал сопение, успокаивался, возвращался. Через час — снова. — Оливер! — Что?! — Один пошевелился! — Они должны шевелиться. Это дети, не мебель. — А вдруг упадут? — Им неделя. Они ещё не умеют падать. Демид вздыхал, ложился, но через полчаса всё повторялось. Оливер сначала злился, потом привык. Даже находил в этом странное очарование. — Ты как наседка, — говорил он, глядя, как Демид укутывает детей в третье одеяло. — Кудахчешь, суетишься. — Я волк. — Волк-наседка. — Убью. — Детей разбудишь. Демид замирал, смотрел на кроватку — дети мирно сопели — и выдыхал. — Ладно. Живи пока. Оливер смеялся. В двадцать лет он стал взрослым. Не по паспорту — по ощущениям. Дети, дом, ответственность — всё это сделало его старше, серьёзнее. Он уже не был тем испуганным мальчишкой, которого привезли в тайгу. Теперь он сам учил других, советовал, помогал. Двадцатилетие отметили скромно. Лада испекла пирог, Зоя принесла вино, Малтус подарил какую-то полезную травяную настойку. Посидели, поговорили, разошлись. А потом Демид вручил ему подарок. Точнее, подарки. Куча коробок, свёртков, пакетов. — Ты чего? — Оливер обалдел. — Это всё мне? — Тебе. — Там полпосёлка скупить можно было. — Почти. Оливер открывал и ахал. Серьги — серебряные, с волками. Браслет — кожаный, с гравировкой. Шарф — тонкой шерсти, невероятно мягкий. Книги — старые, редкие, про травы и лекарства. Косметика — нормальная, человеческая, из города. Сладости — горы сладостей. — Демид... — Оливер смотрел на всё это богатство и не знал, что сказать. — Зачем столько? — Ты достоин, — просто ответил Демид. — Всего. Оливер всхлипнул. Сам не заметил, как. — Дурак. — Люблю тебя. — И я тебя. Потом Оливер надел самый красивый браслет, самый красивый шарф и пошёл в поселение — хвастаться. — Смотрите! — показывал он Ладе. — Это Демид подарил! — Красиво, — кивала Лада. — А это! — тащил он браслет к Зое. — Видела? — Охренеть, — восхищалась Зоя. — Мой бы так не догадался. — А это! — бежал он к Марфе с книгой. — Редкое издание, — качала головой Марфа. — Дорогое. Оливер светился. А Демид сидел дома, качал детей и улыбался. — Ваш папа счастлив, — говорил он малышам. — Значит, и мы счастливы. Дети агукали в ответ. --- Главный подарок был на следующий день. Демид разбудил Оливера рано — непривычно рано для выходного. За окном еще было темно, только начинало сереть. — Вставай, — тормошил он. — Одевайся теплее. Мы уезжаем. — Куда? — промямлил Оливер, пытаясь зарыться обратно в подушку. — В город. На весь день. Дети у Лады. Оливер сел мгновенно. — Чего?! — Лада согласилась посидеть. Мы едем вдвоем. На целый день. Оливер смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или серьезно. — А они не будут плакать? — Будут, — спокойно ответил Демид. — Лада справится. Она троих вырастила, с двумя справится. — А если... — Оливер. — Демид взял его за подбородок, заглянул в глаза. — Мы ни разу не были вдвоем с тех пор, как они родились. Ты заслужил отдых. Я заслужил отдых. Поехали. Оливер подумал секунду и кивнул. Через час они уже сидели в санях, укутанные в одеяла, и ехали в город. Оливер вертел головой по сторонам, как ребенок. Снег, лес, редкие встречные сани — всё казалось новым, хотя он ездил этой дорогой уже не раз. — Я отвык, — признался он. — От города. От людей. От всего. — Привыкнешь за день, — усмехнулся Демид. — У нас планы. — Какие? — Увидишь. В город приехали к обеду. Демид привязал лошадь, взял Оливера за руку и повел по улицам. Они ходили много. Сначала просто бродили, без цели — Демид показывал места, которые знал, магазины, где можно купить что-то интересное, маленькие кафе, где вкусно кормят. Оливер смотрел на витрины, на людей, на суету, и чувствовал себя... странно. Будто вернулся в прошлую жизнь, но уже другим. — Хочешь чего-то конкретного? — спросил Демид. — Не знаю. Просто смотреть. — Смотри. Они зашли в книжный. Оливер завис там на час, перебирая старые издания по фармацевтике, которые и в его время были редкостью. Демид терпеливо ждал, листая какие-то охотничьи журналы. Потом был рынок. Суета, запахи, крики торговцев. Оливер накупил сладостей — для себя, для Лады, для детей (когда подрастут). Демид таскал за ним пакеты и улыбался. Потом — обед в маленьком ресторанчике, где подавали домашнюю еду. Оливер уплетал за обе щеки, чувствуя себя почти счастливым. — Ты как? — спросил Демид. — Хорошо. Очень хорошо. — Это только начало. — Что? — Поехали. Демид завел его в огромное здание в центре города. Оливер сначала не понял, что это, пока не увидел вывеску. СПА-центр. — Ты серьезно? — выдохнул он. — Абсолютно. Дальше было как в сказке. Их провели в отдельный номер с огромной ванной, пахнущей травами. Массаж — такой расслабляющий, что Оливер чуть не уснул под руками массажистки. Бассейн с теплой водой, где они плавали вдвоем, почти не разговаривая, просто чувствуя друг друга рядом. Сауна, чай с медом, мягкие халаты. — Демид, — прошептал Оливер, когда они лежали на шезлонгах после всех процедур. — Сколько это стоило? — Не важно. — Мне важно. — Меньше, чем ты думаешь. — Врешь. — Немного. Оливер засмеялся и прикрыл глаза. Вечером они пошли в ресторан. Настоящий, с белыми скатертями, свечами и официантами, которые говорили вполголоса. Оливер чувствовал себя не в своей тарелке, но Демид держал его за руку под столом, и это успокаивало. Заказали вино, мясо, какие-то изысканные закуски. Разговаривали ни о чем — о детях, о Ладе, о том, как смешно Демид суетится над малышами. — Ты как курица, — дразнил Оливер. — Сам ты курица. — Детей разбудишь. — Они не здесь. — А если бы были? — Тогда бы волк-курица успокаивал. Демид фыркнул и чокнулся с ним бокалом. Когда десерт был съеден, а вино выпито, Демид вдруг стал серьезным. — Оливер. — М? — У меня для тебя еще один подарок. — Еще? — Оливер округлил глаза. — Мне уже хватит. — Не хватит. Демид достал из кармана конверт, протянул ему. Оливер открыл, прочитал. Перечитал еще раз. Поднял глаза. — Это... — Документы на заочное обучение. Тот колледж, где ты учился, согласился. Будешь получать материалы почтой, сдавать экзамены дистанционно. Преподаватели будут проверять, консультировать. Оливер молчал. Смотрел на бумаги, потом на Демида, потом снова на бумаги. — Ты... — голос сорвался. — Ты это сделал? — Сделал. Ты хотел учиться. Я помню. — А дети? — А что дети? Я буду с ними сидеть. Лада поможет. Малтус поможет. Стая поможет. Ты будешь учиться. — Демид... — Ты заслужил, — перебил он. — Ты отдал нам себя, свою жизнь, своё тело. Теперь твоя очередь брать. Оливер смотрел на него и чувствовал, как по щекам текут слезы. — Ты невозможный, — прошептал он. — Знаю. — Я тебя люблю. — И я тебя. Они сидели в этом дорогом ресторане, при свечах, и Оливер плакал. А Демид держал его за руку и улыбался. — Спасибо, — выдохнул Оливер. — За всё. — Не за что. — За то, что украл меня тогда. Демид удивился. — Серьезно? — Серьезно. Если бы не ты, я бы никогда не узнал, что так бывает. Что можно любить так сильно. Что можно родить детей и быть счастливым. Спасибо, что украл. Демид наклонился и поцеловал его — прямо там, при всех. — Я тоже не жалею, — сказал он. — Ни о чем. Они поехали домой поздно ночью. Дорога петляла между сугробами, в небе горели звезды, а Оливер сидел, прижавшись к Демиду, и думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад он боялся этого человека. А сейчас... — Демид. — М? — Когда приедем, разбуди детей. Я соскучился. — Разбужу. — И завтра начну учиться. — Начнешь. — А ты будешь сидеть с ними. — Буду. — И не будешь паниковать. — Буду, но постараюсь меньше. Оливер засмеялся и закрыл глаза. Дома было тепло. Лада заснула в кресле, а малыши мирно сопели в кроватке. Оливер поцеловал их в лобики, поправил одеяльца и пошел спать. Рядом был Демид. Дети были рядом. Жизнь была рядом. Лучше и не придумаешь. Они вернулись домой поздно ночью. Оливер был счастливый, уставший, немного пьяный от вина и эмоций. Дети мирно спали, Лада оставила записку на столе: «Всё хорошо, накормлены, спят. Я утром зайду». Демид прочитал, усмехнулся, отложил бумагу. Повернулся к Оливеру. Тот стоял посреди комнаты, мялся, смотрел в пол. — Ты чего? — спросил Демид. — Ничего. — Врёшь. Оливер молчал. Тело после родов всё ещё казалось ему чужим. Растяжки на животе, мягкость там, где раньше были мышцы, грудь, которая немного изменилась... Он стеснялся. Дико, по-настоящему. — Оливер, — Демид подошел, взял за подбородок, заставил посмотреть в глаза. — Что случилось? — Я... не знаю. Тело другое. Не такое, как раньше. — И? — Тебе может не понравиться. Демид смотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — не зло, а как-то тепло, понимающе. — Иди сюда. Демид раздевал его медленно. Очень медленно. Сначала стянул свитер, поцеловал плечо. Потом рубашку — поцеловал ключицу. Штаны — опустился на колени, целуя живот, бедра, каждый сантиметр. — Красивый, — шептал он. — Самый красивый. — Ты обязан так говорить. — Могу не говорить, а показать. И показывал. Целовал каждую растяжку, каждый шрам, каждую складочку. Вылизывал, будто хотел запомнить вкус. Шлепал по ягодицам — не больно, а так, чтобы Оливер вздрагивал и краснел. — Ты с ума сошел, — выдыхал Оливер, вцепившись в его плечи. — Сошел. По тебе. — Демид... — Тсс. Он перевернул его на живот, провел языком по позвоночнику, от шеи до самого низа. Оливер дрожал, стонал, зарывался лицом в подушку. — Стыдно, — шептал он. — Не стыдись. Ты мой. Демид развел его ягодицы, лизнул глубоко, смачно. Оливер закричал в подушку. — Тише, детей разбудишь. — Сам виноват! — Знаю. Демид продолжал. Долго. Очень долго. Вылизывал до тех пор, пока Оливер не начал умолять. — Пожалуйста, — всхлипывал он. — Демид, пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Хочу тебя. — Весь? — Весь. Демид вошел медленно, давая привыкнуть. Оливер выдохнул, расслабляясь. — Хорошо? — Да. — Красивый мой, — шептал Демид, двигаясь. — Самый красивый. Они занимались любовью долго. Смачно. До конца, до изнеможения. Когда всё закончилось, Оливер лежал, уткнувшись в его грудь, и чувствовал, как по щекам текут слезы счастья. — Ты невозможный, — прошептал он. — Знаю. — Люблю тебя. За стеной тихо сопели дети. За окном падал снег. В доме было тепло. И Оливер вдруг понял, что стыд ушел. Совсем. Осталась только любовь. --- Детям исполнилось по шесть лет. Ох. Оливер раньше думал, что младенцы — это тяжело. Бессонные ночи, кормления, бесконечные пелёнки. Потом решил, что тяжело — это когда они начинают ходить и лезут во все дыры. А потом понял, что настоящий ад начинается, когда им исполняется шесть. Двойняшки — Лика и Ян — были не просто активными. Они были неуправляемыми. — Папа, а почему волки воют на луну? — Папа, а можно мы пойдём гулять одни? — Папа, а Ян сказал, что я глупая, потому что девочка! — А Лика первая начала! Оливер сидел за учебниками — он уже заканчивал своё фармацевтическое образование, писал диплом — и слушал этот гомон, молясь, чтобы голова не взорвалась. — Дети, — говорил он устало. — Дайте мне пять минут. — Ты всегда так говоришь! — возмущалась Лика. — А потом час проходит! — добавлял Ян. Оливер вздыхал и закрывал ноутбук. С учебой придётся подождать. Демид выгорал. Он не жаловался — альфы не жалуются. Но Оливер видел. Видел, как он приходит с работы, падает на лавку и сидит так минут десять, глядя в одну точку. Как дети лезут к нему с вопросами, а он отвечает односложно, механически. Как ночами ворочается, не может уснуть. — Ты как? — спрашивал Оливер, прижимаясь к нему. — Нормально. — Врёшь. — Немного. — Рассказывай. Демид молчал. Потом выдыхал: — Я устал, Олли. Очень. Они везде. Они всё время что-то хотят. Я не успеваю отдыхать. Я не успеваю думать. — Я знаю. — И ты учишься, я не могу тебя грузить. — Можешь. Я твой. Грузи. Демид прижимал его к себе, зарывался носом в волосы, молчал. Так они и держались. Друг за друга. Были дни, когда Оливер хотел сбежать. Серьёзно. Просто собрать вещи и уехать туда, где тихо. Где никто не кричит «папа» каждые пять минут. Где можно спокойно дочитать страницу, не отвлекаясь на то, что кто-то подрался из-за игрушки. — Мам, — поправлял он себя. — Пап. О господи, я уже сам путаюсь. Зоя смеялась, когда он жаловался. — Это нормально, — говорила она. — У меня двое, я тоже иногда хочу в лес уйти и жить с волками. — Ты и так с волком живёшь. — С одним. А иногда кажется, что с целой стаей. Лада приносила пироги и просто сидела с детьми, давая им час-другой тишины. Марфа вязала носки и слушала Оливера, когда ему нужно было выговориться. — Вы справляетесь, — говорила она. — Все так проходят. — Правда? — Правда. Потом вырастут, и вы будете скучать. — Не буду, — бурчал Оливер. — Будешь. Она была права. Конечно, была права. Демид держался. Он находил время для Оливера — всегда, даже когда валился с ног. Мог подойти сзади, обнять, поцеловать в макушку. Мог сказать: «Ты справишься, я рядом». Мог просто сидеть рядом молча, и это было лучше любых слов. — Ты мой якорь, — сказал ему как-то Оливер. — Что? — Ты держишь меня. Не даёшь уплыть. Демид улыбнулся — устало, но тепло. — А ты мой. — Знаю. — Иди сюда. Они сидели на крыльце, смотрели на закат. За спиной, в доме, возились дети — уже потише, готовились ко сну. — Тяжело, — сказал Оливер. — Тяжело. — Но справляемся? — Справляемся. Оливер прижался к нему и закрыл глаза. Завтра будет новый день. С новыми криками, драками, вопросами. Но они справятся. Потому что вместе. --- В тот вечер дети наконец уснули. Оливер выдохнул, прикрыл дверь в их комнату и прислонился лбом к косяку. Тишина. Божественная, невероятная тишина. Ни криков, ни топота, ни вечных «папа, а можно». Просто тишина. Он прошел на кухню. Демид сидел за столом, смотрел в окно. Перед ним стояла кружка с травяным чаем. Оливер налил себе тоже, сел напротив. — Не спится? — спросил он. — Думаю. — О чём? Демид молчал долго. Потом заговорил. — Ты знаешь, почему я стал главой стаи так рано? — Нет. Ты никогда не рассказывал. — Потому что некому больше было. Оливер замер. — Мне было двадцать три, когда на стаю напали. Другой клан. Отец погиб в первую же ночь. Мать... её убили у меня на глазах. Оливер молчал. Сердце сжалось. — Я не успел. Был в дозоре. Вернулся — а уже всё. Сестру нашёл в лесу через три дня. Замёрзла. Тишина повисла в кухне. — Прости, — прошептал Оливер. — Я не знал. — Не за что извиняться. — Почему раньше не рассказывал? — Не хотел, чтобы ты жалел. Боялся, что если начну — не смогу остановиться. Оливер встал, подошёл, сел на колени, обнял. — Ты можешь говорить. Всё что хочешь. Демид прижал его к себе. — Я жалею, — сказал он тихо. — О том, как поступил с тобой в начале. Украл, привёз силком. Не спросил. — Ты изменился. — Потому что ты меня изменил. Ты и дети. — Значит, не зря всё. Демид поцеловал его в макушку. — Не зря. Они сидели так долго. А потом Оливер понял, что чего-то не хватает. Страсти. Она не исчезла, просто спряталась под бытом. Оливер решил это исправить. Вечером, когда дети уснули, он подошёл к Демиду сзади, обнял, прижался. — Помнишь, как ты меня в бане в первый раз мыл? — Помню. — Хочу повторить. Демид обернулся, удивлённо поднял бровь. — Серьёзно? — Абсолютно. В бане было жарко, пахло березой. Оливер разделся, залез в воду, откинулся. — Ну? Чего стоишь? Демид разделся, залез следом. — Ты чего задумал? — Тебя соблазняю. Соскучился. Демид усмехнулся, подвинулся ближе. — Я тоже. А потом Оливер начал подкалывать. — Слушай, волк, а ты не разучился? — Что? — Ну, это. Страстно быть. — Хочешь проверить? — Хочу. Демид перевернул его, целовал, дразнил. Оливер смеялся, вырывался, снова прижимался. — Не так быстро. Я долго ждал. — И я. Утром Демид не отставал. — Оливер, а ты не растерял навык? — Какой? — Соблазнять. — Проверим? — Давай. Оливер отложил всё, подошёл, сел на колени, обвил руками шею. — Ну, проверяй. Страсть вернулась. Другая — глубже, взрослее, надёжнее. — Я люблю тебя, — говорил Демид ночью. — Знаю. — И детей люблю. — Знаю. — И жизнь нашу. Жизнь шла чередом. Она больше не делилась на «до» и «после» — просто была. Текла, как таежная река, медленно и неотвратимо, огибая камни проблем и разливаясь теплом в тихие вечера. Дети росли. Лика и Ян уже не помещались на коленях одновременно — приходилось по очереди. Они бегали по двору, лазали по сугробам зимой, а летом... летом тайга открывалась совсем другой. Лето в тайге Оливер полюбил неожиданно для себя. Оно было не таким, как в городе. Никакой духоты, раскаленного асфальта, вечно спешащих людей. Здесь лето пахло хвоей, нагретой смолой, цветущими травами на полянах. Воздух был чистый, прозрачный, пьянящий. Солнце вставало рано и садилось поздно — белые ночи, когда сумерки длятся всего пару часов, а потом снова светло. Дети носились до изнеможения, падали в кровати и засыпали мгновенно, давая родителям немного тишины. Оливер любил сидеть на крыльце вечером, смотреть, как солнце золотит верхушки сосен, и просто дышать. Демид садился рядом, обнимал, и они молчали. — Хорошо, — сказал как-то Оливер. — Хорошо, — согласился Демид. — Почему мы раньше не жили? — Жили. Просто не замечали. А еще летом случилось то, чего никто не ожидал. Малтус завел пару. Оливер сначала не поверил, когда Лада прибежала с этой новостью. — Кто?! — переспросил он. — Малтус? Наш Малтус? Старый ворчливый Малтус с его травами и вечными наставлениями? — Он самый, — Лада сияла. — Приехал к нам лекарь из соседней стаи. Молодой, горячий, как уголь. И с таким же характером, как у нашего. — И что? — А то. Они друг на друга с первого взгляда так посмотрели, что я думала, искры полетят. Теперь не разлей вода. Оливер пошел смотреть сам. Малтус сидел на крыльце своего дома, рядом с ним — невысокий, поджарый, с рыжими волосами и бешеными глазами парень. Они о чем-то спорили, размахивали руками, перебивали друг друга, но при этом сидели вплотную, касаясь плечами. — Это и есть твой? — спросил Оливер, подходя. Малтус обернулся, и Оливер увидел в его глазах то, чего никогда не замечал раньше. Живой блеск. — Мой, — сказал Малтус просто. — Знакомься, это Агей. Агей улыбнулся — широко, задорно. — Так это ты тот самый человеческий омега, который нашего ворчуна приручил? — Я не приручал, — смутился Оливер. — Приручил, приручил, — засмеялся Агей. — Малтус мне всё уши прожужжал, какой ты замечательный, как детей растишь, как учишься. Прямо гордится тобой. Малтус закашлялся, покраснел, но отрицать не стал. — Два огня, — сказала Лада вечером. — Я таких сварливых и страстных ещё не видела. Они будут то ругаться, то мириться, и всё с такой страстью, что дом сгорит. — Главное, чтобы не сгорели сами, — усмехнулся Оливер. Но Малтус светился. Впервые за долгие годы. А потом был праздник. Летний праздник стаи, который устраивали каждый год в самую длинную ночь. Оливер слышал о нем, но никогда не участвовал — раньше дети были маленькими, потом учёба, потом ещё что-то. В этот раз Демид сказал: «Пойдём обязательно. Вы уже готовы». Праздник устраивали на большой поляне в центре поселка. Оливер ахнул, когда увидел. Огромные костры, от которых искры летели до неба. Длинные столы, ломящиеся от еды — мясо, дичь, грибы, ягоды, пироги, медовуха. Музыканты с баянами и дудками. Люди и оборотни, перемешавшиеся в толпе, смеющиеся, поющие, танцующие. — Красиво, — выдохнул Оливер. — Ещё не вечер, — усмехнулся Демид. — Ночью начнется самое интересное. Дети сразу убежали к другим — там была целая куча малышни, и Лика с Яном влились в компанию моментально. Оливер с Демидом сели за стол, налили медовухи. Рядом устроились Лада с мужем, Марфа, Зоя со своим вечно ворчащим альфой. — За стаю! — провозгласил кто-то. — За стаю! Пили, ели, болтали. Оливер чувствовал себя своим. По-настоящему своим. Эти люди, эти оборотни, эта тайга — всё это стало его домом. Потом начались танцы. — Пошли, — Демид потянул его за руку. — Я не умею. — Научу. Они кружились под какую-то разудалую мелодию, Оливер смеялся, наступал Демиду на ноги, но тот только усмехался. — Ты как медведь, — сказал Оливер. — А ты как заяц. — Сам ты заяц. — Зато мой. А потом случилось то, от чего у Оливера перехватило дыхание. Демид встал в центр круга, и стая затихла. — Я хочу сказать, — начал он. — О том, кто изменил мою жизнь. Оливер замер. — Три года назад я был один. Злой, сломанный, не веривший никому. А потом появился он. Маленький человеческий омега, который сначала ненавидел меня, потом боялся, а потом... потом стал моим всем. Стая молчала, слушая. — Он родил мне двоих детей. Он учится, чтобы стать лекарем. Он терпит моё ворчание, мою дурость, мою вечную занятость. И он всё ещё здесь. Со мной. Демид подошел к Оливеру, взял за руку. — Я люблю тебя. Спасибо, что согласился быть моим. Оливер стоял, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Дурак, — прошептал он. — Я тебя тоже люблю. Стая взорвалась аплодисментами и улюлюканьем. Зоя кричала громче всех. — Целуй его! — орала она. — Давай! Демид поцеловал. Долго, при всех, не стесняясь. Оливеру было немного стыдно, но очень хорошо. Праздник длился до утра. Они танцевали, пели, пили медовуху. Дети уснули прямо на траве, укутанные в одеяла. Малтус с Агеем ругались и мирились каждые полчаса, и все делали ставки, сколько они продержатся. — До зимы, — сказала Лада. — До осени, — усмехнулся её муж. — До завтра, — засмеялся Оливер. Оказалось — навсегда. Под утро, когда костры догорали, а небо на востоке начинало светлеть, Оливер сидел на траве, прижавшись к Демиду, и смотрел на звезды. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что украл меня тогда. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Если бы не ты, я бы никогда не узнал, что так бывает. Что можно быть счастливым просто так. Просто потому, что ты есть. Демид поцеловал его в висок. — Пойдем домой? — Пойдем. Они подняли детей, укутали, понесли к дому. Лика что-то бормотала во сне, Ян уткнулся носом в плечо Демида. Так они и шли — альфа с сыном на руках, омега с дочкой — через тайгу, через утро, через всю свою жизнь. --- Дети выросли. Оливер как-то не заметил этого момента. Казалось, только вчера они учились ходить, падали, набивали шишки, требовали внимания каждую минуту. А теперь Лика и Ян — уже почти взрослые. Лика в пятнадцать была копией Демида. Та же стать, тот же взгляд исподлобья, те же повадки. Она уже перекидывалась в волка легко, как дышала, и в волчьей форме была под стать отцу — черная, мощная, с желтыми глазищами. — Пап, я пойду к Зое, — говорила она, и это звучало не как просьба, а как утверждение. — Иди, — кивал Оливер. — Я вернусь поздно. — Знаю. — Не волнуйся. — Не буду. Лика усмехалась — точь-в-точь как Демид — и уходила. Ян пошел в Оливера. Светлый, худощавый, с глазами, которые смотрели слишком внимательно, слишком глубоко. Он не любил беготню и драки, как другие волчата. Он любил сидеть с книгами, разбирать травы, помогать Малтусу в его лекарской. — Ян, ты опять просидел весь день в доме, — вздыхал Оливер. — Я учился. — Бегать тоже надо. — Зачем? — Чтобы быть сильным. — Я сильный по-другому. Оливер смотрел на него и не знал, радоваться или огорчаться. Сын был похож на него — слишком, до мурашек. И это пугало. — Ты как я, — сказал он однажды. — Плохо? — Хорошо. Но тяжело. Ян кивнул, будто понял. Они постарели. Оливер замечал это по мелочам. По тому, как Демид иногда застывал, разгибая спину после работы, и тихо кряхтел. По седине, что тронула его виски. По своим собственным рукам — уже не таким молодым, с выступающими венами, с мозолями от постоянной работы. — Мы старые, — сказал он как-то Демиду. — Мы опытные. — Это одно и то же? — Нет. Старые — те, кто перестал жить. Мы живём. Оливер улыбнулся. — Ты у меня философ. — Только при тебе. Дети... дети были отдельной историей. Они уже не нуждались в постоянном присмотре, но проблем от этого не убавилось. Наоборот. — Пап, Лика подралась с парнями из соседней стаи. — Кто победил? — Она. — Ну и ладно. — Пап, Ян опять в библиотеке просидел до ночи, я за ним ходила. — Он хотя бы ел? — Ел. Книжку не выпускал из рук, но ел. — Ну и ладно. — Пап, ты всегда говоришь «ну и ладно». — Потому что всё ладно. Лика фыркала и уходила, но через час возвращалась, садилась рядом, клала голову на плечо. — Я тебя люблю, пап. — И я тебя. Ян подходил реже, но когда подходил — садился напротив, смотрел долгим взглядом и спрашивал: — Ты счастлив? — Да. — Правда? — Правда. — Хорошо. И уходил. Демид как-то сказал: — Они выросли. Теперь наша очередь быть детьми. — В смысле? — Будем дурачиться. Как раньше. — Мы и так дурачимся. — Мало. Оливер засмеялся. Жизнь шла. Дети росли. Они старели. Но внутри всё оставалось таким же, как в тот первый раз, когда Оливер перестал бояться и позволил себе полюбить. — Я ни о чём не жалею, — сказал он однажды ночью, глядя в потолок. Демид повернулся к нему. — Совсем? — Совсем. Даже о том, что ты меня украл. — Я тоже не жалею. — О чём? — О том, что украл. Они засмеялись и прижались друг к другу. За стеной тихо спали дети. В доме было тепло. Жизнь продолжалась. --- Оливер активно использовал свои навыки, полученные на учёбе. Он закончил обучение с отличием — никто не ожидал, даже он сам. Диплом фармацевта пришёл по почте в толстом конверте, и Оливер долго сидел, глядя на него, не веря своим глазам. — Я сделал это, — прошептал он. Демид подошёл сзади, обнял, поцеловал в макушку. — Я знал. — Врун. — Ни капли. Дальше завертелось. Малтус, который к тому моменту уже официально отошёл от дел (но продолжал лечить всех, кто приходил, потому что не мог иначе), передал Оливеру часть своей практики. — Ты молодой, — говорил он. — У тебя голова варит. Учись, пробуй, ошибайся. Я рядом, подстрахую. Оливер начал с малого. Помогал при простудах, обрабатывал раны, делал настойки и мази. Потом пошли сложные случаи. Роды у омег, травмы после охоты, детские болезни. Стая удивилась сначала. — Человек? Наш лекарь? — Он же учился этому. — Ну не знаю... Но когда Оливер выходил сложного пациента, который уже прощался с жизнью, разговоры стихли. А когда спас троих щенков от отравления — его зауважали по-настоящему. — Доктор, — звали его теперь. Не по имени, а просто — доктор. Оливеру было немного неловко, но приятно. А потом выяснилось, что за это ещё и платят. Стая выделяла средства на лекарства, инструменты, и часть этих денег шла ему как зарплата. Оливер сначала отказывался. — Я не за деньги это делаю. — Бери, — сказала Лада. — Ты работаешь. Ты заслужил. Он взял. И оказалось, что зарабатывает он... неплохо. Даже хорошо. Лучше, чем некоторые охотники в удачные месяцы. — Я теперь кормилец, — шутил он, показывая Демиду пачку денег. — Лекарствами. — Лекарствами тоже. Дети гордились. — Мой папа — доктор, — говорила Лика знакомым. — Мой папа людей лечит, — вторил Ян. — Волков, — поправлял Оливер. — Я волков лечу. — Всё равно. Оливеру на тот момент было уже под сорок. Сорок лет. Он и представить не мог, что доживёт до этого возраста здесь, в тайге, с альфой и двумя детьми-полукровками. Демид был старше на двенадцать лет — ему перевалило за пятьдесят. Но выглядел всё так же внушительно, разве что седина тронула виски и морщин стало чуть больше у глаз. — Ты всё ещё красивый, — говорил Оливер. — Ты тоже. — Я старый. — Ты опытный. — Это одно и то же? — Для меня — нет. Они всё ещё любили друг друга. Может, не так бешено, как в первые годы, но глубже, надёжнее, спокойнее. Лике было двадцать два. Она уже жила отдельно, своим домом, и работала в охране стаи — ходила в дозоры, патрулировала границы. Мужа пока не нашла, но Оливера это не беспокоило. — Сама разберётся, — говорил он Демиду. — Она в тебя. — А что в меня? — Такая же упрямая. Яну тоже было двадцать два. Он уехал учиться в город — на врача, настоящего, человеческого. Оливер сначала боялся, что сын не приживётся среди людей, но Ян быстро нашёл общий язык и с сокурсниками, и с преподавателями. — Я наполовину человек, — говорил он. — Мне легче. Он приезжал на каникулы, помогал отцу в лекарне, рассказывал про город, про учёбу. И каждый раз, уезжая, обнимал Оливера так крепко, будто боялся потерять. — Я вернусь, — обещал он. — Знаю. — И буду тут работать. — Жду. Жизнь шла. Оливер лечил, Демид охотился, дети росли. Иногда они собирались все вместе — Лика с Яном приезжали, Лада с мужем заходили, Малтус с Агеем приползали (они всё ещё ругались и мирились каждый день). — Ты счастлив? — спросил как-то Демид вечером, когда они сидели на крыльце. Оливер посмотрел на закат, на верхушки сосен, на дом, который стал родным. — Да, — ответил он просто. — Очень. Демид улыбнулся и взял его за руку. — Я тоже. Так и сидели — два немолодых уже мужчины, альфа и омега, двадцать лет вместе, глядя на закат и слушая тишину. --- — Демид. — М? — Я кажется... снова. Демид замер с ложкой в руке. Оливер стоял в дверях кухни, бледный, сжимая в руке тест — старый добрый человеческий тест, который Ян привозил из города. — Что — снова? — Беременный. Тишина повисла в доме. Такая густая, что её можно было резать ножом. — Мне сорок два! — А мне пятьдесят четыре! — Мы старые. — Мы опытные... Демид смотрел на него долго. Очень долго. А потом расхохотался. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он встал, подошёл, обнял. Прижал к себе так крепко, что Оливер пискнул. — Сумасшедший дом, — выдохнул Демид ему в макушку. — Мы уже взрослые, у нас двое детей, внуков заждались, а ты... — А я. — Я люблю тебя. — Знаю. Новость разлетелась по стае мгновенно. — Оливер снова беременный! — кричала Зоя на всю улицу. — В сорок два! — Тише ты! — шикала на неё Марфа, но сама улыбалась. Лада прибежала первой. — Ну-ка, покажись, — командовала она, щупая Оливера. — Так, срок маленький ещё. Месяца два. Как себя чувствуешь? — Нормально. Тошнит по утрам. — Будет тошнить. Ты не молоденький уже, организм по-другому реагирует. — Спасибо, утешила. Лада фыркнула и обняла его. — Рада за вас. Честно. Малтус пришёл с Агеем. Посмотрел, покачал головой. — Ну вы даёте, — сказал он. — На старости лет решили ещё одного? — А что такого? — огрызнулся Оливер. — Ничего. Молодцы. Только теперь я буду за тобой следить. В твоём возрасте беременности тяжёлые бывают. — Я в курсе. — Вот и следи сам. Агей за плечом Малтуса ухмылялся. — А я говорил, что они ещё не наигрались, — шепнул он, но достаточно громко, чтобы все слышали. Лика примчалась через три дня. Влетела в дом, едва не сбив дверь с петель. — Папа! — заорала она. — Это правда?! — Правда, — улыбнулся Оливер. Лика замерла. Посмотрела на его живот, потом на лицо, потом снова на живот. — Охренеть, — выдохнула она. — У меня будет брат или сестра? — Или. — Я стану старшей сестрой? Опять? — Опять. Лика подумала секунду, а потом расхохоталась. — Ян приедет — обалдеет. Он так хотел быть единственным младшим. — Будет не единственным. — Круто. Она подошла, обняла Оливера осторожно, будто он был стеклянный. — Ты как? — Нормально. — Не ври. — Немного страшно. — Я рядом, — сказала Лика. — Мы все рядом. Ян приехал через неделю. Увидел отца, увидел его живот, молча поставил сумку, молча подошёл, молча обнял. — Я знал, — сказал он наконец. — Откуда? — По голосу. Когда ты звонил. Оливер усмехнулся. — Ты у меня слишком умный. — В тебя. Они сидели на кухне втроём — Демид, Оливер, Ян. Лика металась между ними и печкой, пытаясь одновременно готовить ужин и слушать разговоры. — Как учёба? — спросил Оливер. — Нормально. Заканчиваю. — Потом вернёшься? — Конечно. Тут моё место. — А город? — Город подождёт. Демид молчал, но в глазах было тепло. Беременность проходила тяжело. Оливер не молоденький — сорок два всё-таки. Токсикоз мучил хуже, чем в первый раз. Давление скакало, ноги отекали, спина болела. — Ты как? — спрашивал Демид каждые полчаса. — Живой, — цедил Оливер сквозь зубы. — Помочь? — Не знаю. Демид помогал. Чем мог. Носил на руках, когда сил не было идти. Делал массаж. Готовил. Убирал. Бегал к Малтусу за настойками. — Ты меня балуешь, — говорил Оливер. — Ты заслужил. — Я старый и толстый. — Ты красивый и беременный. Оливер смеялся. Дети — уже взрослые — помогали. Лика брала на себя хозяйство, когда Оливер не мог встать. Ян приезжал каждые выходные, проверял давление, слушал сердцебиение, консультировался с Малтусом. — Ты будешь отличным врачом, — сказал ему как-то Оливер. — Я учусь у лучших. — У кого? — У тебя. Оливер отвернулся, чтобы сын не видел слёз. Роды начались в конце зимы. Метель выла за окном, когда Оливер почувствовал первый спазм. Он лежал в кровати, смотрел на Демида и пытался дышать ровно. — Кажется, началось. Демиц побелел. — Я за Малтусом. — Сиди. Лика сбегает. Лика уже натягивала тулуп. Ян проверял сумку с инструментами. — Всё будет хорошо, — сказал он спокойно. — Я здесь. Малтус придёт. Всё будет хорошо. Оливер кивнул. Роды длились долго. Очень долго. Малтус прибежал через десять минут, взлохмаченный, злой, но собранный. Агей остался снаружи — греться и ждать. — Так, давайте, — командовал Малтус. — Ян, слева. Лика, воду грей. Демид, сядь и не мешайся. Демид сел, взял Оливера за руку, сжал. — Я здесь. — Знаю. — Я никуда не уйду. — Знаю. Схватки накатывали волнами. Оливер кричал, кусал подушку, вцеплялся в руку Демида так, что оставались синяки. — Тужься, — командовал Малтус. — Ещё. — Не могу. — Можешь. Оливер тужился. Орал. Плакал. Снова тужился. — Первый пошёл! — объявил Малтус через вечность. Крик младенца разорвал тишину. — Мальчик, — сказал Малтус, протягивая крошечный свёрток Яну. — Обтирай. Ян взял брата на руки, и у него самого задрожали руки. — Пап, — сказал он. — Ещё один мальчик. Оливер улыбнулся сквозь слёзы. — А там? — спросил он. — Там ещё один, — Малтус уже смотрел. — Давай, Оливер, последний рывок. Второй пошёл легче. — Девочка, — объявил Малтус через полчаса. — Двойня. Поздравляю, папаша. Оливер смотрел на два крошечных свёртка, которые положили ему на грудь, и чувствовал, как сердце разрывается от счастья. — Ещё двое, — прошептал он. — У тебя теперь четверо, — усмехнулся Малтус. — С ума сойти. Демид сидел рядом, гладил его по голове, по щеке, по руке. — Ты молодец, — говорил он. — Самый лучший. Самый сильный. Оливер засмеялся и тут же зашипел — всё болело. — Лежи, — приказал Малтус. — Не дёргайся. Тебе восстанавливаться теперь долго. — Сколько? — Месяца три минимум. — А дети? — Дети будут с тобой. Мы поможем. Лика уже взяла одного на руки, Ян — другого. Они смотрели на малышей с таким обожанием, что Оливеру стало тепло. — Няньки, — прошептал он. — Самые лучшие няньки, — поправил Демид. Жизнь пошла по новой. Маленькие дети — это всегда хаос. А маленькие дети у немолодых родителей — это хаос в квадрате. Оливер не спал ночами. Демид не спал ночами. Лика и Ян приходили по очереди, чтобы дать им отдохнуть. — Ты как? — спрашивал Демид каждое утро. — Как выжатый лимон. — Отдохни. — Не могу. — Можешь. Я покормлю. Оливер ложился, закрывал глаза и проваливался в сон на пару часов. А когда просыпался — слышал, как Демид возится с детьми, поёт им какие-то волчьи песни, укачивает. — Ты хороший отец, — сказал он однажды. — Я старый отец. — Ты опытный. Демид улыбнулся. — Это я у тебя научился. Годы шли. Двойняшки росли. Мальчик — светлый, в Оливера — спокойный и задумчивый. Девочка — тёмная, в Демида — бойкая и бесстрашная. — Опять два огня, — смеялась Лада. — Опять, — вздыхал Оливер, но счастливо. Лика вышла замуж. Ян вернулся в стаю и открыл свою врачебную практику. Дом стал тесен для всех, но никто не хотел съезжать. — Мы как в коммуналке, — шутил Оливер. — Мы как семья, — поправлял Демид. Старость подкралась незаметно. Оливеру стало за шестьдесят. Демиду — за семьдесят. Они уже не бегали, как раньше, не дурачились, не занимались любовью ночами напролёт. Но всё так же сидели на крыльце, смотрели на закат и держались за руки. — Ты жалеешь? — спросил как-то Демид. — О чём? — Обо всём. Что украл тебя. Что заставил рожать. Что жизнь такая вышла. Оливер подумал. Посмотрел на дом, из которого доносились голоса детей и внуков. Посмотрел на небо, на тайгу, на этого старого, седого, но всё ещё любимого волка. — Нет, — сказал он. — Ни о чём не жалею. — Правда? — Правда. Если бы не ты, я бы не узнал, что такое счастье. Демид сжал его руку. — Я тоже. — Что? — Ни о чём не жалею. Кроме того, что мало времени. — У нас ещё есть. — Есть. Они сидели так до самой ночи, слушая тишину и чувствуя, как бьются сердца — два старых, уставших, но всё ещё любящих сердца. А потом пошли в дом. К детям. К внукам. К жизни, которая продолжалась. Конец.