Доставка с юга

Сходили они к Малтусу примерно через неделю после течки. Оливер к тому времени уже более-менее оклемался. Ходил сам, правда, осторожно и немного смешно — широко расставляя ноги, за что Демид подкалывал его безжалостно. — Что ты ходишь как утка? — спрашивал он, глядя, как Оливер ковыляет по кухне. — Заткнись, — шипел Оливер, швыряя в него полотенцем. — Это ты виноват. — Я? Я ничего. Это мы вместе. — Убью. Но в день похода Оливер собрался быстро. Даже сам оделся — натянул теплые штаны, свитер, тулуп, валенки. Демид только крякнул одобрительно. — Сам справляешься? — Сам справляюсь. Демид подхватил его на руки и понес к саням, несмотря на протесты. — Я сам могу идти! — Можешь. Но в санях быстрее. Оливер закатил глаза, но спорить не стал. Устроился в санях, закутался в одеяло, и они поехали. Малтус встретил их на пороге — как всегда, взлохмаченный, в халате, с какой-то склянкой в руках. — О, явились, — обрадовался он. — Заходите, заходите, не морозьтесь. В доме у Малтуса было тепло, пахло травами и еще чем-то лекарственным. Оливер поежился — вспомнился прошлый раз, когда он стоял тут голый, а Демид сидел у стены. — Раздевайся, — скомандовал Малтус. — До пояса. Посмотрю сначала. Оливер стянул тулуп, свитер, рубашку. Остался голым по пояс, зябко повел плечами. Малтус обошел его, посмотрел, пощупал живот, бока, спину. — Ну, в целом нормально. Не сильно отощал, даже поправился вроде. Демид кормит? — Кормит, — буркнул Оливер. — Молодец. Теперь ложись на кушетку. Штаны снимай, трусы тоже. Оливер покраснел, но спорить не стал. Разделся, лег, уткнувшись лицом в клеенку. Малтус долго возился у него между ног. Смотрел, щупал, даже зачем-то понюхал. Оливер горел от стыда, но терпел. — Так, — сказал наконец Малтус. — Заживает хорошо. Ссадин почти нет, растяжение в норме. Для первого раза очень даже неплохо. Оливер выдохнул. — А теперь самое главное. Малтус подошел к шкафчику, достал какую-то трубочку, похожую на градусник, только толще. — Расслабься, будет немного неприятно. Он вставил трубочку Оливеру в зад, и тот зашипел. Минуту пришлось лежать неподвижно, пока Малтус смотрел на какие-то шкалы. — Ну что ж, — сказал он наконец, вынимая инструмент. — Поздравляю, папаша. Оливер замер. Приподнял голову, глядя на Малтуса. — Что? — Беременен, — Малтус улыбнулся. — Ребенок будет. Оливер сел, забыв про стыд, забыв про то, что голый. — Правда? — Правда. Срок маленький, но тест четкий. Месяцев через семь ждите пополнение. Оливер смотрел на Малтуса, потом перевел взгляд на Демида. Тот стоял у стены, белый как мел. — Демид? — позвал Оливер. Демид моргнул. Подошел. Сел рядом на кушетку. Посмотрел на Оливера долгим, нечитаемым взглядом. А потом улыбнулся. Широко, по-настоящему, впервые так открыто. — Ребенок, — выдохнул он. — У нас будет ребенок. Оливер смотрел на него и чувствовал, как по щекам текут слезы. — Дурак, — прошептал он. — Чего лыбишься? — Счастлив. — Я тоже, — признался Оливер. — Кажется. Демид притянул его к себе, обнял, уткнулся носом в шею. — Спасибо, — шепнул он. — Спасибо тебе. Оливер всхлипнул и обнял его в ответ. Малтус деликатно отвернулся, делая вид, что очень занят своими склянками. — Ладно, голубки, — сказал он. — Одевайтесь уже и идите домой. Радуйтесь. А через месяц опять придете — посмотрим, как развивается. Оливер засмеялся сквозь слезы и начал одеваться. Оливер одевался медленно, все еще чувствуя, как внутри разливается тепло от новости. Ребенок. У них будет ребенок. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Демид помогал ему застегнуть тулуп, поправил шарф, заботливо укутал, будто Оливер был сделан из стекла. — Пойдем, — сказал он тихо. — Домой пора. Они вышли от Малтуса, сели в сани. Дорога обратно тянулась через лес, снег скрипел под полозьями, в небе зажигались первые звезды. Оливер молчал, прижавшись к Демиду, и думал. Думал о том, как изменится жизнь. О том, что внутри него теперь растет маленькая жизнь. О том, что скоро он будет носить под сердцем щенка. Или щенят. — Демид, — позвал он вдруг. — М? — Ты когда волком будешь в следующий раз? Демид повернул голову, глянул на него с интересом. — А что? — Покатай меня на себе, — выпалил Оливер и тут же покраснел. — Ну, когда волком будешь. А то потом с пузом это будет невозможно. Я так и не покатался нормально. Демид смотрел на него секунду, потом расхохотался. — Ты серьезно? — А что такого? — Оливер насупился. — Ты большой, сильный. Я легкий. Покатаешь? Демид все еще смеялся, но в глазах была нежность. — Покатаю, — ответил он. — Хоть сейчас. — Сейчас? — оживился Оливер. — Ну, не в санях же. Дома. — Договорились. Оливер улыбнулся и снова прижался к нему. Внутри было тепло и спокойно. Даже странно — столько всего случилось, столько страхов было, а сейчас хотелось просто дурачиться и просить покатать на волке. — Ты как ребенок, — усмехнулся Демид, читая его мысли. — Сам такой. — Ну да. Теперь у нас и правда скоро будет ребенок. Оливер положил ладонь на живот. — Еще маленький совсем. — Подрастет. — Ага. Они въехали во двор. Демид помог Оливеру выбраться из саней, подхватил на руки и понес в дом. — Эй, я сам могу! — Не могу, — передразнил Демид. — С пузом потом тяжело будет. Пользуйся, пока легкий. Оливер фыркнул, но спорить не стал. Только обнял Демида за шею и прижался щекой к его груди. — Волк, — прошептал он. — М? — Обещай, что покатаешь. — Обещаю. — И что всегда будешь рядом. — Всегда. — И что ребенка будешь любить. — Больше жизни. Оливер закрыл глаза. — Тогда я согласен. — На что? — На всё. Демид занес его в дом, поставил на ноги, но не отпустил. Прижал к себе, поцеловал в макушку. — Я тебя люблю, — сказал он просто. Оливер замер. Потом поднял голову, посмотрел на него удивленно. — Что? — Люблю, — повторил Демид. — Дурак ты, но люблю. Оливер смотрел на него долго. А потом улыбнулся — светло, открыто, счастливо. — И я тебя, волк. Хоть ты и воняешь. Демид засмеялся и подхватил его на руки снова, кружа по комнате. — Эй! — взвизгнул Оливер. — Поставь! — Не поставлю. — Демид! — Что — Демид? — Я тебя убью! — Потом. Оливер смеялся, бил его кулаками в грудь, но внутри было так хорошо, так правильно, что хотелось, чтобы этот момент длился вечно. За окном падал снег. В доме было тепло. И они были вместе. — Убью, — бормотал Оливер, пихая Демида кулаками в грудь. — Честное слово, убью. — Кого? — Демид кружил его по комнате, не выпуская из рук. — Тебя! Поставь немедленно! — Не поставлю. — Демид! — Что — Демид? — Ты... ты... — Оливер задыхался от смеха, пытаясь вырваться, но силы были неравны. — Я — что? — Убью, — выдохнул Оливер, но уже беззлобно, почти ласково. Демид наконец поставил его на пол, но не отпустил — прижал к себе, уткнулся носом в макушку. — Куда ты денешься, — усмехнулся он. — Найду способ. — Ищи. — Поцелуйчик? Они стояли так посреди комнаты, обнявшись, и Оливер впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему дома. --- На следующее утро Оливер проснулся раньше Демида. Солнце только начинало подниматься, за окном все еще было серо, но он уже не мог лежать. Мысли крутились вокруг одного — он должен что-то делать. Не может просто сидеть и ждать. Должен быть полезным. Должен доказать, что он не просто обуза. Демид еще спал, когда Оливер тихонько выбрался из-под одеяла, натянул штаны, свитер и выскользнул на улицу. Надо было наколоть дров. Глупая мысль, конечно. Демид всегда делал это сам, говорил, что Оливеру тяжело, что не его это дело. Но Оливеру надоело чувствовать себя беспомощным. Он нашел топор у поленницы, поднял — тяжелый, неуклюжий. Первое полено раскололось со второго раза, второе — с третьего. Оливер радовался каждому удачному удару, не замечая, как сбил руки в кровь, как надорвал спину, как вспотел на морозе. Он хотел доказать. Себе. Ему. Всем. — Ты что творишь?! Голос Демида прозвучал как гром среди ясного неба. Оливер вздрогнул, обернулся — альфа стоял на крыльце, босиком, в одной рубахе, с бешеными глазами. — Дрова колю, — ответил Оливер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты с ума сошел?! Демид слетел с крыльца в три прыжка, выхватил топор из рук Оливера, отшвырнул в сторону. — Ты вообще соображаешь, что делаешь?! — рявкнул он. — Руки покажи. Оливер спрятал руки за спину. — Покажи, я сказал! Демид схватил его за запястья, вытащил вперед. Ладони были стерты в кровь, на пальцах вздулись мозоли, кожа горела красным. — Ты... — Демид замолчал, сжимая челюсти так, что желваки заходили. — Ты идиот. — Я просто хотел помочь, — прошептал Оливер. — Помочь? — Демид смотрел на него с такой смесью злости и отчаяния, что Оливеру стало страшно. — Ты можешь навредить себе! Ты об этом подумал? — Я... — Молчи. Демид подхватил его на руки — не нежно, как раньше, а жестко, почти грубо — и понес в дом. — Пусти! — Оливер дернулся. — Заткнись. В доме Демид усадил его на лавку, сам заметался по кухне — достал мазь, бинты, воду. Оливер смотрел, как двигаются его широкие плечи, как напряжена спина, и чувствовал себя последним идиотом. — Зачем ты это сделал? — спросил Демид, не оборачиваясь. — Я хотел помочь. — Я не просил. — Знаю. Но я не могу просто сидеть и ничего не делать! Я чувствую себя... бесполезным. Демид резко обернулся. — Бесполезным? Ты готовишь, убираешь, заботишься о доме. Ты носишь под сердцем моего ребенка. И после этого ты говоришь, что бесполезен? Оливер молчал. Демид подошел, сел рядом, взял его руки. Начал обрабатывать ссадины — осторожно, хотя пальцы дрожали от злости. — Не делай так больше, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Оливер смотрел на его склоненную голову и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Прости, — прошептал он. — Не за что прощать. Просто не делай так. — Не буду. Демид подул на ссадины, накладывая мазь. — Руки теперь поболят пару дней. — Знаю. — И больше никогда не трогай топор. — Понял. Демид поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Я серьезно, Оливер. Если ты еще раз сделаешь что-то, что может тебе навредить, я привяжу тебя к кровати. Оливер фыркнул. — Звучит как угроза или обещание? Демид не улыбнулся. — Как угроза. Оливер сглотнул. — Понял. Демид закончил с перевязкой, притянул его к себе, обнял. — И я не дам тебе себя угробить. — Знаю, — тихо ответил Оливер. — Просто... я хочу быть полезным. — Думаешь, так просто отделался? — голос Демида прозвучал низко и хрипло, когда он закончил перевязывать руки Оливера. Оливер замер. Поднял глаза. — Что? — Снимай штаны, — Демид кивнул на свою коленку. — Ложись. — Зачем? — Оливер попытался выдернуть руки, но Демид держал крепко. — Затем, что ты рисковал собой. Ребенком. Думал, я просто так это оставлю? Оливер сглотнул. — Ты серьезно? — Абсолютно. Демид ждал. Смотрел тяжело, но в глазах плясали чертики. Оливер понял — не злость это была, а страх. За него. За них. — Ладно, — выдохнул он и встал. Стянул штаны, аккуратно, стараясь не задеть сбитые ладони. Остался в трусах — и замер, не зная, можно ли оставить их. — Снимай всё, — сказал Демид. — Ты меня слышал. Оливер стянул трусы и медленно, чувствуя, как щеки заливает краской, лег животом на колени Демида. Голый, беззащитный, с красными от смущения ушами. — За что? — прошептал он в пол. — За глупость. Демид провел ладонью по его ягодицам — медленно, почти ласково. Оливер вздрогнул, напрягся. — Расслабься, — усмехнулся Демид. — Не сделаю больно. Шлепок был несильным — скорее щелчок. Оливер дернулся, но смолчал. — Это за топор. Еще один шлепок — чуть сильнее. — Это за то, что руки содрал. Третий — по другой стороне. — А это за то, что меня напугал. Оливер всхлипнул — не от боли, от странного чувства внутри. Стыдно? Немного. Но почему-то хотелось, чтобы это продолжалось. — Считай, — сказал Демид. — До десяти. — Что? — Будешь считать, сколько раз я тебя шлепну. И если собьешься — начнем сначала. — Ты издеваешься? — Нет. Шлепок. Оливер дернулся. — Раз, — выдохнул он. — Хорошо. Шлепок. — Два. Еще. — Три. Демид не спешил. Между шлепками гладил, давая привыкнуть, давая прочувствовать. К концу десятого Оливер уже не понимал, где боль, а где удовольствие. Все смешалось. — Десять, — выдохнул он, уткнувшись лицом в пол. Демид погладил его по красной коже, провел пальцами между ягодиц, заставляя вздрогнуть. — Умница, — сказал он. — Послушный. — Я не... — начал Оливер, но Демид перебил: — Хороший Он помог Оливеру подняться, усадил к себе на колени, прижал к груди. — Больше так не делай, — тихо сказал он. — Пожалуйста. — Не буду, — прошептал Оливер, утыкаясь носом ему в шею. — Обещаешь? — Обещаю. Демид поцеловал его в висок. — Хорошо. --- Беременность проходила... нормально. Насколько вообще может быть нормально, когда человеческий омега вынашивает волчье потомство. Малтус сказал сразу: «Легко не будет. Организм человека не совсем для этого приспособлен. Но справитесь, если слушаться будете». Оливер слушался. Старался. Но организм вносил свои коррективы. Он мог проснуться в три часа ночи и бежать в сени, чтобы вывернуть желудок в ведро. Демид просыпался следом, стоял рядом, гладил по спине, держал волосы, молчал. — Ты чего не спишь? — хрипел Оливер между приступами. — С тобой. — Иди спать. Я сам. — Не пойду. И не уходил. Стоял, ждал, потом на руках относил обратно в кровать, укутывал одеялом, прижимал к себе и гладил живот, пока Оливер не засыпал. Аппетит скакал как сумасшедший. Иногда Оливер не мог смотреть на еду — тошнило от одного запаха. А иногда просыпался посреди ночи и требовал чего-то конкретного. — Демид. — М? — Я хочу клубники. — Сейчас зима. — Я знаю. Но хочу. Демид вздыхал, вставал, шел на кухню, шарил по запасам. Находил сушеные ягоды, заливал кипятком, добавлял мед, приносил. — Держи. Оливер нюхал, морщился, пробовал, и глаза его наполнялись слезами. — Не то. — Что не то? — Не та клубника. Совсем не та. Демид садился рядом, обнимал, утешал. — Летом поспеет свежая. Подождем. — Я хочу сейчас, — всхлипывал Оливер. — Знаю. — Ты не понимаешь. — Понимаю. Там внутри тебя двое моих щенков растут. Они требуют. А ты терпишь. Оливер смотрел на него мокрыми глазами. — Двое? — Ну, минимум один. Но я надеюсь на двойню. — Собака — Знаю. Ешь давай. Оливер ел. Сухая клубника казалась песком, но он жевал, потому что Демид смотрел так, будто это самое важное в мире. Были дни, когда он не мог спать. Лежал, смотрел в потолок, ворочался, вздыхал. Демид прижимал его к себе, гладил, шептал что-то, но Оливер все равно не мог уснуть. — Спой, — просил он. — Чего? — Спой. Мама мне в детстве пела. Демид молчал минуту. Потом начинал — тихо, хрипло, как умел. Какую-то старую волчью песню, без слов, просто мелодию. Оливер закрывал глаза и проваливался в сон. А были дни, когда его накрывало желанием. — Демид. — М? — Иди сюда. — Я и так здесь. — Ближе. Демид придвигался. Оливер забирался на него сверху, утыкался носом в шею. — Хочу тебя. — Сейчас? — Сейчас. Демид улыбался в темноту, переворачивал его осторожно, целовал живот, поднимался выше. — Беременные такие ненасытные, — шептал он. — Заткнись. — Молчу. И они занимались любовью — медленно, осторожно, потому что живот уже начал округляться и надо было беречь. А после Оливер лежал, уткнувшись в его грудь, и гладил свой живот. — Как думаешь, кто там? — Щенки. — Дурак. Я про пол. — Не знаю. Мне без разницы. Лишь бы здоровые. — И мне. Демид целовал его в макушку. — Спи. — Не хочу. — Тогда лежи. — Лежу. Так и лежали. А еще Оливер просил катать. — Демид. — М? — Когда ты волком будешь в следующий раз? — А что? — Катай меня. Ты обещал. Демид усмехался, раздевался, выходил на крыльцо, обращался. Возвращался огромным черным волком, подходил к кровати, клал голову на край. Оливер светился от счастья. Забирался ему на спину, обхватывал руками шею, прижимался щекой к теплой шерсти. — Пошли гулять. Волк выносил его во двор, бродил по сугробам, нырял в лес, возвращался. Оливер смеялся, визжал, когда волк бежал быстрее, прижимался крепче. — Еще! — требовал он. Волк слушался. Иногда Оливер просил просто лежать. — Ложись, — командовал он, и волк послушно валился на бок. Оливер прижимался к его теплому боку, зарывался пальцами в шерсть и мог лежать так часами. — С тобой спокойно, — шептал он. — Ты не говоришь глупостей, не споришь, просто греешь. Волк лизал его в щеку. Демид носился за ним как нянька. Стая потешалась. — О, Демид! — кричал кто-то при встрече. — А где твой омега? Не потерял? — Сам не потеряйся, — огрызался Демид. — Да ты теперь с оглядкой ходишь. Все ли у него хорошо, не голодный ли, не замерз ли. — Заткнись. — А что такого? Мы ж понимаем. Первая беременность, волнительно. Лада только улыбалась в усы. — Правильно, — говорила она. — Носи, заботься. Омеги этого заслуживают. Марфа и Зоя постоянно забегали проведать. — Оливер! — кричали с порога. — Мы тут пирожков принесли. Демид разрешил? — Я не спрашивал, — бурчал Демид из кухни. — Значит, разрешил. Давай, раздевайся, чай будем пить. Они сидели на кухне, болтали, смеялись. Зоя рассказывала про своего мужа, Марфа жаловалась на кота. Оливер чувствовал себя... своим. — Живот уже видно, — заметила Зоя. — Скоро лопнешь. — Зоя! — шикала Марфа. — А что? Я ж по-доброму. Оливер смеялся. — Лопну, буду еще больше. — Демид доносит. — Донесет. Демид из кухни только фыркал. Однажды ночью Оливер проснулся от того, что не чувствовал Демида рядом. Сепал, огляделся — пусто. Прислушался — тихо. — Демид? — позвал он. Тишина. Оливер встал, накинул халат, пошел искать. Нашел на кухне — Демид сидел за столом, смотрел в одну точку. — Ты чего? — Ничего. — Не ври. Демид помолчал. Потом взял его за руку, притянул к себе, усадил на колени. — Боюсь, — сказал он тихо. — Чего? — Тебя. Ребенка. Что не справлюсь. Что с тобой что-то случится. Оливер смотрел на него и видел впервые — испуганного. Не альфу, не хищника, просто мужчину, который боялся потерять семью. — Не случится, — сказал он. — Ты же рядом. — А если... — Без если. Оливер обнял его, прижался к груди. — Я тоже боюсь. Но мы вместе. Значит, справимся.Беременность проходит.. нормально. Насколько вообще может быть нормально, когда человеческий омега вынашивает волчье потомство. Малтус сказал сразу: «Легко не будет. Организм человека не совсем для этого приспособлен. Но справитесь, если слушаться будете». Оливер слушался. Старался. Но организм вносил свои коррективы. Первые месяцы его мутило постоянно. Не только по утрам — в любое время дня и ночи. Он мог проснуться в три часа ночи и бежать в сени, чтобы вывернуть желудок в ведро. Демид просыпался следом, стоял рядом, гладил по спине, держал волосы, молчал. — Ты чего не спишь? — хрипел Оливер между приступами. — С тобой. — Иди спать. Я сам. — Не пойду. И не уходил. Стоял, ждал, потом на руках относил обратно в кровать, укутывал одеялом, прижимал к себе и гладил живот, пока Оливер не засыпал. Аппетит скакал как сумасшедший. Иногда Оливер не мог смотреть на еду — тошнило от одного запаха. А иногда просыпался посреди ночи и требовал чего-то конкретного. — Демид. — М? — Я хочу клубники. — Сейчас зима. — Я знаю. Но хочу. Демид вздыхал, вставал, шел на кухню, шарил по запасам. Находил сушеные ягоды, заливал кипятком, добавлял мед, приносил. — Держи. Оливер нюхал, морщился, пробовал, и глаза его наполнялись слезами. — Не то. — Что не то? — Не та клубника. Совсем не та. Демид садился рядом, обнимал, утешал. — Летом поспеет свежая. Подождем. — Я хочу сейчас, — всхлипывал Оливер. — Знаю. — Ты не понимаешь. — Понимаю. Там внутри тебя двое моих щенков растут. Они требуют. А ты терпишь. Оливер смотрел на него мокрыми глазами. — Двое? — Ну, минимум один. Но я надеюсь на двойню. — Дурак. — Знаю. Ешь давай. Оливер ел. Сухая клубника казалась песком, но он жевал, потому что Демид смотрел так, будто это самое важное в мире. Были дни, когда он не мог спать. Лежал, смотрел в потолок, ворочался, вздыхал. Демид прижимал его к себе, гладил, шептал что-то, но Оливер все равно не мог уснуть. — Спой, — просил он. — Чего? — Спой. Мама мне в детстве пела. Демид молчал минуту. Потом начинал — тихо, хрипло, как умел. Какую-то старую волчью песню, без слов, просто мелодию. Оливер закрывал глаза и проваливался в сон. А были дни, когда его накрывало желанием. — Демид. — М? — Иди сюда. — Я и так здесь. — Ближе. Демид придвигался. Оливер забирался на него сверху, утыкался носом в шею. — Хочу тебя. — Сейчас? — Сейчас. Демид улыбался в темноту, переворачивал его осторожно, целовал живот, поднимался выше. — Беременные такие ненасытные, — шептал он. — Заткнись. — Молчу. И они занимались любовью — медленно, осторожно, потому что живот уже начал округляться и надо было беречь. А после Оливер лежал, уткнувшись в его грудь, и гладил свой живот. — Как думаешь, кто там? — Щенки. — Дурак. Я про пол. — Не знаю. Мне без разницы. Лишь бы здоровые. — И мне. Демид целовал его в макушку. — Спи. — Не хочу. — Тогда лежи. — Лежу. Так и лежали. А еще Оливер просил катать. — Демид. — М? — Когда ты волком будешь в следующий раз? — А что? — Катай меня. Ты обещал. Демид усмехался, раздевался, выходил на крыльцо, обращался. Возвращался огромным черным волком, подходил к кровати, клал голову на край. Оливер светился от счастья. Забирался ему на спину, обхватывал руками шею, прижимался щекой к теплой шерсти. — Пошли гулять. Волк выносил его во двор, бродил по сугробам, нырял в лес, возвращался. Оливер смеялся, визжал, когда волк бежал быстрее, прижимался крепче. — Еще! — требовал он. Волк слушался. Иногда Оливер просил просто лежать. — Ложись, — командовал он, и волк послушно валился на бок. Оливер прижимался к его теплому боку, зарывался пальцами в шерсть и мог лежать так часами. — С тобой спокойно, — шептал он. — Ты не говоришь глупостей, не споришь, просто греешь. Волк лизал его в щеку. Демид носился за ним как нянька. Стая потешалась. — О, Демид! — кричал кто-то при встрече. — А где твой омега? Не потерял? — Сам не потеряйся, — огрызался Демид. — Да ты теперь с оглядкой ходишь. Все ли у него хорошо, не голодный ли, не замерз ли. — Заткнись. — А что такого? Мы ж понимаем. Первая беременность, волнительно. Лада только улыбалась в усы. — Правильно, — говорила она. — Носи, заботься. Омеги этого заслуживают. Марфа и Зоя постоянно забегали проведать. — Оливер! — кричали с порога. — Мы тут пирожков принесли. Демид разрешил? — Я не спрашивал, — бурчал Демид из кухни. — Значит, разрешил. Давай, раздевайся, чай будем пить. Они сидели на кухне, болтали, смеялись. Зоя рассказывала про своего мужа, Марфа жаловалась на кота. Оливер чувствовал себя... своим. — Живот уже видно, — заметила Зоя. — Скоро лопнешь. — Зоя! — шикала Марфа. — А что? Я ж по-доброму. Оливер смеялся. — Лопну, буду еще больше. — Демид доносит. — Донесет. Демид из кухни только фыркал. Однажды ночью Оливер проснулся от того, что не чувствовал Демида рядом. Сепал, огляделся — пусто. Прислушался — тихо. — Демид? — позвал он. Тишина. Оливер встал, накинул халат, пошел искать. Нашел на кухне — Демид сидел за столом, смотрел в одну точку. — Ты чего? — Ничего. — Не ври. Демид помолчал. Потом взял его за руку, притянул к себе, усадил на колени. — Боюсь, — сказал он тихо. — Чего? — Тебя. Ребенка. Что не справлюсь. Что с тобой что-то случится. Оливер смотрел на него и видел впервые — испуганного. Не альфу, не хищника, просто мужчину, который боялся потерять семью. — Не случится, — сказал он. — Ты же рядом. — А если... — Не если. Оливер обнял его, прижался к груди. — Я тоже боюсь. Но мы вместе. Значит, справимся. Демид прижал его крепче. — Люблю тебя. — Знаю. — И щенков ваших люблю. — Наших. — Наших. Так они и сидели — на кухне, ночью, обнявшись, слушая тишину. А где-то внутри Оливера уже билось два маленьких сердца. Или одно. Но точно волчье. Демид прижал его крепче. — Люблю тебя. — Знаю. — И щенков ваших люблю. — Наших. — Наших. Так они и сидели — на кухне, ночью, обнявшись, слушая тишину. А где-то внутри Оливера уже билось два маленьких сердца. Или одно. Но точно волчье. --- Оливер к седьмому месяцу чувствовал себя пингвином. Огромным, неуклюжим пингвином, который переваливается с ноги на ногу и не видит собственных ступней из-за живота. Живот выпирал так, что даже Демидовы рубашки на нем не сходились — пришлось перешить несколько, вставив широкие вставки. — Я как тюлень, — жаловался Оливер, пытаясь встать с кровати. Демид молча подхватывал его под мышки, ставил на ноги, целовал в макушку. — Ты красивый. — Врешь. — Ни капли. Но Оливер не верил. Он чувствовал себя огромным, неповоротливым и уставшим. Спал плохо — живот мешал, ребенок (или дети?) пинался, требовал, чтобы его носили. Демид носил. На руках, на спине, когда обращался волком. Оливер висел на нем как мешок с картошкой и чувствовал себя счастливым. Но иногда накрывало. В тот день Оливер проснулся не в духе. С утра все бесило. Снег за окном был слишком белый, чай слишком горячий, каша слишком пресная. Демид ходил вокруг на цыпочках, боясь лишний раз слово сказать. — Что случилось? — спросил он осторожно. — Ничего, — рявкнул Оливер. — Точно? — Точно! Демид замолчал. Отошел. Но Оливеру этого показалось мало. — Ты чего молчишь? — набросился он. — Стоишь как истукан! Не видишь, что мне плохо? Демид подошел, обнял, прижал к груди. — Вижу. Чем помочь? — Ничем! — Оливер дернулся, пытаясь вырваться, но Демид держал крепко. — Пусти! — Не пущу. — Пусти, я сказал! — Нет. Оливер замер. Потом вдруг обмяк, уткнулся носом ему в грудь и заревел. В голос, по-детски, размазывая слезы по рубашке. — Прости, — бормотал он. — Прости, я не знаю, что на меня нашло. — Тсс, — Демид гладил его по спине. — Все нормально. Это гормоны. — Я тебя люблю, а сам на тебя ору... — Бывает. — Я чудовище. — Ты мое чудовище. Оливер всхлипнул и прижался крепче. К вечеру настроение сменилось на другое. Они лежали в кровати, Оливер ворочался, не мог найти удобное положение. Демид гладил его по животу, целовал плечи, шептал что-то ласковое. — Демид, — позвал Оливер. — М? — Ты меня еще хочешь? — Всегда. — Даже с таким пузом? — Особенно с таким. Оливер повернулся к нему, посмотрел в глаза. — Тогда трахни меня. Демид моргнул. — Что? — Трахни, — повторил Оливер. — Малтус сказал, что на этом месяце можно. И даже полезно. Чтобы я не нервничал. — Ты уверен? — Да. Но... — Что? — Будь грубее, — выдохнул Оливер. — Не как с фарфором. Я устал от нежности. Хочу почувствовать, что я живой. Демид смотрел на него долгим взглядом. — Грубее? — Грубее. Демид навис сверху, глядя в глаза. Желтые зрачки загорелись. — Скажи, если что не так. — Скажу. — Обещай. — Обещаю. Демид поцеловал его — жестко, требовательно, кусая губы. Оливер застонал, вцепившись в его плечи. — Еще, — прошептал он. Демид перевернул его на бок — так, чтобы живот не давило. Вошел резко, без подготовки. Оливер вскрикнул — не от боли, от неожиданности. — Больно? — Нет. Хорошо. Демид двигался быстро, жестко, как Оливер просил. Тот стонал, вцепившись в подушку, чувствуя, как внутри закипает. — Да, — шептал он. — Да, еще. Когда все закончилось, они лежали, тяжело дыша. Оливер чувствовал, как дрожат ноги, как все тело гудит. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что слушаешь. Даже когда я прошу быть грубым. — Я всё для тебя сделаю, — выдохнул он ей в висок. — Только попроси. Оливер хмыкнул, всё ещё тяжело дыша, и ткнулся носом ему в шею. — Тогда не останавливайся. Демид усмехнулся, провёл рукой по его боку, спускаясь ниже. — А если я устал? — Врёшь. — Проверяешь? — Проверяю. Демид прикусил мочку его уха, довольно рыкнул, когда Оливер вздрогнул и выгнулся. — Чувствуешь? — шепнул он. — Совсем не устал. — Тогда докажи. Демид перевернул его на бок — так, чтобы живот не мешал, пристроился сзади, прижимаясь к спине. Руки легли на округлый живот, гладя, согревая. — Так удобно? — Ага. Но ты медлишь. — Наслаждаюсь. — Чем? — Тобой. Тем, как ты пахнешь. Тем, что ты мой. Оливер фыркнул. — Романтик нашёлся. — Для тебя — хоть поэт. Демид вошёл медленно, давая привыкнуть. Оливер выдохнул, откинул голову ему на плечо. — Хорошо, — прошептал он. — Только хорошо? — Нормально. — Врёшь. — А если и вру? Демид двинулся глубже, и Оливер застонал, вцепившись в его руку на животе. — Вот теперь не вру, — выдохнул он. — То-то же. Они двигались в одном ритме — медленно, глубоко, смакуя каждое движение. Демид целовал его плечо, шею, за ухом, шептал что-то неразборчивое, ласковое. — Шевелятся, — вдруг сказал Оливер, замирая. — Кто? — Щенки. Толкаются. Демид замер тоже, прислушиваясь. Под ладонью на животе действительно чувствовалось слабое движение — будто кто-то маленький переворачивался внутри. — Чувствуешь? — спросил Оливер. — Да. — Им там нравится? — Надеюсь. — Я тоже. Демид двинулся снова — ещё медленнее, ещё бережнее. Оливер стонал, выгибался, вцепившись в его руку. — Быстрее, — попросил он. — Нельзя. — Можно. — Ребёнок. — Им полезно. Малтус сказал — мышцы тренируются. Демид усмехнулся ему в шею. — Ты любую отмазку найдёшь. — Найду. А ты делай. Демид ускорился, и Оливер застонал громче, забыв про все на свете. Когда всё закончилось, они лежали, переплетясь, тяжело дыша. Оливер чувствовал, как Демид гладит его живот, как щенки внутри всё ещё копошатся. — Они теперь всегда будут так? — спросил он. — Будут. Чем больше срок, тем активнее. — Хорошо. — Что хорошего? — Значит, живые. Здоровые. Демид поцеловал его в макушку. — Живые. И скоро вылезут. — Не пугай. — А ты не бойся. Я рядом. — Знаю. Оливер закрыл глаза, чувствуя, как сон наваливается. — Демид. — М? — Ты правда всё для меня сделаешь? — Правда. — Тогда завтра опять катай на волке. — Хорошо. — И клубнику найди. — Найду. — И чтобы с тобой рядом был. — Всегда. --- Было много разговоров о прошлом. Они говорили ночами, когда Оливер не мог спать из-за того, что щенки толкались. Говорили днём, когда Демид возился на кухне, а Оливер сидел рядом, положив ноги ему на колени. Говорили в санях, когда ездили к Малтусу, и на обратном пути, когда снег скрипел под полозьями. О чём? Обо всём. О том, как Демид жил до встречи с ним. О том, как Оливер учился в колледже и мечтал стать фармацевтом. О том, почему Демид стал главой стаи так рано. О том, что бабушка Оливера пекла лучшие пирожки с капустой. Они не пытались что-то решить этими разговорами. Просто говорили. Просто узнавали друг друга заново — не как хозяин и пленник, а как два человека, которым предстояло растить детей. И Оливер вдруг понял, что радуется жизни. По-настоящему. Раньше он думал, что счастье — это когда всё как в кино. Музыка, цветы, признания. А оказалось, что счастье — это когда просыпаешься утром и первое, что видишь — огромную спину Демида, который уже встал топить печь. Когда щенки толкаются внутри, напоминая, что они есть. Когда за окном снег, а в доме тепло, и пахнет свежим хлебом. Беременность подходила к концу. Живот вырос до таких размеров, что Оливер с трудом видел собственные ноги. Он ходил, переваливаясь как пингвин, и Демид каждый раз прятал улыбку. — Смейся, смейся, — ворчал Оливер. — Сам таким станешь, если бы мог. — Не могу. Но посмотреть — удовольствие. — Убью. — После родов. Малтус наведывался каждую неделю. Слушал живот, щупал, кивал. — Всё хорошо, — говорил он. — Ещё немного — и встретите своих волчат. Оливер уже не боялся. Внутри было спокойное ожидание. Он знал, что Демид будет рядом. Что Лада обещала помочь. Что Зоя уже три раза пересказала, как рожала, пока Марфа не заставила её замолчать. — Рожать — не цирк, — ворчала Марфа. — Нечего страхи нагонять. — А я что? Я по делу! Оливер только смеялся. Иногда он ловил себя на мысли, что совсем забыл ту жизнь. Город, колледж, знакомые... Они стали далёкими, почти нереальными. А реальным было только здесь и сейчас. — Не жалеешь? — спросил как-то Демид, глядя, как Оливер гладит живот. — О чём? — Что оказался здесь. Оливер подумал. Потом покачал головой. — Нет. Странно, но нет. — Почему странно? — Потому что я должен был ненавидеть тебя. За то, что украл, заставил... ну, всё это. А вместо этого... — Что? — Вместо этого я люблю тебя, волк. И этих двоих внутри. И этот дом. И даже Ладу с её пирожками. Демид улыбнулся — редко, но искренне. — Я тоже тебя люблю. Очень. — Знаю. Оливер закрыл глаза, чувствуя, как щенки толкаются внутри. Скоро. Совсем скоро... Роды начались неожиданно. Оливер как раз сидел на кухне, пил чай и жаловался Демиду на то, что щенки устроили пляски прямо на мочевом пузыре. Демид слушал вполуха, чинил сломанную ручку у двери, когда Оливер вдруг замер, побелел и выронил кружку. — Ой. — Что «ой»? — Демид обернулся, увидел его лицо и выронил уже инструмент. — Кажется... началось. Демид подлетел за секунду, присел перед ним на корточки, заглянул в глаза. — Воды? Схватки? Что именно? — Ты чего спрашиваешь, я первый раз рожаю, откуда я знаю?! — взвизгнул Оливер и схватился за живот. — Больно! — Так, спокойно. Лежи. — Где лежи?! — На полу. На кровати. Не знаю. Оливер заорал — громко, отчаянно. Демид заметался, потом вспомнил, что Малтус велел звонить сразу. Рванул к двери. — Я за Малтусом! — Ты меня бросаешь?! — завопил Оливер ему в спину. — Я мигом! Демид вылетел на улицу, обернулся волком и рванул к дому лекаря так быстро, как никогда в жизни не бегал. Люди шарахались в стороны, собаки заходились лаем, а черная молния неслась сквозь поселок, поднимая тучи снега. Малтуса он притащил буквально через пять минут. Старый лекарь, ещё в халате, с растрепанными волосами, влетел в дом и сразу к Оливеру. — Ну-ка, ну-ка, посмотрим, — засуетился он, щупая живот. — Так, раскрытие хорошее, воды отошли. Дыши, милый, дыши. — Я дышу! — заорал Оливер. — Больно-то как! — Потерпишь, — Малтус был невозмутим. — Рожать вообще не сахар. Демид, становись ему за спину, пусть на тебя опирается. Демид послушно уселся на кровать, прижал Оливера к себе. Тот вцепился в его руки так, что ногти оставляли синяки. — Ещё раз так сделаешь — убью, — прошипел он между схватками. — Кого? — уточнил Демид. — Тебя. Малтуса. Всех. — После родов, — пообещал Малтус. — А сейчас давай, тужься. Оливер тужился. Орал. Плакал. Снова тужился. Демид держал его, вытирал пот со лба, целовал в макушку и с ужасом понимал, что никогда в жизни так не боялся. — Первый пошёл! — объявил Малтус. — Ещё немного! — Я не могу больше! — закричал Оливер. — Можешь! — рявкнул Демид. — Ты сильный. Ты справишься. Оливер заорал в последний раз — и вдруг почувствовал, как что-то выскользнуло наружу. Стало легко. Пусто. — Девочка, — сказал Малтус, поднимая крошечный комочек. — Здоровая, орёт как надо. Оливер всхлипнул, глядя, как Малтус обтирает малышку. Она и правда орала — тоненько, возмущённо, требуя внимания. — А там ещё один, — напомнил Малтус. — Давай, милый, не расслабляйся. Оливер застонал, но послушался. Второй пошёл легче — может, потому что дорожка уже была протоптана. — Мальчик, — объявил Малтус через несколько минут. — Оба здоровы. Поздравляю, папаша. Оливер смотрел на два маленьких свёртка, которые Малтус положил ему на грудь, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. — С ума сойти, — прошептал он. — Я реально родил. — А ты сомневался? — усмехнулся Малтус. — Всякое бывало. Демид смотрел на них — на своего омегу, на двух крошечных волчат — и не мог вымолвить ни слова. Только гладил Оливера по плечу, по голове, по мокрой щеке. — Молодец, — наконец выдавил он. — Какой же ты молодец. — Я знаю, — выдохнул Оливер. — Посмотри на них. Они маленькие совсем. — Вырастут. — Ага. Малтус суетился вокруг, убирал, обрабатывал, давал наставления. — Первые дни кормить каждые два часа. Купать осторожно. Если что — сразу звать. Лада придёт помочь, я договорился. Оливер уже не слушал. Он смотрел на детей. Девочка — тёмненькая, в отца. Мальчик — светлый, в него. Оба сморщенные, красные, с ручками, сжатыми в крошечные кулачки. — Красивые, — прошептал он. — Врать не буду, — усмехнулся Демид. — Пока похожи на червячков. — Дурак! — Оливер пихнул его локтем. — Они прекрасны. — Прекрасны, — согласился Демид, целуя его в висок. — Как ты. Малтус фыркнул. — Ладно, голубки, я пошёл. Вы тут справляйтесь. Завтра зайду проверю. Он ушёл, оставив их втроём. Вчетвером. Впятером, если считать волка, который всё ещё сидел в Демиде и смотрел на щенят с таким обожанием, что Оливеру становилось смешно. — Ты как? — спросил Демид. — Уставший. Счастливый. Странный. — Нормально. Ты родил. Имеешь право. Оливер хмыкнул и прикрыл глаза. — Посиди с ними. Я посплю немного. — Спи. Я посторожу. — Не дай им упасть. — Не дам. — И чтоб не плакали. — Постараюсь. Оливер улыбнулся и провалился в сон. А Демид сидел рядом, смотрел на трёх самых важных существ в своей жизни и чувствовал, как сердце разрывается от счастья.