Последняя воля

--- Лучший друг. Для кого-то это слово значит целую Вселенную, а для кого-то — просто спасательный круг, чтобы не утонуть в собственном одиночестве. Так вот для Дани Лёха был самым близким человеком. Тем, с кем можно было молча сидеть на обшарпанной кухне, глушить дешёвое пойло и ржать над шутками, от которых бабки у подъезда начинали истово креститься. Ему можно было пожаловаться на жизнь поганую, на тупых начальников, на вечную пустоту в карманах — и не ждать в ответ осуждения или нравоучений. Просто друг. Просто брат. Казалось, за пятнадцать лет дружбы, пройдя огонь, воду и медные трубы спальных районов, они знали друг о друге всё. Каждую родинку, каждый секрет, каждый позорный провал. Но кое-чего Даня не знал. Даже не догадывался, хотя чуйка у него была звериная, менты на этом собаку съели. У Лёхи был рак. Всё. Занавес, блять, опускается без предупреждения. Лёха, придурок упёртый, до последнего не хотел это рассказывать. Тянул резину, отмазывался дурацкими отговорками про стресс и простуду. Но всё тайное рано или поздно становится явным, особенно такое дерьмовое тайное. Нет, конечно, Даня подозревал, что с Лёхой что-то не то. Взгляд потухший стал, будто свет внутри выключили. Ну похудел чутка, осунулся, рожа стала серой, как февральский снег у обочины. Ну стал уставать чаще, засыпал прямо во время разговора. У всех же такое бывает? Стресс, переработки, хандра осенняя? Да? Нет. Не бывает. Даня узнал об этом, когда Лёху уже положили в больничку. Ебаная четвертая стадия рака мозга пожирала его изнутри. Медленно, методично, словно голодный червь, прогрызающий себе путь в самом центре личности. Врачи мялись, прятали глаза в свои планшеты и несли какую-то осторожную хуйню про «поддерживающую терапию», но в их глазах читался приговор. Даня перестал вылазить из больнички. Вообще. Работа, графики, дежурства — всё полетело к чертям собачьим. И каждый ебаный раз, заходя в пропахшее хлоркой и мочой отделение, он всё больше винил себя. Внутри грызло, свербело, не давало спать по ночам: что вовремя не увидел, не заметил, списал на дурацкие переживания о брате. Что думал только о себе, о своей башке дырявой, что ссорился с ним из-за какой-то ерунды, на которую здоровому человеку вообще плевать. Он видел, как частичка его самого каждый день умирает. Видел, как иссыхает некогда крепкое тело, как гаснут глаза, как дрожат пальцы, и ничего не мог сделать. И это было самое страшное — сидеть у койки, смотреть на мучения и понимать всю свою беспомощность. Поэтому сейчас хотелось каждую свободную секунду проводить со своей родственной душой. Он даже взял отгул на две недели за свой счёт, что было очень сложно провернуть в полиции — пришлось выдержать целый бой с начальством, но Кашин настоял, рыча и хлопая дверью кабинета. Это случилось внезапно, как и всё дерьмо в этой жизни. Кашин, как всегда, приехал в больницу. Он надолго запомнил этот запах. Запах печали. Запах умирания. Тяжёлый, спёртый воздух, пропитанный лекарствами, потом, старыми бинтами и чем-то ещё — то ли отчаянием, то ли сыростью, то ли всем вперемешку. В коридоре назойливо мигала лампа дневного света, выбивая ритм, от которого дергался глаз. Салатовые стены, облупившиеся и грязные у пола, мозолили глаза своей казённой тошнотворностью. Старые деревянные двери с облезшей краской скрипели, когда кто-то проходил мимо, и казалось, что сами стены впитывают в себя крики и стоны всех пациентов. Даня на негнущихся ногах прошел по бесконечному коридору, приближаясь к палате под номером семь. Он выдохнул, нацепил на лицо дежурную улыбку и толкнул дверь. — Ну что, боец, как ты? — всё старался шутить Кашин, надеясь на лучшее, но, видя, как друг детства, бледный и весь в трубках, беспомощно лежит на продавленной койке, сложно было надеяться. Лёха постарался улыбнуться, но, если честно, выходило стрёмно — половину лица перекосило болезнью, и вместо привычной широкой ухмылки получилась кривая гримаса. — О, Данька пришел, — на последней стадии рака речь превращалась в невнятную кашу, звуки будто застревали в горле, смешиваясь с хрипами, но рыжий всё равно любил его слушать, ловил каждое слово, как драгоценность. — Ну а когда я не приходил? Тут, конечно, антураж как в морге, но ты всё равно выкарабкаешься. Я же знаю тебя, упертый, как баран, — старался подбадривать брюнета Кашин, но голос предательски дрогнул, хотя сам он уже ни на что не надеялся. Глухарев немного помрачнел, его взгляд ушёл куда-то в потолок, покрытый трещинами. Он тяжело сглотнул, трубка от капельницы дернулась: — Дань, я всё понимаю. Мне тоже хочется надеяться на лучшее, цепляться за любую соломинку, но пойми… Четвертую стадию рака невозможно излечить, а если и возможно, то деньгами, которых мы никогда не видели и не увидим. Я очень ценю твою поддержку, и, поверь мне, я не хочу умирать… Но давай называть вещи своими именами? Мой конец уже близок, я чувствую это. Чувствую, как оно подбирается. Весь былой напускной настрой голубоглазого сразу же слетел, словно шелуха. Он замер на секунду, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Блять, а как, по-твоему, мне реагировать, когда мой лучший друг, брат, самый родной человек умирает у меня на глазах, а я нихуя не могу с этим поделать? Лёха, ну как так? Всё же норм было! Какого хуя ты раньше не сказал? Я бы нашел деньги, чтобы тебе помочь… — тяжело рухнув на скрипучий стул и уронив лицо в ладони, глухо проговорил участковый. Плечи его вздрагивали. Наступила затяжная тишина. Густая, вязкая, как смола. В ней Кашин отчётливо слышал, как Лёша тяжело, с присвистом дышит, как пищит аппарат, отсчитывающий удары сердца, как бьётся в окно мокрый снег. — Дань, я понимаю, что я конченый мудак и что, если бы я сразу сказал и проверился, я бы, может, уже жил свою счастливую жизнь. Но время не вернешь назад... глупо. Если ты и вправду хочешь помочь мне, выполни мою просьбу. Последнее желание, так сказать, — ухмыльнулся Глухарев и тут же зашелся долгим, раздирающим горло кашлем. Даня резко поднял на него красные, влажные глаза. Сердце пропустило удар. — Да... да, конечно. Чего ты хочешь? Я выполню любую твою просьбу, — с готовностью, ожидающе сказал рыжий, подавшись вперёд всем корпусом. — Ты, наверное, знаешь, у меня есть брат. Руслан, если быть точным... И я тебе рассказывал, что он сейчас в детдоме. Я пытался его забрать, правда пытался! Еще в первый год, как только мне стукнуло восемнадцать. Но ты же знаешь, у этих чинуш куча отмазок. Сначала: «20 лет, слишком молодой, сам ещё ребёнок». Потом: «нет нормальной работы, жилплощадь маленькая» и ещё куча отмазок… — он на секунду замолчал, собираясь с силами. — Затянулось это всё на пять лет. А я ему обещал. У него ведь, кроме меня, никого нет. Все его бросили. Мать — алкашка, упаси господи, отец тоже алкаш. И получилось какое-то предательство с моей стороны. Ведь когда его забирали, ему было всего 8, а мне уже 18. Как сейчас помню этот момент… Мать спилась и замерзла в лесу, ещё когда мне было 16, пошла за водкой и не вернулась. Батя изначально дал нам понять, что золотых гор нам от него ждать не стоит, — сделав длинную, мучительную паузу, Лёха продолжил: — Но этот мудак выдумал такое... Это было в декабре, прошло ровно два года со смерти матушки. Отец в тот день напился знатно, в хламину. Я в универе был, а Руслан уже вернулся домой, и, видимо, они как-то повздорили... В общем, этот мудак напоил восьмилетнего ребенка водкой, придурок конченый. Еле откачали. Чудом. Я приехал в больницу, а он белый весь, как полотно, с капельницей. Но после больнички его сразу же в детдом увезли, даже домой не пустили забрать вещи. Поэтому молю: если я умру, он же там совсем один останется, его там окончательно сломают, система пережуёт и выплюнет. А ты его единственный шанс хоть на какую-то жизнь. У тебя связи, ты ведь как раз с такими, как он, работаешь. Дань, я знаю, что ты ненавидишь таких подростков, и я не буду скрывать — это демон во плоти. Снаружи колючки, агрессия, но внутри это просто затравленный ребенок. И ты должен понимать это. Ему, сука, 13 лет, почему у него отобрали детство? Я хочу предупредить сразу, ты должен понимать: если не сейчас, то в будущем у него будет склонность к алкоголю. К сожалению, генетика. У меня был другой папка, и мне повезло чуть больше, хотя я уже не уверен... — он горько усмехнулся, сглотнув. — Он не подпускает к себе никого. Но, пожалуйста, поклянись, что ты его заберешь... — наконец-то договорил Лёха на одном дыхании, и его глаза наполнились мольбой. Минута молчания. Две. Три. Тиканье часов на стене било по нервам. И наконец Даня подал свой голос, глухой и надтреснутый: — Я... Сука, Лёха. Ты же знаешь, я не понимаю таких детей. Я не готов брать на себя такую ответственность. Вдруг я в порыве агрессии ударю его или тому подобное? А я могу. Я уверен, что этот чертенок в первую минуту захочет вывести меня из себя. Я таких каждый день по десять штук вижу, и у всех один мотив и будущее — тюрьма. — Ну так сделай так, чтобы его будущее была не тюрьма, а хотя бы ПТУ! — не выдержал Лёха, сжав дрожащей рукой край одеяла. — Прости, Дань, прости, но представь, что после моей смерти с ним там будет... Он же просто не выдержит. Сломается. Повесится на простыне или сопьется. Умоляю тебя! Ну... хочешь, я на колени встану?! — в отчаянии воскликнул Алексей, и по его впалым щекам покатились слезы. — Ладно... Клянусь, — выдохнул Кашин, не выдержав этого напора, понимая, что ставит жирный крест на своей холостяцкой, спокойной жизни, но последняя воля умирающего — святое. Нерушимое. Лёха выдохнул с облегчением, и его лицо впервые за долгое время разгладилось. — Ну вот, теперь я спокоен... От души, Кашин. Ты лучший, — постарался улыбнуться зеленоглазый. В эту ночь, под писк приборов и вой ветра за окном, он умер. Кашин сидел рядом, держа его за холодеющую руку, и чувствовал, как вместе с сердцебиением друга останавливается и его собственная душа.