Манхэттен

Впервые за всё время что они живут вместе, Оскар Пиастри всерьёз задумывается о том, что они, возможно, никогда не станут счастливы. Эта мысль приходит к нему не как гром среди ясного неба. Она приходит тихо, подкрадывается где-то между третьим и четвёртым часом ночи, когда Ландо ещё в студии, а он лежит в их кровати и смотрит в потолок. Она приходит утром, когда Ландо ставит перед ним чашку кофе — идеальной температуры, с той пенкой, которую Оскар любит, и он смотрит на эту чашку и думает: это всё, что у меня есть. Оскар знает, что Норрис его любит. Это не требует доказательств. Это просто есть — как воздух и свет из окна или тепло батарей зимой. Ландо будит его каждое утро поцелуем в плечо. Ландо может часами молча сидеть рядом, пока Оскар листает ленту, и просто гладить его по голове, и ему не нужно ничего объяснять. Он запоминает, какой Оскар пьёт кофе, какие сериалы смотрит, и в каком настроении он приходит с работы. Ландо — это безопасность. Это дом, их квартира, где зимой так уютно, что не хочется выходить наружу, и небо за окном, которое с каждым днём кажется Оскару всё более тесным. И вот это последнее — самое страшное. Потому что Оскар не знает, почему ему стало тесно. Ландо — хороший. Ландо — любящий. Ландо — всё, о чём можно мечтать, если закрыть глаза и забыть про те старые журналы, которые Оскар хранил под кроватью подростком. Манхэттен, Небоскрёбы, огни, которые не гаснут никогда. Жизнь, где ты не просто парень из Австралии, переехавший к своему парню-диджею, а кто-то значимый. Кто-то, кто сам выбирает свою судьбу. Пиастри помнит, как он впервые увидел эти фотографии. Ему было, наверное, четырнадцать. Он сидел в своей комнате в Мельбурне, за окном был всё тот же австралийский пейзаж, который он видел каждый день, и листал какой-то глянцевый журнал, оставленный матерью на столе. А там — Манхэттен. Высотки, уходящие в небо. Люди в дорогих костюмах, пьющие кофе на крышах. Женщина, похожая на Деми Мур, с идеальной укладкой и загадочной улыбкой. И Оскар подумал тогда: вот она, настоящая жизнь. Не эта. Он вырезал те страницы и спрятал под подушку. А потом, когда через пару лет переезжал в Европу ради карьеры модели, взял их с собой. Глупо, конечно. Но они напоминали ему, что есть что-то большее, чем просто попытки доказать, что ты чего-то стоишь. И через некоторое время появился Ландо Норрис. Ландо не был похож на Манхэттен, он был похож на тёплый плед, на разговоры ни о чём до утра, на дурацкие шутки, над которыми Оскар смеялся, прикрывая рот ладонью. Ландо был голосом по ту сторону динамика, который он случайно поймал в наушниках, когда сидел в пустой квартире в Монако и чувствовал себя бесконечно одиноким. — Привет, ночные слушатели, — сказал Норрис тогда. — Если вам грустно, знайте: я тут с вами. Мы все тут. И всё будет хорошо. Оскар почему-то расплакался. А потом нашёл его в соцсетях, написал, они начали переписываться, потом созваниваться, потом встречаться, потом Ландо сказал: «Переезжай ко мне в Лондон». И Оскар переехал. Потому что Ландо был голосом, который сказал ему, что всё будет хорошо. Потому, что с карьерой ничего не складывалось и терять было нечего. И первое время так и было. Первое время Оскар просыпался и думал: боже, это моя жизнь. Он ходил по улицам Лондона, слушал, как Ландо болтает с ним по дороге в студию, и чувствовал себя почти счастливым. Но журналы под кроватью (теперь уже под их общей кроватью) никуда не делись. И чем дольше он жил в этой уютной квартире, чем чаще он слышал голос своего парня по радио, тем громче становился внутренний голос: это не то. Это не Манхэттен. Ты не там, где должен быть. — Сегодня буду в эфире до двух, — говорит Ландо, чмокая его в макушку. — Не скучай. Кофе на столе. Дверь за ним закрывается, и Оскар остаётся один. Пиастри смотрит в окно. Лондон красивый, спору нет. Но это не Манхэттен. Он встаёт, идёт на кухню и берёт кофе. Как всегда идеальный. Оскар делает глоток и чувствует, как к горлу подступает комок. Потому что этот кофе — символ всего, что у него есть. Всего, что Ландо для него делает. И всего, чего ему, оказывается, мало. Он слышит знакомый голос по радио. Ладно смеётся, ставит какой-то трек, общается со слушателями. У него своя волна. У него тысячи людей, которые его слушают. У него есть дело, которое его зажигает. А у Оскара? Пиастри берёт телефон, открывает инстаграм. Лента подсовывает ему фотографии с Манхэттена. Кто-то пьёт кофе на крыше небоскрёба. Кто-то идёт по Бродвею в идеальном пальто. Кто-то улыбается в объектив на фоне заката над Гудзоном. Оскар закрывает глаза и представляет себя там. Он идёт по улице, и его никто не знает, но это неважно, потому что он сам себя знает. Он сам выбрал эту жизнь. Он сам всего добился. А потом он открывает глаза и видит их квартирку: уютную, тёплую, маленькую. Внутренний зверь Оскара воет. Беззвучно, яростно, пульсируя желанием. Он хочет этого. Он хочет огней Манхэттена. Он хочет просыпаться не с мыслью «как там Ландо», а с мыслью «чего я хочу сегодня». Он хочет, чтобы его жизнь принадлежала ему. Он хочет Ландо. Но Ландо — это Лондон. А Манхэттен — это что-то другое. И Оскар почти уверен, что не получит ничего из этого. По крайней мере, вместе. Он смотрит на фотографию на стене, где они с Ландо в обнимку на какой-то вечеринке. Норрис там смеётся, запрокинув голову, а Оскар смотрит на него с таким обожанием, что сейчас ему самому становится неловко. Куда делся тот Пиастри? Которому было достаточно просто быть рядом? Он даже не знает, — шипит другая, холодная часть его сознания. Он даже не догадывается, что я хочу уехать. Что я каждую ночь представляю другую жизнь. Что его кофе по утрам душит меня, потому что это всё, что у меня есть. Дело в том, что Ландо — хороший. Ландо — любящий. Ландо — возможно, лучше, чем всё, о чём Оскар мечтал. Он тёплый и настоящий. Он каждую ночь возвращается домой и обнимает его, даже если Оскар притворяется спящим. Он просто диджей на радио, но для Пиастри он целая вселенная. Только этой вселенной Оскару вдруг стало тесно. И он ненавидит себя за это. Ненавидит за то, что не может просто быть счастливым. Ненавидит за то, что внутри него живёт эта дурацкая, детская мечта о Манхэттене, о гламуре, о жизни, как в кино. Ненавидит за то, что Ландо, с его кофе и его улыбкой, оказывается недостаточно. Настоящая проблема в том, что Оскар не осознавал, чего хочет на самом деле, пока не получил Ландо. А теперь разрыв между их «уютно и тепло» и его «Манхэттен и огни» стал непреодолимой пропастью, и он не знает, как её перейти, и не знает, хочет ли он её переходить. Потому что по ту сторону пропасти — Ландо. А по эту — он сам. И он не уверен, кого из них он ненавидит больше.

***

— Оскар, ты где витаешь? — Ландо машет рукой перед его лицом. Они сидят в кафе. Ландо только что вернулся с работы, возбуждённый, рассказывающий какую-то историю про звонок в прямом эфире. Оскар смотрит на него и видит, как блестят его глаза, как он жестикулирует и улыбается. Ландо любит свою работу и он счастлив. А он смотрит на него и чувствует только поглощающую пустоту. — Что? А, нет, нигде. — Ты не слушаешь. — Норрис улыбается, но в глазах пробегает тень беспокойства. Уже полгода они живут вместе, и Ландо научился читать его молчание. Раньше ему это нравилось. Теперь это бесит, потому что Ландо видит то, чего Оскар сам не хочет показывать. — Что случилось? — Ничего,правда. Просто устал. — От меня? — Ландо пытается перевести это в шутку, но голос даёт осечку. Оскар слышит в нём страх. Ландо боится, что Оскар устал от него. И ему хочется крикнуть: «да, устал! Устал от этой уютной клетки, от этого кофе по утрам, от того, что моя жизнь — это твоя жизнь, а не моя!» Но он не кричит. Он сжимает зубы и говорит: — Нет, от себя. Ландо смотрит на него долго и изучающе. Оскар отводит взгляд. Вечером они ссорятся впервые за долгое время из-за ерунды. Из-за того, что Норрис забыл купить хлеб. Но на самом деле — из-за того, что Оскар снова листает ленту, где какие-то люди живут жизнью, о которой он мечтает. И Ландо это замечает. Он всегда замечает. — Тебе здесь плохо? — тихо спрашивает Ландо. — Со мной? Оскар молчит. Он хочет сказать «нет», хочет соврать, хочет сделать вид, что всё в порядке. Но слова застревают в горле. — Ландо, дело не в тебе. — А в ком? В чём? Скажи мне. Я исправлю. Я всё, что угодно... — Ты не можешь это исправить! — вырывается у него громче, чем он хотел. Голос срывается, и Оскар чувствует, как глаза начинают щипать слёзы. — Ты... ты просто диджей на радио, Ландо! А я... я не знаю, кто я. Я хочу жить по-другому. Я хочу... — он замолкает, потому что не может сказать это вслух. Не может сказать: я хочу жить на Манхэттене. Я хочу быть кем-то. Я хочу, чтобы моя жизнь принадлежала мне, а не нам. Ландо замирает. Его лицо становится абсолютно пустым, как у человека, которого только что ударили. — Понятно, — говорит он наконец. Голос ровный, но Пиастри знает его слишком хорошо, чтобы не услышать, как он дрожит. — Просто диджей. Ясно. — Я не то хотел сказать... — Нет, ты сказал именно то. — Ландо встаёт, накидывает куртку. — Ты сказал именно то, что думаешь. Я просто диджей. Этого мало. Меня мало. — Ландо... — Я в студию. Позже поговорим. Дверь хлопает. Оскар остаётся один. Он смотрит на закрытую дверь и чувствует, как внутри всё разрывается на части. Он хочет побежать за ним, догнать, обнять, сказать, что это неправда, что Норрис — это всё, что у него есть. Но он не бежит. Потому что это будет ложь. Потому что Ландо — это всё, что у него есть, но этого оказалось недостаточно. Через некоторое время телефон вибрирует. Какой-то знакомый пишет: «Слышал Ландо в эфире, голос странный, вы как там?». Оскар не отвечает. Он включает радио и слышит голос Ландо. Он говорит что-то бодрым голосом, ставит весёлую музыку, но Пиастри слышит, как он срывается на паузах. Оскар знает этот голос. Это голос человека, которому больно. Ночью Ландо приходит. Не говорит ни слова, просто ложится рядом на самый край кровати, спиной к нему. Оскар смотрит на его спину, на линию позвоночника, выступающую сквозь футболку, и хочет придвинуться. Хочет обнять его, прижаться, попросить прощения. Хочет сказать, что он дурак, что Манхэттен подождёт, что Ландо важнее. Но он не двигается. Потому что если он сейчас придвинется, если он сейчас сдастся, он никогда не уедет. Он останется здесь, в этой уютной квартире, будет пить этот идеальный кофе по утрам и слушать голос Ландо по радио, и умрёт от тоски по несбывшемуся. Или, что ещё хуже, однажды он возненавидит Норриса за то, что тот его удержал. Он не хочет ненавидеть Ландо, поэтому не двигается. Он лежит неподвижно и смотрит в потолок, пока за окном не начинает светать. И думает: «Как же так вышло, что любовь — это клетка?»

***

Время течёт. За годом год, за зимой зима. Оскар всё так же просыпается в их квартире. Кофе на столе всё такой же идеальный. Ландо всё так же улыбается ему, но улыбка стала другой — вежливой, осторожной. Между ними больше нет той лёгкости. Полгода тишины растянулись в бесконечность. Они разговаривают, но не говорят ни о чём важном. Они спят в одной кровати, но не касаются друг друга. Они живут вместе, но каждый живёт в своём мире. Оскар знает, что Ландо теперь чаще задерживается на работе. У него какие-то новые проекты, ночные эфиры, встречи. Он знает, что Норрис не изменяет — Ландо не такой. Он просто устал ждать, пока Оскар решит, чего хочет. И эта мысль болит сильнее всего: он сделал Ландо несчастным. Ландо, который дал ему всё, стал из-за него несчастным. Оскар пробовал уйти. Честно. Пару месяцев назад он собрал вещи, сел в такси и поехал в аэропорт. У него даже был билет до Нью-Йорка. Он сидел в зале ожидания, смотрел на табло и ждал, когда объявят посадку. И не мог сдвинуться с места. Он думал о Ландо. О том, как он проснётся завтра, по привычке сварит кофе, поставит чашку на тумбочку — и увидит пустую кровать. О том, как Ландо будет сидеть на кухне один, с двумя чашками кофе, и не знать, что делать. О том, как он включит радио и будет говорить в эфире бодрым голосом, а потом выключит микрофон и заплачет. Оскар не мог этого сделать. Не мог просто взять и исчезнуть. Он вернулся. Вошёл в квартиру, где Ландо сидел на диване с абсолютно белым лицом, и сказал: «Передумал». Ландо не спросил, почему. Он просто кивнул и ушёл в спальню. С тех пор Оскар знает: он остался не потому, что хочет быть здесь. Он остался потому, что не может сделать Ландо больно. Но он делает ему больно каждым своим вздохом, каждым своим отсутствующим взглядом, каждой своей улыбкой, которая не доходит до глаз. Друзья говорят Оскару: «Ты сам всего мог бы добиться. Зачем тебе ждать? Езжай, если хочешь. Живи один, строй карьеру. Всё было бы как в кино». И Оскар слушает их и думает: «а что, если в кино всё было бы так же? Что, если я уеду на Манхэттен, буду пить кофе на крыше небоскрёба, а по ночам буду включать радио и слушать голос Ландо, который вещает откуда-то из другой вселенной? Что, если Деми Мур — это просто картинка, а Ландо — настоящий?» Но он не знает ответа. И это отсутствие ответа разъедает его изнутри. Однажды вечером Ландо приходит с бутылкой вина и странным выражением лица. Садится напротив, смотрит долго, изучающе. Оскар видит, как он устал. Видит тени под глазами, которые не скрыть никаким тональником. Видит, как дрожат его руки, когда он открывает бутылку. — Мне предложили работу, — говорит Ландо. — В Нью-Йорке. Наше радио открывает там студию, хотят, чтобы я вёл ночное шоу. У Оскара перехватывает дыхание. Мир на секунду замирает. — Что? — Манхэттен, Оскар. — Ландо улыбается, и в этой улыбке столько боли, что Пиастри хочется зажмуриться. — Ты хотел жить на Манхэттене. Я узнал. Слышал твой разговор с Джорджем пару месяцев назад. Ты думал, что я сплю, а я не спал. Он помнит тот разговор. Они сидели на кухне, пили пиво, и Джордж спросил: «Ты вообще счастлив?». И Оскар сказал: «Не знаю. Я хотел жить на Манхэттене. А живу тут». Он думал, что Ландо спит. Норрис всегда спал крепко. Но, видимо, в ту ночь он не спал. — Я не могу дать тебе гламур с глянцевых страниц, — продолжает Ландо, и голос его срывается. — Я просто диджей на радио, даже если теперь буду крутить пластинки в другой стране. Но я могу дать тебе шанс. Поехали со мной или можешь остаться. Но если останешься... я не знаю, смогу ли я снова быть просто твоим «уютно и тепло», когда ты будешь смотреть на небо и видеть не его, а то, что могло бы быть. Тишина в комнате становится оглушительной. Оскар смотрит на Ландо и видит, как тот ждёт. Как он надеется и боится. Как любит — до сих пор, несмотря ни на что, любит так сильно, что предлагает Оскару уехать с ним туда, куда он всегда хотел. — Ты уезжаешь? — наконец выдавливает Оскар. — Через месяц. — Норрис встаёт. — Подумай. Правда подумай. Я не хочу, чтобы ты просыпался рядом со мной и жалел, что не живёшь на Манхэттене. И я не хочу просыпаться рядом с тобой и знать, что ты жалеешь. Он уходит в спальню, оставляя Оскара одного в гостиной. За окном свет сменяется сумерками. Кофе на столе давно остыл. Оскар сидит неподвижно и смотрит в одну точку. Он думает о Манхэттене. О небоскрёбах, об огнях. О том, как он будет стоять на крыше и смотреть на город, который всегда казался ему несбыточной мечтой. А потом он думает о Ландо. О том, как он впервые написал ему, как Ландо встречал его в аэропорту с дурацким плакатом. О том, как Норрис делал ему кофе по утрам. О том, как он смеялся, запрокинув голову. И о том, как Ландо смотрел на него так, будто Оскар был всем, что у него есть. И Оскар понимает вдруг одну страшную вещь. Ландо — это не клетка. Ландо — это выбор. И Оскар выбирал его каждый день, каждую минуту, каждую секунду, когда оставался. Он оставался не из жалости. Он оставался потому, что Ландо — это его дом. Не эта квартира, не Лондон. А именно Ландо. Но Манхэттен... Манхэттен — это мечта. А мечты, как известно, имеют привычку не совпадать с реальностью. Оскар не спит всю ночь. Он сидит на кухне, пьёт остывший кофе (Ландо не вышел, чтобы сварить свежий) и думает. Думает так напряжённо, что голова раскалывается. К утру он принимает решение. Он не поедет с Ландо. Не потому, что не хочет или Манхэттен ему разонравился. А потому, что если он поедет, он никогда не узнает, чего хочет сам. Он поедет за Ландо, за его работой, за его жизнью. И снова окажется в той же ситуации: в чужой жизни, с чужими мечтами, с чужим счастьем. Он должен остаться. Должен понять, кто он без Ландо. Должен построить что-то своё. Даже если это будет больно. Даже если это будет значить, что они потеряют друг друга. Может, это и есть взросление? — думает он. — Понять, что любовь — это не всегда про "вместе". Иногда любовь — это про "я тебя отпускаю, потому что так будет лучше нам обоим".

***

Ландо уезжает через месяц. Они не ссорятся эти последние недели. Наоборот, между ними вдруг возникает что-то похожее на прежнюю лёгкость. Может, потому что больше не нужно притворяться. Может, потому что оба знают: это конец. И в этом конце есть своя горькая свобода. Они гуляют по Лондону, как туристы. Едят мороженое, хотя уже холодно. Смотрят дурацкие фильмы и засыпают в обнимку на диване. Разговаривают ночами обо всём и ни о чём. Ландо ни разу не спрашивает, поедет ли Оскар с ним. А Оскар не говорит. Потому что ответ уже есть, и он не изменится. В день отлёта Норрис стоит в дверях с чемоданом. Он смотрит на Оскара долго, очень долго. Так, будто хочет запомнить каждую чёрточку. — Звони, если что, — говорит он наконец. Голос ровный, но Пиастри видит, как дрожит его кадык. — Моя волна теперь будет работать и там, если захочешь услышать мой голос. — Я всегда хочу слышать твой голос, — отвечает Оскар. И это правда. Это единственное, в чём он уверен на сто процентов. Ландо улыбается. Настоящей улыбкой, той самой, которую Оскар любит больше всего. — Тогда слушай. Я буду говорить для тебя. Он шагает вперёд, обнимает Оскара крепко, до хруста в костях. Пиастри зарывается лицом в его шею, вдыхает знакомый запах, чувствует, как слёзы жгут глаза. Он не плачет. Не имеет права. — Прости меня, — шепчет Оскар. — Да, — отвечает Ландо. — Ты просто хочешь жить своей жизнью. Я понимаю. Дверь закрывается. Оскар стоит в прихожей и смотрит на часы. Пять минут, десять. Затем пятнадцать. Ландо уже в такси. Ландо уже едет в аэропорт. Ландо уже скорее всего улетает. Пиастри подходит к окну. Провожает взглядом машины, пытаясь угадать, какая из них могла бы быть его. Огни Лондона загораются одни за другими, город живёт своей жизнью. А Оскар стоит и смотрит, как его жизнь уезжает в аэропорт. Он возвращается на кухню. На столе — чашка кофе. Ландо сварил его перед уходом. Идеальной температуры. С той пенкой, которую он любит. Оскар садится, обхватывает чашку руками и смотрит в окно. За ним — небо. То же самое, которое казалось ему тесным. А теперь кажется просто... пустым. На телефон приходит уведомление. Друг скинул ссылку на статью: «Как построить карьеру в Нью-Йорке с нуля». Пиастри смотрит на ссылку. Потом переводит взгляд на чашку кофе. Потом снова на ссылку. Он закрывает браузер. Открывает радио. Голос Ландо льётся из динамика, но с помехами. Он уже в самолёте, наверное. Это старая запись. Он говорит что-то смешное про то, как продюсер заставляет его ставить попсу, а он хочет рок. Оскар улыбается. Впервые за долгое время — улыбается по-настоящему. — С вами был Ландо, ваше любимое радио, ваша любимая волна, — говорит голос из динамика. — Увидимся на той стороне. Трек заканчивается, начинается следующий. Другой голос и другая музыка. Оскар выключает. В их квартире по-прежнему уютно и тепло. Только теперь здесь никого нет. Только Оскар, чашка остывшего кофе и небо за окном, которое почему-то перестало казаться тесным. Оно просто есть. Как память и любовь. Как голос, который теперь звучит за тысячи километров отсюда. Он допивает кофе, встаёт, идёт в спальню, ложится на кровать, на сторону Ландо. Зарывается лицом в подушку, которая всё ещё пахнет им. И впервые за полгода позволяет себе заплакать.

***

Он хотел бы жить на Манхэттене. А Ландо просто диджей на радио. Наверно, лучше бы ему не знать Оскара совсем. Но он знал. И теперь они оба платят за это. Только Оскар вдруг понимает: Манхэттен никуда не денется, он подождёт. А вот голос Ландо по радио — может замолчать навсегда. Или, что ещё страшнее, однажды Оскар его включит и поймёт, что больше не хочет слушать. Он не знает, будет ли у них будущее. Он не знает, встретятся ли они снова. Он не знает, простит ли его Ландо. Но одно он знает точно: сегодня ночью он будет слушать его голос. Даже если это просто запись. Даже если через помехи. Даже если от этого становится только больнее. Потому что это единственное, что у него осталось. А завтра... завтра он начнёт строить свою жизнь. Свою. Не на Манхэттене, не в Лондоне, не с Ландо. Просто свою. И, может быть, когда-нибудь эти две жизни снова пересекутся. На какой-нибудь волне.