Вальс с адом

Солнце нагло, по-парижски, прорывалось сквозь кружево молодой листвы раскидистых каштанов, расчерчивая скатерти на столиках мелкой рябью золотых монет. Воздух в начале июня бывает таким обманчиво-чистым, словно Господь лично протер стекла, прежде чем развесить за ними этот город. С улицы тянуло теплой пылью, кофе и едва уловимым, пьянящим ароматом цветущих лип — тем запахом, от которого даже у закоренелого скептика на миг просыпается вера в то, что жизнь если и не удалась, то определённо стоит того, чтобы за нее побороться. В этом маленьком ресторанчике с кремовыми маркизами и плетеными креслами, укрывшемся от городского грохота в зелени сквера, время текло иначе. Здесь оно предпочитало не бежать, а нежиться, как сытая полосатая кошка на перилах террасы. Из динамиков лилась хриплая, старая, как сам грех, музыка. Пиаф. Конечно, Пиаф. Кто же ещё? Холвил влетел в этот аккуратный мирок не ступая, а именно влетая. Черные, свободные штаны плескались вокруг лодыжек, белая полотняная рубаха с распахнутым воротом была небрежно заправлена лишь наполовину, а копна пепельных волос, переливающихся на свету серебром и платиной, казалось, жила своей собственной жизнью, подчиняясь не законам гравитации, а какому-то внутреннему, радостному ветру. Он опустился за столик у самого окна, откуда каштаны были видны лучше всего, и первым делом запустил длинные, тонкие пальцы в гриву, откидывая волосы назад жестом, полным грации и вместе с тем — ленивого вызова. — Доброе утро, месье Холвил, — к нему тотчас подплыл официант, молодой человек с аккуратно подстриженной бородкой и снисходительной улыбкой завсегдатая. — С днём рождения. Те же яйца пашот и свежевыжатый апельсиновый? Холвил поднял на него глаза — эти невероятные, ярко-зеленые, в обрамлении пепельных ресниц озера, — и усмехнулся. Улыбка у него была особенная: дерзкая, чуть кривоватая, обнажающая ровные белые зубы. — Антуан, Антуан, — укоризненно покачал он головой, и амулеты на его груди — тяжелый молот Тора, переплетенный Валькнут и пара воронов, вырезанных из мореного дуба — мелодично звякнули. — В день, когда мне стукнуло двадцать, предлагать яйца пашот? Это же почти оскорбление. Несите-ка лучше «Божоле» покислее и погуще. И чтобы холодное.  — С утра? — притворно ужаснулся Антуан, сверкнув глазами на ожерелье. Эту тему они обсуждали каждый раз. — Утро человека, который не спит уже вторые сутки, — это глубокий вечер человека благоразумного, — Холвил оперся подбородком на сплетенные пальцы, глядя на официанта снизу вверх с таким видом, словно предлагал разделить тайну мироздания. — И вообще, Антуан, ты же видишь — я в ударе. Мне Руны сказали, что сегодня будет интересно. — Ваши палочки с закорючками? — фыркнул Антуан, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на суеверный страх. — Когда вы уже перестанете пугать клиентов? — Когда перестанет пугать правда, — парировал Холвил, откидываясь на спинку кресла и довольно щурясь на солнце. — А пока — неси вино и будь счастлив, что я тебе судьбу не нагадал. А то узнаешь, что через месяц влюбишься в рыжую и уедешь в Лион, будешь потом страдать. — Упаси боже, — фыркнул официант и упорхнул. За соседним столиком царила атмосфера столь полярная, что, казалось, между ним и окном проходила невидимая граница фронтов. Там сидел мужчина. На вид лет сорок с небольшим, он выглядел так, словно его дорогой, безупречно скроенный темно-синий костюм был для него не одеждой, а парадным мундиром, который он носил, даже будучи в ярости. В утреннем свете его лицо казалось высеченным из старого, благородного мрамора: острый, волевой подбородок, тонкие губы, сжатые в нитку, и глаза — темные, пронзительные, полные такого ледяного сарказма, что ими можно было бы охлаждать шампанское. Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье (титул, который в 2030-х годах значил для посторонних не больше, чем забавный исторический псевдоним, но для посвященных — очень много), только что закончил разговор по защищенной линии. Разговор, после которого его элегантная, тонкопалевая рука, сжимающая фарфоровую кружку с двойным эспрессо и щедрой порцией коньяка, заметно подрагивала. Коллегия кардиналов, эти старые интриганы в своих ватиканских кабинетах, умудрились в очередной раз продавить идиотское решение, перечеркивающее все его парижские договоренности. Он говорил с ними тихо, вкрадчиво, почти ласково, но в этой ласковости чувствовалась такая убийственная угроза, что секретарь кардинала, сидевший в машине у обочины, покрылся холодным потом. Сейчас Ришелье пил свой обжигающе-горький кофе и с наслаждением, граничащим с мазохизмом, прокручивал в голове все ядовитые эпитеты, которые он мысленно адресовал Святому престолу. И тут в этот храм его праведного бешенства влетело это... видение. Сначала — просто раздражающий фактор. Легкий, длинноногий, с этой вызывающе распущенной гривой, он плюхнулся за столик, словно мир был создан исключительно для его удобства. Ришелье поморщился, отворачиваясь к окну. Молодежь. Вечно они шумят, вечно им нужно, чтобы на них смотрели. Потом начался этот дурацкий флирт с официантом. Кардинал краем уха ловил обрывки фраз: про руны, про судьбу, про то, что утро — это вечер. Он фыркнул в кружку. Типичный эскапизм. Дети играют в магию, потому что боятся реальной политики. Но когда парень, рассмеявшись — смех у него оказался звонкий, заливистый, как лепет горного ручья — откинулся назад, и солнце упало на его грудь, Ришелье замер. Он увидел это ожерелье. Валькнут — узел павших, знак Одина. Молот Тора. Руна, очертания которой он узнал сразу — Кано, огонь, или, если копнуть глубже, не просто огонь, а символ Локи, бога-трикстера, отца лжи. Кардинал поставил кружку на стол с глухим стуком. Это была мода? Очередная глупая волна неоязычества, которую подхватили избалованные дети богатых родителей, чтобы пощекотать нервы католической бабушке? Или этот ангелоподобный мальчик с ресницами, припорошенными снегом, и губами, созданными для грехопадения, был реальным, живым язычником? И то, и другое раздражало Ришелье до зубовного скрежета. Язычество было ошибкой, тупиковой ветвью духовного развития человечества, которую Церковь (и он лично) методично и с умом выкорчевывала. Видеть этот пережиток сейчас, в мирном Париже, за столиком ресторана, где подают приличный кофе, было личным оскорблением. Он пытался не смотреть. Пытался вернуться к мыслям о предательстве коллегии. Но взгляд то и дело соскальзывал на этого парня. Вот тот подносит к губам бокал с красным вином, и солнечный свет играет на его горле, когда он делает глоток. Вот он лениво проводит пальцем по влажному ободку, рисуя невидимые знаки. Вот снова начинает перешучиваться с проходящим мимо Антуаном, и его губы, эти невозможные серебристые губы, кривятся в усмешке, от которой у нормального человека должны были бы подгибаться колени. Прошел час. Ришелье допил третий кофе, коньяк в котором уже не спасал, а только разжигал внутренний огонь. Парень и не думал уходить. Он заказал еще вина и теперь просто сидел, подставив лицо солнцу и полуприкрыв глаза, похожий на молодого, опасного, до одури красивого кота. Ришелье не выдержал. Это было сильнее его. Оскорбленное религиозное чувство, профессиональная привычка контролировать всё и вся, и какое-то совсем уж неуместное, острое любопытство толкнули его подняться. Он пересек разделяющее их пространство в три шага и, не спрашивая разрешения, опустился на стул напротив Холвила. Тень от его фигуры накрыла парня, заслонив солнце. Холвил лениво приоткрыл один глаз. Зеленый, насмешливый. — Ого, — протянул он, разглядывая собеседника без тени смущения. — А я всё думал, когда же лопнет терпение у мрачного господина за соседним столиком. Держу пари, вы перебрали кофеина и теперь ищете, на ком бы сорвать злость. Я — главный кандидат? Что ж, садитесь, раз уж встали. Коньяк у вас был явно дороже моего вина. Ришелье прищурился. Наглость мальчишки была столь откровенна и столь изящна, что это даже обезоруживало. — Мои нервы, молодой человек, — заговорил он голосом, в котором лед и бархат смешались в смертельный коктейль, — в отличие от ваших, не требуют столь дешевых стимуляторов. Меня интересует другое. — Он коротким, хищным кивком указал на шею Холвила. — Это безвкусное украшение. Вы издеваетесь над историей или над собственной душой? Холвил моргнул, потом медленно перевел взгляд вниз, на свои амулеты, словно видел их впервые, и снова поднял глаза на кардинала. В зелени его глаз вспыхнули веселые искры. — О, вы про эти побрякушки? — Он взял Мьёльнит в руку, взвесил на ладони. — Тяжелые, знаете ли. Носятся плохо, давят на грудину. Зато от сглазу помогают. И от скучных людей. Видите, на вас подействовали? Вы хотя бы подошли познакомиться. А то сидели, пыхтели, как паровой котел. Так и до инфаркта недолго. Уголок тонкого рта Ришелье дернулся. Не то в улыбке, не то в нервном тике. — Вы даже не представляете, насколько вы близки к истине, говоря об инфаркте. И отвечать вопросом на вопрос — дурной тон. Я спросил: это глупость или ересь? — Ах, ересь, — Холвил картинно прижал свободную руку к сердцу. — Какое архаичное слово. Пахнет кострами и пылью веков. — Он склонил голову набок, рассматривая собеседника с нескрываемым интересом. — Вы, случаем, не из инквизиции? А то выглядите… убедительно. Манеры у вас такие, знаете, будто вы привыкли, чтобы вам по гороскопу не перечили. Скорпион, не иначе. — Дева, — машинально, против воли, поправил Ришелье и тут же осекся, разозлившись на себя за эту слабость. — И давайте без дешевой астрологии. Отвечайте. — Ладно, — Холвил отставил бокал и подался вперед, сокращая расстояние между ними. Его запах — тонкий, терпкий, с нотками полыни, вереска, старой кожи и почему-то яблок — коснулся ноздрей кардинала. — Я отвечу, раз вам так интересно. Я — Холвил. Держу лавку магии и предсказаний в квартале Маре. Гадаю на рунах, торгую травами, которые вы, наверное, назвали бы приворотным зельем, и да, я язычник. Северная традиция. Скандинавские боги. Те самые, которых ваши… предшественники… пытались закопать поглубже. — Он говорил это с вызовом, но в голосе звучала не агрессия, а озорная гордость. — А вы, простите, кто будете? Местный кюре на пенсии? Или, может, епископ в бегах? Ришелье выдержал паузу, буравя парня взглядом. — Я кардинал. Ришелье. Наступила тишина. Холвил замер, потом на его лице отразилась сложная гамма чувств: от удивления до дикого, почти неприличного восторга. — Да ладно! — выдохнул он и вдруг расхохотался — искренне, звонко, запрокинув голову, так что кадык дрогнул на бледной шее. — О, боги, я попал! Я же говорил, руны не врут! «Интересно» — это мягко сказано! — Он утер выступившие от смеха слезы. — Кардинал? — он вдруг резко стал серьезным, но глаза продолжали сиять. — А что, простите, кардинал забыл в ресторане с утра пораньше? Если мне не изменяет память, то вашей конфессии и пить, кроме кагора, ничего не велено.  Ледяное спокойствие Ришелье дало трещину. Он не привык, чтобы над ним смеялись в лицо.  — Я вижу, популярная история заменила вам подлинную, — отчеканил он, выговаривая каждое слово. — Но я здесь не для того, чтобы обсуждать мою профессию. Я здесь, чтобы спросить вас, милейший, как вы, живя в самом сердце христианского мира, смеете носить эту мерзость и открыто этим кичиться? Вы хоть понимаете, сколько крови пролито, чтобы вытащить эту страну из трясины варварства, которую олицетворяют ваши идолы? — О, началось, — Холвил закатил глаза с преувеличенным страданием. — Лекция о бремени белого человека и благодати христианства. Слушайте, ваше высокопреосвященство... или как вас там... А вы сами верите в то, что говорите? Или это просто профессиональная деформация? — Он вдруг ткнул тонким пальцем в грудь Ришелье, не дотрагиваясь, но почти касаясь. — Вы же умный человек, я по глазам вижу. Умный и злой, как сто чертей. Неужели вы всерьёз думаете, что истина зависит от того, кто больше сжёг инакомыслящих? Мои боги старше. И честнее. Один отдал глаз за мудрость. А ваш Бог распял собственного сына для галочки. Кто из них больше садист, а? Кардинал перехватил его руку за запястье. Хватка у него была неожиданно сильной, стальной. — Вы играете с огнем, мальчик. Ваши северные байки — поэзия для недорослей. Реальность же такова, что без структуры, без единой вертикали власти, без морали, скрепленной авторитетом, мир погружается в хаос. В тот самый хаос, который так любезен вашим... троллям и великанам. Холвил не пытался вырвать руку. Он смотрел на пальцы кардинала, сжимающие его запястье, потом медленно перевел взгляд на его лицо. — Ай-яй-яй, — пропел он тихо, почти ласково. — Рукоприкладство, кардинал? А где же хвалёный клерикальный этикет? И потом, — он слегка наклонился, и их лица оказались совсем близко, — вы ошибаетесь. Хаос — это не отсутствие структуры. Хаос — это избыток возможностей. Это когда мир не застыл в вашей любимой иерархии, а дышит, течет, меняется. Ваша церковь хочет всех засушить и поставить по ранжиру. А мои боги... — он улыбнулся, и улыбка эта была полна той самой первобытной, опасной силы, от которой по спине Ришелье пробежал холодок. — Мои боги любят, когда пляшут в огне. Они сами пляшут. Ришелье разжал пальцы, словно обжегшись. Он смотрел в эти глаза — огромные, зеленые, с пушистыми, белыми ресницами — и не мог отвести взгляд. Перед ним сидел не просто дерзкий мальчишка. Перед ним сидела сама ересь, воплощенная в форму ангела с фресок Сорбонны. Это было опасно. Это было неправильно. Это было невыносимо притягательно. — Вы, — начал он, силясь вернуть голосу привычную язвительность, — вы просто продукт декаданса. Общество разлагается, если начинает играть в старых богов. Вы — симптом болезни. — А вы — лекарство, которое хуже болезни, — парировал Холвил, откидываясь назад, но не разрывая зрительного контакта. — Вы и вам подобные всю историю только и делаете, что лечите человечество хирургией, отрезая всё живое, чтобы добиться идеальной, мертвой симметрии. А люди хотят жить. Хотят любить. Хотят верить не только в долбаные догматы, но и в магию, в чудо, в то, что лес живой, а камни помнят. — Любовь? — Ришелье усмехнулся, вложив в это слово всю свою горечь и усталость. — Вы слишком молоды, чтобы рассуждать о любви. Для вас любовь — это химия и красивые позы. — А для вас? — мгновенно вскинулся Холвил. В его голосе больше не было смеха, была сталь. — Для вас любовь — это пункт в политическом договоре? Способ упрочить власть? Или вы вообще предпочитаете обходиться без этого буржуазного излишества? Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Ришелье почувствовал, как внутри закипает что-то, чему он не мог дать названия. Ярость? Желание придушить этого нахала? Или что-то иное, от чего кровь быстрее бежит по жилам? Холвил ждал ответа, но не дождался. Вместо ответа кардинал задал вопрос, который вертелся у него на языке с той самой секунды, как он разглядел этого парня вблизи. Вопрос, который, он знал, был верхом неприличия и глупости, но который жег его сильнее всех богословских споров. — Хорошо. Забудем о теологии. — Он перешел на «ты», сам того не заметив. Голос его сел до хриплого шепота. — Ответь мне на один вопрос. Только честно. Если ты, конечно, способен на честность. Кто тебя привлекает? Мужчины или женщины? На мгновение лицо Холвила стало абсолютно бесстрастным. Маска. Потом на губах заиграла та самая, греховная, чувственная улыбка. — А вам-то что за дело, ваше преосвященство? — мурлыкнул он, глядя Ришелье прямо в глаза. — Боитесь, что ваша паства уменьшится? Или... — он сделал паузу, полную яда и мёда, — у вас личный интерес? Ришелье промолчал. Молчание было красноречивее слов. — Хотите знать, на кого я молюсь по ночам? — продолжал Холвил, его голос звучал все тише и опаснее. — На того, кто дает мне силу. На того, кто не требует отчета. Я люблю жизнь, кардинал. Во всех её проявлениях. Я люблю красивое. И я ненавижу тех, кто пытается запереть этот мир в клетку. Он резко встал. Стул с грохотом отлетел назад, царапая паркет. — Но сейчас я хочу задать вопрос вам. Только честно, — передразнил он. — Зачем вы подошли? Чтобы спасти мою бессмертную душу? Или потому что я единственный за сегодня не побоялся посмотреть на вас и не отвернуться? Вы злитесь на весь мир, сидите тут один, пьете коньяк с утра... — Холвил покачал головой, и пепельные волосы метнулись вокруг его лица. — Вам не со мной надо спорить, кардинал. Вам самому с собой надо разобраться. Ришелье медленно, очень медленно поднялся. Он был выше Холвила почти на голову, но сейчас это преимущество казалось несущественным. — Ты слишком много на себя берешь, мальчик... — Я беру ровно столько, сколько могу унести, — перебил Холвил. В его глазах плескалась буря. — А вы... вы не можете унести даже собственное одиночество. С этими словами он схватил со стола свой бокал — почти полный, с остатками терпкого вина — и с размаху выплеснул его в лицо кардиналу. Красная жидкость брызнула во все стороны, заливая белоснежную рубашку Ришелье, его безупречный пиджак, стекая по подбородку и капая на скатерть. В ресторанчике воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Пиаф смолкла. Антуан застыл с подносом в руках. Казалось, даже каштаны за окном перестали шелестеть. Ришелье стоял не двигаясь. Вино капало с его идеально вылепленного носа. Он не вытирался. Он просто смотрел на Холвила с таким выражением, словно тот явил ему новое чудо света. Холвил секунду смотрел на дело своих рук, и в его глазах мелькнул самый настоящий ужас пополам с диким, пьянящим восторгом. Затем он рванул с места. Он пролетел мимо остолбеневшего Антуана, на бегу бросив на стойку мятую купюру — крупную, последнюю до получки. Не оборачиваясь. Не сбавляя скорости. Он вылетел на залитую солнцем улицу и растворился в зелени сквера, словно его и не было. А Ришелье остался стоять посреди ресторана. Мокрый, униженный, оскорбленный до глубины души. Весь персонал боялся даже шелохнуться. И вдруг он улыбнулся. Криво, одними уголками губ, но улыбнулся. В голове его, заглушая гнев, пульсировала одна мысль, пугающая своей абсурдностью и неотступностью: «Если этот ангел любит только женщин... это будет катастрофа. Хуже любого проигранного сражения. Надо... надо срочно это выяснить.» Он медленно достал из кармана идеально белый, накрахмаленный платок и промокнул лицо. Вино пахло ягодами и солнцем. И почему-то напоминало о запахе волос этого наглого мальчишки.