Вальс с адом

Прошло три дня. Три дня, которые для Армана Ришелье растянулись в вязкую, бесконечную субстанцию, густую и липкую, как плохо сваренный сироп. Он пытался заглушить навязчивую мысль работой — подписал два международных соглашения, разогнал один благотворительный фонд, прикрывавший отмывание денег, и отправил на покой посла, который путал Исламский Эмират с Исламской Республикой. Обычно это помогало. Обычно после такой ударной недели он чувствовал удовлетворение хирурга, удачно проведшего сложнейшую операцию. Сейчас он чувствовал только пульсирующее раздражение и запах дешевого «Божоле», который, казалось, въелся в его обонятельные рецепторы намертво. Перед глазами стояли зеленые омуты в обрамлении белых ресниц. И губы. Эти невозможные, серебристые, созданные для грехопадения губы, кривившиеся в насмешливой улыбке. Вино, стекающее по его собственному подбородку, и этот сумасшедший, испуганно-восторженный взгляд перед тем, как парень рванул прочь. — Черт бы тебя побрал, — сказал Ришелье пустой гостиной своего особняка в Сен-Жермене. Люстра в стиле ампир равнодушно взирала на его метания. Вопрос ориентации жег его сильнее, чем адское пламя, которым он привык пугать грешников на исповедях. Навязывать свою страсть, свое внимание, свою — он даже мысленно боялся произнести это слово — нежность человеку, который создан для любви к женщинам, было бы не просто глупо. Это было бы унизительно. Для него. Для его положения. Для всего, что он строил годами. На четвертый день кардинал сдался. Он набрал номер, который знал наизусть, но использовал редко, предпочитая личные встречи. — Зайдите, — бросил он в трубку и отключился. Шарль Рошфор явился через двадцать минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы не вызвать подозрений в излишнем рвении, но и не опоздать настолько, чтобы разозлить начальство. Он вошел в кабинет с той ленивой, кошачьей грацией, которая так бесила придворных дам и так нравилась придворным же кавалерам в семнадцатом веке. В двадцать первом эта грация просто обрамлялась идеально сидящим серым костюмом и часами, стоившими как небольшой автомобиль. — Ваше высокопреосвященство, — Рошфор склонил голову в подобии поклона и, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив стола. — Выглядите паршиво. Вам идёт. Ришелье поднял на него тяжелый взгляд. — Я плачу тебе не за комплименты. — Вы мне вообще не платите, — безмятежно отозвался Рошфор, разглядывая свои ногти. — Мы в таких деликатных отношениях, что финансовые вопросы решаются на уровне взаимных услуг и моей безграничной преданности, граничащей с мазохизмом. Так что случилось? Кого нужно отравить, подставить или соблазнить? Ришелье поморщился. С Рошфором всегда было так: этот человек читал его мысли с точностью рентгеновского аппарата, но позволял себе при этом такие вольности, за которые любого другого кардинал стер бы в порошок. Но Рошфор был незаменим. Рошфор умел делать грязную работу чистыми руками. И, что важнее, он умел молчать. — Мне нужно, чтобы ты кое за кем проследил. — Интрижка на стороне? — оживился Шарль, подаваясь вперед. — У вас кто-то появился? Боже мой, Арман, я уже начал думать, что вы мумифицируетесь в своем величии. Кто она? — Он, — отрезал Ришелье так резко, что Рошфор на миг потерял дар речи. Это был редкий, бесценный момент, и кардинал успел им насладиться. — Ого, — выдохнул наконец Рошфор, и его глаза загорелись неподдельным, почти детским любопытством. — Ого-го. Ну надо же. Прорвало. И кто же этот счастливчик, сумевший растопить ледяное сердце самого... — Заткнись, — устало оборвал его Ришелье. — Ничего он не растопил. Мне нужно знать... — он запнулся, подбирая слова. — Нужно знать его ориентацию. Рошфор моргнул. — Простите? Я, конечно, наслышан о ваших методах сбора информации, но чтобы нанимать меня для выяснения, с кем спит объект, а не с кем он договаривается о поставках оружия... Это что-то новенькое. Вы влюбились? — Я сказал, заткнись, — голос Ришелье стал тихим и вкрадчивым, а это был самый опасный его регистр. — Есть один мальчишка. Двадцать лет. Держит эзотерическую лавку в Маре. Скандинавский язычник, нагл до невозможности, красив до омерзения. — Он говорил отрывисто, словно выдавливал из себя яд. — Мне нужно знать, с кем он спит. С мужчинами или с женщинами. Всё остальное — где бывает, что ест, какие у него привычки — побочная информация, но тоже не помешает. И чтобы он ничего не заподозрил. Рошфор слушал, и с каждой фразой кардинала его брови ползли все выше, пока не скрылись под идеально уложенной челкой. — Позвольте уточнить, — медленно проговорил он. — Вы хотите, чтобы я, Шарль Рошфор, элитный агент, специалист по деликатным поручениям и человек, который однажды выкрал секретные чертежи из-под носа у итальянской мафии, следил за мальчишкой-оккультистом, чтобы выяснить, любит ли он совать свой жезл в мужские алтари или предпочитает женские весталки? Ришелье молчал, сверля его взглядом. — Это самый безумный заказ в моей практике, — заключил Рошфор. — Я в деле. Где живёт этот ваш феномен? — Магазин называется «Хельхейм» или что-то в этом роде. В квартале Маре. На узкой улочке, где полно таких же лавчонок с благовониями и чакрами. Парня зовут Холвил. Внешность... — Ришелье на миг отвел глаза, и Рошфор готов был поклясться, что в этом движении мелькнуло что-то похожее на смущение. — Внешность у него запоминающаяся. Пепельные волосы, зеленые глаза. Тощие, длинные пальцы. И носит на шее кучу языческого металлолома. Не ошибёшься. — Пепельные волосы, зеленые глаза, тощие пальцы, — смакуя, повторил Рошфор. — Мсье кардинал, я начинаю ревновать. Вы никогда не описывали меня с такой страстью. — Рошфор. — Всё-всё, ухожу. — Шарль поднялся, поправил пиджак. — Через пару недель доложу. И, Арман... — он задержался в дверях. — Если окажется, что он любит девушек, я приставлю пистолет к виску? Или вы сами? Дверь захлопнулась, прежде чем тяжелая бронзовая чернильница долетела до нее. Квартал Маре встретил Рошфора привычной суетой и запахом свежих круассанов из уличных пекарен. Он петлял по узким улочкам, сверяясь с навигатором, пока не уткнулся в неприметную витрину, зашторенную тяжелым бархатом цвета запекшейся крови. Над дверью висела деревянная вывеска с выжженными рунами и названием: «Хельхейм». Рошфор толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик — старинный, бронзовый, с выгравированным молотом Тора. Внутри царил приятный полумрак. Глаза потребовали несколько секунд, чтобы привыкнуть к смене света, и за это время Рошфор успел вдохнуть полной грудью. Запах здесь был особенный: терпкий, травяной, чуть горьковатый, с доминантой полыни и лаванды, но с какими-то более глубокими, древесными нотами, от которых слегка кружилась голова. Пахло тайной. Пахло древностью. Пахло деньгами, которые наивные души тратят на надежду. Полки ломились от разнообразия: мешочки с сушеными травами, стопки книг в кожаных переплетах (и современных, и подозрительно старых), кристаллы всех размеров и цветов, тускло мерцающие в свете одиноких ламп, свечи ручной работы, амулеты, статуэтки... И тишина. Звенящая, живая тишина, которую нарушало только потрескивание фитиля в масляной лампе. — Если вы ищете приворот на бывшую, то он на третьей полке слева, но учтите, действует только при полной луне и при условии, что бывшая вас хоть немного помнит, — раздался насмешливый голос откуда-то из глубины. — Если хотите проклясть соседа за то, что он паркуется на вашем месте, — это ко мне после семи вечера, нужна личная консультация и фото машины. Если вы из налоговой — то у меня все бумаги в порядке, а ладан, который я жгу, исключительно для аромата, а не для вызова демонов. Рошфор улыбнулся и шагнул на голос. И замер. Парень сидел в низком кресле у небольшого столика, на котором были разложены руны — каменные, с вырезанными знаками, залитыми красной краской. На коленях у него лежала раскрытая книга, судя по виду — очень старая, с пожелтевшими страницами. Пепельные волосы были небрежно перехвачены кожаным шнурком, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Огромные зеленые глаза смотрели на Шарля с веселым любопытством. Но не это было главным. На спинке кресла, в каких-то двадцати сантиметрах от головы Холвила, сидел ворон. Крупный, черный, с маслянисто поблескивающими перьями и умными глазами-бусинами. Он склонил голову набок, разглядывая вошедшего мужчину с тем же выражением, что и хозяин. — О, — сказал Холвил, откладывая книгу. — Ворону смотрят в клюв, а не в глаза, месье. Гамлет у нас стеснительный, но меткий. Если вы ему не понравитесь, он может выразить недовольство вполне материально. — Он щелкнул пальцами, и ворон каркнул — низко, гортанно, словно соглашаясь. — Так что вам нужно? Или вы просто забрели поглазеть на местную достопримечательность? — Мне нужна консультация, — Рошфор прошел вперед и без приглашения опустился на стул напротив Холвила, с интересом разглядывая парня. Вблизи тот был еще эффектнее. Тонкие черты лица, высокие скулы, эти невозможные ресницы... И губы. Черт, теперь Рошфор понимал кардинала. Губы были созданы для поцелуев. Долгих, глубоких, забывающих обо всем на свете. — Личная. И, если честно, не столько по магической части, сколько по житейской. — О, житейское — это ко мне, — Холвил откинулся на спинку кресла, и ворон тут же перебрался к нему на плечо, продолжая сверлить мужчину подозрительным взглядом. — Магия — это для туристов, а житейская мудрость — это эксклюзив. Выкладывайте. Рошфор задумался на секунду, оценивая парня. Дерзкий, умный, себе на уме. Прямой подход не пройдет. Надо заходить с другой стороны. — Понимаете, — начал он, понизив голос до доверительного шепота, — я заинтересовался одним человеком. Серьезно заинтересовался. А не знаю, с какой стороны подойти. Боюсь спугнуть. Боюсь, что мои чувства... не найдут отклика. — Он говорил чистейшую правду, просто немного сместив акценты. — И я подумал: а не зайти ли мне к тому, кто разбирается в тонких материях? Может, руны подскажут? Может, вы, как человек наблюдательный, посоветуете? Холвил слушал, и в уголках его губ таилась усмешка. — Руны, говорите? — Он протянул руку к мешочку с камнями. — Руны — штука серьезная. Они скажут правду, даже если вы к ней не готовы. — Он высыпал камни на стол, перемешал их длинными, тонкими пальцами. — Задайте вопрос мысленно. Четко и ясно. Рошфор послушно закрыл глаза, изображая сосредоточенность. Мысленно он задал вопрос: «Этот мальчик любит мужчин?» — и открыл глаза. Холвил вытянул три руны, разложил их на столе. Взглянул — и усмехнулся уже открыто. — Интересный расклад, — сказал он, глядя на Шарля поверх камней. — Очень интересный. Первая руна — Гебо. Партнерство, дар, союз. Равный с равным. Вторая — Ингуз. Плодородие, завершение цикла, мужская сила. — Он поднял бровь. — А третья — Лагуз. Поток, интуиция, то, что течет... И знаете, что интересно? В сочетании с вашим вопросом... — С моим вопросом? — невинно переспросил Рошфор. — С вашим вопросом, который вы задали, — Холвил смотрел на него в упор, и зелень его глаз казалась сейчас почти черной. — Руны говорят, что объект вашего интереса — мужского пола. И что он предпочитает... как бы это деликатнее... чтобы им управляли. Чтобы вели. Чтобы брали инициативу в свои руки. В воздухе повисла пауза, густая и сладкая, как восточные сладости. — Вы это только что придумали? — спросил Рошфор, не скрывая восхищения. — Я это только что прочитал, — поправил Холвил, и глаза его смеялись. — А вы, месье шпион, очень плохо скрываете свои намерения. И да, кстати, — он наклонился ближе, и Гамлет на его плече угрожающе каркнул, — передайте кардиналу привет. Скажите, что вино было отличное, хоть и дешевое. И что я до сих пор жду извинений. Рошфор расхохотался — открыто, искренне, запрокинув голову. Гамлет, не оценив шума, перелетел на ближайшую полку, откуда продолжил наблюдение. — Господи, мальчик, да ты чудо, — выдохнул он, отсмеявшись. — Ладно, крыть нечем. Пойман с поличным. Но раз уж я здесь и раз уж ты такой проницательный, может, просто поболтаем? Без рун, без шпионажа, по-человечески? Честно скажу: задание у меня идиотское, но любопытство — чистое. Холвил помедлил, потом пожал плечами. — А почему нет? С кардиналом я уже поцапался, с вами хоть познакомлюсь нормально. Только учтите: я кусаюсь. И Гамлет тоже. — Договорились, — улыбнулся Рошфор. — Так что там с предпочтениями? Кроме того, что вы любите, когда вами командуют? Две недели пролетели незаметно. Рошфор, войдя во вкус, действительно подружился с Холвилом. Они встречались в маленьких кафе, гуляли по набережным, спорили о политике и религии (Холвил был язвителен, как молодая гадюка, и Рошфор ловил на этом кайф), кормили Гамлета сырым мясом, от которого ворон приходил в неописуемый восторг. За две недели Шарль узнал о Холвиле почти всё. Что парень действительно язычник, но без фанатизма — просто чувствует связь с природой, с древними силами, которым плевать на человеческие догматы. Что в постели он предпочитает роль принимающего — «потому что доверять тому, кто над тобой, это высшая форма близости, месье шпион, но вам этого не понять». Что обожает цветы — белые лилии за их холодную, аристократичную красоту, и горные маки за их дикую, свободную ярость. Что из напитков предпочитает полынное вино — «оно как я, горькое и пьянящее одновременно», и кофе с лавандовым сиропом — «потому что лаванда успокаивает, а кофе бодрит, идеальный баланс». Что мечтает уехать в горы, подальше от людей, и жить там в маленьком домике, где только лес, небо и звезды. И что его самая большая мечта сейчас — найти Гамлету подругу. Ворон тосковал, Холвил это видел и переживал молча, по-своему, по-северному. Рошфор слушал, запоминал, впитывал. И с каждым днем все лучше понимал кардинала. На пятнадцатый день он постучал в дверь особняка в Сен-Жермене. Ришелье ждал. Он не признавался в этом даже себе, но последние две недели он почти не спал, ловил каждое сообщение от Рошфора, злился на себя за это и снова ждал. — Ну? — спросил он вместо приветствия, едва Шарль переступил порог. Рошфор прошел к креслу, рухнул в него с усталым вздохом человека, совершившего подвиг, и вытянул ноги. — Ну, — передразнил он. — Во-первых, поздравляю. Ваш мальчик — стопроцентный гей. Предпочитает принимать, так что, если вы собрались завоевывать его сердце, забудьте о гордости и готовьтесь к тому, что командовать парадом будете вы. Ришелье молчал, но Рошфор, знавший его больше десяти лет, видел, как дрогнули пальцы, сжимающие подлокотник кресла. — Во-вторых, — продолжил он, смакуя момент, — его любимые цветы — белые лилии и горные маки. Любимое вино — полынное. Кофе пьет только с лавандовым сиропом. Мечтает о горах и о том, чтобы его ворон нашел пару. Ворона, кстати, зовут Гамлет, и он говорящий. В смысле, каркает по делу. — Это всё? — голос Ришелье звучал ровно, но Рошфор слышал в нем нотки, которых не было никогда. — Всё. Доклад окончен. — Рошфор встал, прошелся по кабинету. — Арман, он... он особенный. Я не знаю, что между вами произошло в том ресторане, но он тебя запомнил. Когда я прокололся в первый же день, он сразу сказал: «Передайте кардиналу, что вино было отличное, а извинений я до сих пор жду». Ришелье усмехнулся — впервые за две недели. — Наглый мальчишка. — Наглый, умный, красивый до неприличия и с душой, в которой льды и пламя перемешаны так, что можно обжечься, — кивнул Шарль. — Так что давай, ваше высокопреосвященство. Действуй. А я пойду. У меня свидание. С одной симпатичной особой, которая, в отличие от тебя, не будет мучиться неделями прежде чем позвонить. Через час Ришелье стоял перед дверью «Хельхейма». В руках он держал букет белых лилий — огромных, холодных, пахнущих так одуряюще сладко, что кружилась голова. Он поменял три цветочных магазина, пока нашел идеальные — с длинными стеблями, тяжелыми бархатистыми лепестками и таким ароматом, от которого хотелось закрыть глаза и провалиться в забытье. Сердце колотилось где-то в горле. В последний раз он так волновался перед личной встречей с Папой. Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул, возвещая о его приходе. Запах полыни и лаванды ударил в ноздри, смешиваясь с ароматом лилий. В полумраке горели свечи, и в их колеблющемся свете Холвил казался видением из другого мира — потусторонним, опасным, прекрасным. Он сидел в том же кресле, с книгой на коленях, и Гамлет дремал у него на плече, спрятав голову под крыло. Услышав шаги, Холвил поднял голову. Их взгляды встретились. В зеленых глазах мелькнуло удивление, потом настороженность, потом — насмешка. — О, — тихо сказал парень, разглядывая букет. — А я уж думал, вы пришлете нунция с официальной нотой протеста. Или отлучите меня от церкви заочно. А вы с цветами. Прогресс. Ришелье шагнул вперед, положил лилии на свободный край стола. Гамлет открыл один глаз, неодобрительно глянул на незваного гостя и снова закрыл. — Мы в прошлый раз не договорили, — сказал кардинал. Голос его звучал низко, чуть хрипло — от волнения, от запаха цветов, от близости этого парня. — Я был резок. И... возможно, несправедлив. — Возможно? — Холвил поднял бровь. — Вы облили грязью мою веру, моих богов и, кажется, намекнули, что я моральный урод. А теперь пришли с лилиями. Ришелье, вы в своем репертуаре? Сначала отрубить голову, а потом принести соболезнования? — Я не рубил вам голову, — возразил кардинал, садясь на тот же стул, где две недели сидел Рошфор. — Я пытался понять. Вы — загадка. А я не люблю загадки, которые не могу разгадать. — И поэтому подослали ко мне своего человека? — Холвил говорил спокойно, но в глазах плясали черти. — Шарль милый, кстати. Обаятельный, хоть и шпион. Мы подружились. Он рассказал мне о вас много интересного. Ришелье внутренне сжался, но виду не подал. — Например? — Например, что вы на самом деле не такой уж ледяной монстр, каким хотите казаться. Что вы умеете быть верным. Что вы... — Холвил сделал паузу, — одиноки. Так же, как и я. Тишина повисла между ними, наполненная треском свечей и далеким гулом Парижа за окном. — Я пришел извиниться, — сказал наконец Ришелье. Слова давались ему с трудом, словно он вытаскивал их из самого нутра клещами. — И предложить... мир. Начать сначала. Холвил долго смотрел на него. Потом медленно, очень медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у кардинала подкашивались колени. — Мир? — переспросил он. — С кардиналом, который с фанатизмом искореняет ересь? С человеком, для которого компромисс — это всегда победа над слабым? Ришелье, вы хоть понимаете, на какой риск идете? — Понимаю, — ответил кардинал, не отводя взгляда. — Я всегда иду на риск. Иначе я бы не был тем, кто я есть. Гамлет вдруг встрепенулся, каркнул и перелетел на спинку кресла, освобождая плечо хозяина. Холвил машинально поднял руку, поправил волосы, и этот жест вдруг показался Ришелье невероятно интимным. — Лилии, — сказал Холвил, глядя на букет. — Белые. Мои любимые. Кто надоумил? Тоже Рошфор? — Он самый, — не стал отпираться Ришелье. — Я хотел... сделать правильно. Хотя бы в этом. — В этом, — эхом отозвался Холвил. Он поднялся из кресла, подошел к столу, провел пальцем по прохладному лепестку. — Они пахнут смертью. Знаете? Белые лилии пахнут смертью и вечностью одновременно. Их кладут в гробы. Ими украшают алтари. — Он обернулся к Ришелье, и в полумраке его глаза светились зеленым огнем. — Вы принесли мне цветы смерти и вечности. Это символично, ваше высокопреосвященство. — Я принес вам цветы, которые вы любите, — возразил Ришелье, тоже вставая. — А символику пусть толкуют поэты. Я человек практичный. — Практичный, — Холвил сделал шаг к нему. Еще шаг. Теперь их разделяло меньше метра, и кардинал чувствовал запах его кожи — тот самый, терпкий, с нотками полыни и яблок. — Практичный кардинал, который следит за мальчишками в ресторанах, а потом шлет к ним шпионов. Скажите честно, Ришелье. Чего вы хотите на самом деле? Мужчина смотрел в эти глаза, обрамленные белыми, припорошенными снегом ресницами, и понимал: сейчас или никогда. — Я хочу узнать вас, — сказал он, и голос его дрогнул впервые за несколько лет. — Я хочу понять, почему вы не выходите у меня из головы. Я хочу... — Он замолчал, сглотнул. — Я хочу попробовать. Если вы позволите. Холвил смотрел на него долго, очень долго. Гамлет на спинке кресла каркнул — тихо, почти одобрительно. — Знаете, — наконец сказал Холвил, и в голосе его не было насмешки, только усталая, светлая грусть, — когда вы выплеснули в меня столько яда в том ресторане, я подумал: вот он, типичный церковник. Зашоренный, злой, не видящий ничего, кроме своей правды. А потом вы спросили про ориентацию, и я понял: нет. Тут что-то другое. Вы не спасать мою душу пришли. Вы пришли... за мной. — За вами, — эхом отозвался Ришелье. — Идиот, — выдохнул Холвил, и в этом слове была такая нежность, что у кардинала перехватило дыхание. — Прожил половину жизни, а ухаживать не научился. Сначала оскорбляешь, потом шпионов шлешь, потом являешься с цветами и признаешься в любви. Ришелье, вы безнадежны. — Я не признавался в любви, — возразил кардинал, но в голосе его не было уверенности. — Еще как признались, — улыбнулся Холвил. И шагнул вперед, сокращая последние сантиметры. — Глупый, старый, великий кардинал. Ну идите сюда. И Ришелье шагнул. Гамлет каркнул, взлетел и уселся на люстру, деликатно отвернувшись. Свечи дрогнули от сквозняка, когда руки кардинала легли на тонкую талию, а пепельные волосы коснулись его лица. — Лаванда и полынь, — прошептал он, вдыхая этот запах. — Ты пахнешь, как твой магазин. — А ты — как власть и дорогой коньяк, — ответил Холвил ему в губы. — Смесь смертельная. Думаешь, у нас есть шанс? Ришелье улыбнулся — впервые за долгие-долгие годы улыбнулся по-настоящему, без сарказма, без яда, просто улыбнулся человеку, который держал его сердце в своих тонких, длинных пальцах. — Мой мальчик, — сказал он тихо. — Я кардинал Ришелье. Я делаю шансы сам. И поцеловал его.