Вальс с адом

Ровно год. Один год с того самого дня, когда в маленьком ресторанчике под сенью каштанов встретились двое — кардинал, чей возраст перевалил за сорок, и мальчишка с пепельными волосами и душой древнего скандинава. Год с тех пор, как красное вино брызнуло на безупречный костюм, и с этой капли началось всё. За этот год Холвил окончательно перебрался в особняк на Сен-Жермене. Его вещи заняли целую гардеробную — льняные рубашки светлых оттенков, джинсы, стопки книг по мифологии, руны, разложенные по специальным мешочкам, и бесконечные баночки с травами, от которых пахло полынью и лавандой. Ришелье ворчал для порядка, но тайком расширил гардеробную и заказал дополнительные стеллажи. — Это твое. Заполняй чем хочешь, только убери эти ужасные растянутые свитера. — Это винтаж! — возмущался Холвил. — Это кошмар, — парировал Ришелье. — Ты похож в этом на бездомного поэта-декадента. — А я и есть бездомный поэт-декадент! — Теперь нет. Теперь ты домашний поэт-декадент. И у тебя есть бюджет на нормальную одежду. Но самыми главными переселенцами стали птицы, без которых парень отказывался куда-либо переезжать. Гамлет и Офелия заняли целую комнату на третьем этаже, которую кардинал приказал переоборудовать под вольер — с ветками, жердочками и даже маленьким фонтаном, потому что Офелия любила плескаться в воде. Птицы поладили сразу, как только поняли, что друг от друга никуда не деться. Теперь они ворковали (в смысле, каркали) на пару, строили гнездо из всего, что плохо лежит, и периодически терроризировали садовника, который их обожал и тайком подкармливал сыром. Рошфор и Камилла стали постоянными гостями. Без них не обходились ни одни выходные. Они приезжали к обеду, привозили вино (обычно то самое «Божоле», ставшее символическим), спорили о политике, литературе и музыке, играли в покер. Камилла подружилась с Холвилом на почве любви к книгам и язвительным замечаниям, и они могли часами обсуждать какую-нибудь древнюю сагу, пока Ришелье и Рошфор решали свои политические головоломки или просто пили вино и смотрели на них с умилением, которое оба тщательно скрывали. — Мы как старая супружеская пара, — заметил как-то Шарль. — Мы как два старых идиота, которые нашли свое счастье, — поправил Ришелье. — И это страшнее. Жизнь текла мирно, счастливо и почти слишком идеально, чтобы быть правдой. Пятнадцатое июля встретило Париж духотой и золотом. Солнце вставало рано, и уже в пять утра его лучи пробивались сквозь тяжелые шторы спальни, рисуя на полу яркие полосы. Холвил спал. Он спал так крепко и безмятежно, как может спать только человек, полностью довольный жизнью. Пепельные ресницы едва заметно вздрагивали, губы чуть приоткрыты, одна рука свесилась с кровати, другая — прижата к груди, где под тонкой тканью пижамы угадывались очертания амулетов. Ришелье смотрел на это безобразие с чувством, которое невозможно было описать словами, уже минут пять, просто наслаждаясь зрелищем. Нежность. Счастье. Легкое раздражение от того, что придется будить это сокровище. Но время поджимало. — Хол, — позвал он тихо, касаясь его плеча. Никакой реакции. — Холвил. Тишина. Только легкое посапывание. Кардинал усмехнулся и применил тяжелую артиллерию — наклонился и поцеловал его в уголок губ. Легко, едва касаясь. Потом еще раз. Потом еще. — Ммм… — парень дернул носом, как кот, которому мешают спать. — Арман, отстань. Еще ночь. — Уже утро. Пять утра, если быть точным. — Ты с ума сошел? Мы легли в два. Это три часа сна. — Три часа, но зато какие, — философски заметил Ришелье, продолжая целовать его шею. — Я помню, что мы делали в эти три часа. И, кажется, ты был не против. — Я был против, — Холвил попытался натянуть одеяло на голову. — Это ты меня соблазнил. Я вообще спать хотел. — И кто кого соблазнил, мы еще посмотрим, — усмехнулся Ришелье, отбирая одеяло. — Вставай. — В такую рань? Нет. Вот когда будет восемь — тогда и приходи, — Холвил попытался отвернуться, но Ришелье удержал его за плечо. — Нам пора. — Куда пора? — парень приоткрыл один глаз, подозрительно щурясь. — Ты что задумал? У тебя совещание в шесть утра? Ты решил взять меня с собой мучить дипломатов? — Никаких дипломатов. — Ришелье поцеловал его в висок. — Вставай. Одевайся поудобнее. Легкая одежда, никаких официальных костюмов. — Арман. — Холвил сел в кровати, с трудом разлепляя глаза. — Объяснись. Или я снова ложусь и встану только в полдень. — Хол! — Арман! Они смотрели друг на друга с вызовом. Потом Ришелье вздохнул, сдаваясь. — Мы едем в Прованс. Сегодня. Я взял отпуск. Холвил замер. Глаза его расширились, сон как рукой сняло. — Отпуск? — переспросил он. — Ты? Который работает двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году? Взял отпуск? — Я умею удивлять, — скромно заметил мужчина. — Но… — Холвил посмотрел на календарь в телефоне, и вдруг его лицо вытянулось. Пятнадцатое июля. Год назад в этот день… они окончательно решили быть вместе. — Сегодня же… Арман, сегодня пятнадцатое… — Знаю, — спокойно ответил Ришелье. — Ты помнишь? — в голосе Холвила прозвучала такая неподдельная радость, смешанная с облегчением, что у кардинала кольнуло сердце. — А я думал… ты ничего не сказал ночью, я думал, забыл… — Я никогда ничего не забываю, — Ришелье наклонился и поцеловал его уже серьезно, глубоко. — Особенно то, что изменило мою жизнь. Одевайся. Машина ждет. Через полчаса они уже сидели на заднем сиденье просторного автомобиля, который плавно выруливал на трассу, ведущую из Парижа на юг. Холвил, одетый в легкую льняную рубашку и такие же штаны, с растрепанными после быстрого сбора волосами, все еще не мог поверить в происходящее. — А как же птицы? — внезапно встрепенулся парень. — Рошфор с Камиллой присмотрят за особняком, — сообщил Ришелье, устраиваясь поудобнее. — И за птицами. Они уже переехали к нам. — К нам? — Холвил улыбнулся этому слову. — Ты сказал «к нам». — Я сказал «к нам», — подтвердил кардинал. — Потому что это твой дом тоже. Уже давно. Хотя Шарль рвал и метал, но я пообещал ему месяц спокойной жизни без заданий. — Месяц? — Холвил фыркнул. — Да он бы и так согласился, только ради того, чтобы побыть с Камиллой в нашем особняке. Там же сад, библиотека, винный погреб… — Поэтому он и согласился. Парень усмехнулся, взяв мужчину за руку и прижался щекой к плечу. Машина мягко покачивалась, за окнами проносились пригороды, сменявшиеся полями и лесами. Через час, когда они уже достаточно удалились от города, Ришелье достал из сумки небольшую шахматную доску. — Скучно будет девять часов ехать, — пояснил он. — Сыграем? — Ты хочешь обыграть меня в шахматы? — усмехнулся Холвил. — Кардинал, вы наглеете. — Один — ноль в твою пользу, — поддразнил Ришелье, расставляя фигуры. — Посмотрим, как ты справишься с многолетним опытом интриг. Они играли, целовались в перерывах между ходами, снова играли, спорили о стратегии, смеялись над особо глупыми ошибками (в основном Холвила, который иногда жертвовал ферзем просто из эстетических соображений). Время летело незаметно. — Ты специально поддаешься? — подозрительно спросил парень, когда Ришелье «случайно» поставил слона под бой. — Я просто наслаждаюсь видом, — честно ответил кардинал, глядя, как солнце играет в пепельных волосах. — Шахматы подождут. К трем часам дня пейзаж за окнами изменился. Исчезли леса, появились бескрайние поля, и воздух, даже сквозь закрытые окна, казалось, наполнился новым ароматом. — Мы на месте, — сказал Ришелье, когда машина свернула на узкую проселочную дорогу. Холвил прильнул к окну и замер. Перед ним простиралось море. Сиреневое, бескрайнее, колышущееся под легким ветерком море лаванды. Кусты уходили к горизонту, сливаясь с небом в лиловой дымке. Воздух здесь был густым, плотным, пьянящим — пахло солнцем, медом и самой лавандой, терпко, сладко, одуряюще. — Ох, — выдохнул Холвил. — Арман… это… — Нравится? — Это… — Холвил обернулся к нему, и глаза его сияли таким счастьем, что у Ришелье перехватило дыхание. — Это самое красивое, что я видел в жизни. Это… это небо. Это рай. Это место, где живут боги. — Это место, где живем мы, — поправил мужчина. — Следующие пять дней. — Пять дней! — Холвил подпрыгнул на сидении и повис у него на шее, чмокая в губы, в щеки, в нос. — Пять дней здесь! С тобой! — Со мной, — подтвердил кардинал, обнимая его в ответ. Машина остановилась у небольшого навеса, под которым был накрыт стол — белая скатерть, хрусталь, свечи в высоких подсвечниках (хотя до вечера было еще далеко), и вокруг — только лаванда, небо и солнце. — Мы будем обедать здесь? — Холвил выскочил из машины, как ребенок, и закружился на месте, раскинув руки. — Посреди поля? — Посреди поля, — подтвердил Ришелье, выходя следом. — Я подумал, что рестораны — это банально. А ты любишь небанальное. Парень подбежал к нему, обхватил за шею и поцеловал — крепко, благодарно, счастливо. — Я люблю тебя, — выдохнул он ему в губы. — Ты знаешь это? Я люблю тебя до безумия. — Знаю, — улыбнулся Ришелье, обнимая его в ответ. — А теперь пойдем есть, а то все остынет. Обед был великолепен. Легкие закуски, прохладное белое вино, фрукты, сыры, и главное блюдо — какая-то местная рыба, приготовленная с травами так, что таяла во рту. Но Холвил почти не замечал еды — он не мог оторваться от вида, от запаха, от ощущения, что это все настоящее, что это все для него. — Арман, — сказал он, отодвигая тарелку. — Пойдем гулять. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Я хочу утонуть в этой лаванде. Они пошли по узкой тропинке между кустами, и лаванда касалась их ног, осыпая пыльцой светлые ткани одежды. Холвил то и дело наклонялся, срывал веточки, растирал в пальцах и вдыхал запах, закрывая глаза от удовольствия. Ришелье шел рядом, смотрел на него и чувствовал, что все года одиночества были не зря — ради этого мгновения стоило ждать. — Стой, — сказал вдруг Холвил, останавливаясь посреди поля. — Смотри, как красиво. Солнце клонилось к закату, окрашивая лаванду в золотисто-лиловые тона. Тени от кустов тянулись длинными полосами, и казалось, что поле дышит, живет, переливается. Мужчина подошел ближе, обнял его сзади, прижал к себе. — Красиво, — согласился он. — Но ты красивее. — Угодник, — фыркнул Холвил, откидывая голову ему на плечо. — Кардинал, а говорите комплименты, как последний романтик. — Я не романтик. Я реалист. И реальность такова, что ты невероятно красив. Холвил повернулся в его объятиях, посмотрел в глаза — темные, глубокие, с огоньками, которые зажигались только для него. — Арман, — сказал он тихо. — А помнишь, как все начиналось? Я плеснул в тебя вином. — Помню. Лучший день в моей жизни. — Правда? — Правда. Потому что после него началась моя настоящая жизнь. Холвил улыбнулся — той самой кривоватой, дерзкой улыбкой, от которой у Ришелье всегда слабели колени. И вдруг, не говоря ни слова, резко, порывисто, толкнул Ришелье в грудь. Мужчина охнул, теряя равновесие, и рухнул в кусты лаванды, увлекая Холвила за собой. В эту мягкую, душистую массу. Парень приземлился сверху, прижимая его к земле, и впился в губы поцелуем — жадным, благодарным, полным той страсти, что струилась весь этот год. Лаванда осыпала их, пачкая светлые костюмы лиловыми лепестками и пыльцой. Ришелье, на мгновение опешивший от такой наглости, тут же ответил — прижал парня к себе, углубляя поцелуй, запуская пальцы в пепельные волосы. — Ты с ума сошел, — выдохнул кардинал, отрываясь на секунду. Но в его голосе не было гнева, только смех. — Я язычник, — ответил Холвил, нависая сверху. — Я имею право на безумства. — Мой костюм, — констатировал мужчина, глядя на себя без особого сожаления. — К черту костюм, — отозвался парень, целуя его снова. — Но зато я счастлив. Ты пахнешь лавандой, как моя лавка. — Ты счастлив за счет моего гардероба. — Ты можешь купить сто таких костюмов. А такой момент — один. Ришелье посмотрел на него, на это наглое, прекрасное, невозможное создание, сидящее на нем верхом посреди лавандового поля, и улыбнулся. — Ты прав, — усмехнулся он. — Тысячу раз прав, — и резко перевернулся, оказываясь сверху. — С годовщиной, мой маленький язычник. — С годовщиной, — эхом отозвался Холвил, глядя в небо сквозь лиловую дымку. — С годовщиной, мой великий кардинал. Они лежали в лаванде, перепачканные, счастливые, и смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в розовый и золотой. Где-то вдалеке пели цикады, и этот звук смешивался с их дыханием, с запахом лаванды, с ощущением абсолютного, полного, безграничного счастья. Вечером, переодевшись в гостинице (костюм Ришелье пришлось отдать в срочную чистку, но кардинал только отмахнулся — «та еще цена за такое счастье»), они вышли гулять по городу. Маленький провансальский городок спал. Узкие мощеные улочки, старые дома с закрытыми ставнями, редкие фонари, отбрасывающие теплый свет на булыжники. Где-то вдалеке лаяла собака, пахло ночными цветами и вином из подвалов. Холвил шел, закутавшись в пиджак Ришелье — вечер выдался прохладным, а его легкая рубашка совсем не грела. Кардинал был в одной рубашке с закатанными рукавами, в жилетке и брюках — даже в отпуске он умудрялся выглядеть элегантно. — Замерз? — спросил он, глядя, как парень кутается в пиджак. — Нет, — соврал тот, но зубы предательски стучали. Ришелье хотел что-то сказать, но в этот момент из открытого окна второго этажа какого-то дома полилась музыка. Скрипка и фортепиано — старая, тягучая, невероятно красивая мелодия, которая, казалось, плыла по ночной улице, обволакивая камни и фонари. Холвил замер, прислушиваясь. Мужчина встал рядом. — Вальс, — сказал он тихо. — Шопен. — Красиво, — отозвался Холвил. И вдруг повернулся к нему, взял за руку, глядя прямо в глаза, спросил: — Потанцуем? Ришелье поднял бровь. — Здесь? Сейчас? Посреди улицы? — А почему нет? — Холвил улыбнулся тем самым вызовом, который когда-то привлек кардинала в ресторане. — Музыка есть. Ночь есть. Фонари есть. Чего еще надо? — Зрителей, — сухо заметил Ришелье. — Обычно танцы предполагают зрителей. — А мы будем сами себе зрители. — Холвил шагнул ближе, положил руку ему на плечо. — Ну? Кардинал Ришелье боится станцевать вальс на пустой улице? Это был вызов. А Ришелье никогда не умел игнорировать вызовы. — Ты проиграешь, — предупредил он, кладя руку на талию Холвила и беря его ладонь в свою. — Посмотрим, — шепнул Холвил, и они закружились. Музыка лилась из окна, скрипка пела о любви, фортепиано вторило ей переливами. Они танцевали на мощеной улице, под фонарями, вдвоем в целом мире, и это было прекраснее любого бала в королевских дворцах. Ришелье вел уверенно, сильно, но нежно. Холвил следовал за ним, чувствуя каждое движение, каждый поворот, и сердце его колотилось где-то в горле. — Неплохо для язычника, — прокомментировал Ришелье, делая очередной поворот. — Неплохо для кардинала, — парировал Холвил. — Откуда ты вообще умеешь танцевать? — Я много чего умею, — усмехнулся Ришелье. — Учился когда-то в молодости. Знаешь, что общего у всех танцев? — Что? — Возможность держать любимого человека в объятиях. Остальное — техника. Холвил засмеялся — счастливо, открыто, запрокидывая голову. — Ты невыносимый романтик, Арман. Под маской ледяного политика скрывается душа поэта. — Никому не говори, — шепнул Ришелье, наклоняясь и целуя его на ходу, не останавливая танца. — Репутация. — Твоя репутация давно в опасности из-за меня, — ответил Холвил, когда они оторвались друг от друга. — Все твои люди знают, что ты влюблен в мальчишку с вороном. — Пусть знают, — легко согласился Ришелье. — Мне нечего скрывать. — Даже от Ватикана? — Особенно от Ватикана. — Он крутанул Холвила так, что тот взвизгнул от неожиданности, и поймал обратно в объятия. — Пусть знают, что даже кардиналы могут быть счастливы. Может, это их чему-то научит. — Ты неисправим, — Холвил прижался к нему, кладя голову на грудь. Музыка стихла. Окно, из которого она лилась, закрылось, и на улице воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием и далеким стрекотом цикад. — Нам нужно идти, — сказал Ришелье, неохотно отпуская его. — Утро скоро. — Уже утро? — удивился Холвил, глядя на небо, которое действительно начинало светлеть на востоке. — Мы протанцевали всю ночь? — Похоже на то. Они пошли обратно к гостинице, рука в руке, по пустым улицам, под бледнеющими звездами. Парень устал, глаза слипались, но на губах играла счастливая улыбка. В номере, едва доползя до кровати, он рухнул на прохладные простыни и потянул Ришелье за собой. Кардинал лег рядом, обнял, прижал к себе. — Арман, — прошептал Холвил, уже проваливаясь в сон. — М? — Спасибо. За все. Ришелье улыбнулся в темноте, целуя его в висок. — Сладких снов, мой маленький колдун. — Угу… — Холвил уже почти спал, но вдруг прошептал: — «Никто за любовь никогда осуждать другого не должен…» — Это из Эдды? — тихо спросил Ришелье. — Угу… — Холвил вздохнул и окончательно провалился в сон. Мужчина посмотрел в потолок, улыбаясь своим мыслям. За окном начинался рассвет, золотя верхушки старых платанов. Где-то в Париже Рошфор и Камилла кормили Гамлета и Офелию, которые наверняка уже успели устроить небольшой погром в особняке. Где-то в будущем ждали новые дни, новые приключения, новые радости. Но это было потом. А сейчас — сейчас он просто лежал, обнимая самого дорогого человека в своей жизни, и слушал его ровное дыхание. — «Любовь да не будет непритворна», — прошептал он в тишину старую цитату из Писания, которую любил когда-то в юности. И добавил, глядя на спящего Холвила: — Но она есть. И это главное. Солнце медленно поднималось над Провансом, освещая лавандовые поля, и новый день обещал быть таким же прекрасным, как и все предыдущие. Потому что они были вместе. А это значило всё.